Текст книги "Воробей. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Дай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Ваше сиятельство, – поклонился в дверях купе проводник. – Поезд прибыл в конечный пункт маршрута.

– Спасибо, любезный, – дрожащим от волнения голосом, поблагодарил я. – Что это там за люди? Кого встречают?

– Вас-с, ваше сиятельство, – снова поклонился тот. – Начальник поезда еще с прошлой станции телеграфировал…

Вот оно что! Я и забыл о существовании в Сибири почтово-телеграфной мафии! Служащие имперской почты и телеграфисты зачастую заочно лучше друг друга знают, чем соседей по улице, на которой живут. Ну и, естественно, загодя сообщают друг другу о каких-либо значимых событиях. Например, о прибытии в столицу губернии вице-канцлера Российской Империи. А учитывая ползущие вперед паровоза слухи о грозном инспекторе, отправленном по провинциям с целью наказать непричастных и наградить невиновных, появляется вполне логичное объяснение этому пышному приему.

Настроение испортилось. Впечатление от встречи с любимым городом как-то потускнело. Свелось к обыденным уже по Санкт-Петербургу интригам. На языке даже какой-то горьковатый привкус появился. Будто летом ягоду рябины раскусил. И на сердце как-то потяжелело.

Вещи давно были собраны. Апанас с казаками постарались еще на последней перед Томском станции. Да и не мое это дело – чемоданы таскать. Придут специально назначенные люди, вынут из объемных ящиков мои пожитки, загрузят в телегу и доставят к месту, отведенному местным начальством под мое проживание. Мне перед выходом и оставалось только сунуть в карман заветный – который уже по счету – блокнот с заметками, да натянуть шляпу с перчатками.

Казаки уже у выхода. По конвойному протоколу двое из четырех сопровождающих должны выйти вперед меня. Оценить, так сказать, едрешкин корень, обстановку. Бред конечно. Какая, к дьяволу, обстановка⁈ Толпа там меня ждала. Море разнокалиберных голов и оркестр. И если там и есть террорист, то выявить его, вычислить среди тысяч обычных зевак, практически не реально. Так что: вдох – выдох, мысленно перекреститься, и шагнуть вперед.

Лето. Тепло. Солнце жарит, словно Томск не в Сибири находится, а где-нибудь в Египте. Но перрон в тени. Пассажирские платформы прикрыты сверху ажурной крышей. Но видно все отлично. Не кромешная тьма. Я вышел и взялся за поручень, чтоб не споткнуться невзначай при спуске, и замер. Потому что на Томском вокзале вдруг настала полная тишина. Замерли медные трубы, опустились палочки барабанщика, стихли вопли детей и окрики полицейских. Только трудяга – паровоз продолжал как-то приглушенно пыхать где-то впереди, но и он будто бы был частью этой тишины.

Мать моя – женщина! Что происходит?

– Герман Густавыч! Благодетель! – завопила вдруг в этой невероятной тиши какая-то тетка из толпы. – С возвращением домой!

– Ура, его высокопревосходительству! – зычно скомандовал незнакомый офицер в мундире полковника. И вся эта невероятная орда людей заорала так, словно неделю репетировала:

– Ура!

Да так, что в один миг уши заложило, а стекла в крыше над перронами тоненько задребезжали.

– Ура!

Все не унимался народ. А меня попустило. Дошло, наконец, что пришли сюда все эти люди не по наущению местных властей, а по зову сердца. И что мне тут рады. Что меня тут любят, и очень-очень рады видеть.

– Ура! – третий раз прогрохотала толпа, и тут только разглядел я людей, стоящих впереди, возле спуска из вагона. Заметно постарейшего, почти полностью седого уже Фризеля, какого-то незнакомого чиновника в мундире действительного статского советника – видимо нового Томского губернатора Андрея Петровича Супруненко. За их спинами возвышались две «башни»: огромный, медведеобразный Тецков и длинный, колонча, Цибульский. А дальше – лица, лица, лица. Незнакомые, знакомые смутно, хорошо знакомые. Множество драгоценных моему сердцу томичей.

Чайковский! Его сына, композитора Петра Ильича, я довольно часто в столице видел. Покровительствовал даже по мере сил. Средств подкидывал. Их семья, с тех пор, как Илья Петрович возглавил Томский железоделательный завод, не бедствовала. Жалование у отставного инженер-генерала-майора было многим министрам на зависть. Плюс еще проценты с доходов предприятия, как акционера. Иной год и до тридцати тысяч приносил. Гигантская по нынешним временам сумма.

Но одно дело здесь, и совсем другое – в Санкт-Петербурге. Все-таки столица – довольно дорогое место для жительства. То, что в Томске копейку стоит, в Питере – гривенник. Потому и от помощи начинающий композитор не отказывался. Понимал, что в моем к нему расположении, не так его талант виновен, как некие обязательства, связывающие меня с его батюшкой.

Восемьдесят лет в этом году Илье Петровичу в конце июля случилось. Многие в такие годы уже в развалин превращаются. Только и могут, что на солнышке сидеть, да былые подвиги вспоминать. Но, нет. Наш генерал не таков! Его энергии молодые завидуют. С завода сообщают, господин директор утро начинает с того, чтоб по цехам пробежаться. В каждую дырку заглянуть, да на лица рабочих взглянуть. А сколько он денег с акционеров на обеспечение достойной жизни работяг вытянул, не вышептать! Писали, в наш рабочий поселок при заводе даже иностранцы приезжали. Вроде как опыт перенимать.

От братьев Нобилей человек точно приезжал. Но это уже я в том виновен. Расписал шведам, как у нас все устроено, и какую мы с того отдачу имеем. Все же связано. Как человек живет, как отдыхает, так и работать будет. А о том, что на места новых рабочих, буде такие появляются, у нас конкурс до пяти человек на одно, и говорить излишне. Оно и так понятно. Так, как у нас, в Сибири нигде больше не зарабатывают. Даже с хваленых Асташьевских приисков люди приходят, сравнивают.

Гордость, опять же. Лидер Сибирской индустриализации. Рельсами, на нашем заводе выделанными, чуть не весь путь от Красноярска до Тюмени выложен. Есть у тебя в усадьбе топор? Так в трех хозяйствах из каждых пяти весь инструмент наше клеймо имеет. Сейчас вот узкоколейку до Шорских месторождений дотягивают. Чугун там давно уже варят. Но прежде чушки чугунные к навигации накапливали, и на баржах по Томи летом к заводу тянули. Теперь круглогодично сырье поставляться будет. Ну и людей попутно перевозить. С тех пор, как Государь концессии на Алтайские месторождения дозволил частным людям продавать, в Шории и на Алтае много чего по наоткрывалось. Чуйский тракт чуть ли не в шоссе превратился. Из Чуйской степи серебро и свинец везут. В Кош-Агаче, где я, помнится, церковь православную закладывал, центр торговли с Монголией выстроили. Со знаменитой Нижегородской ярмаркой конечно не сравнить, но торговые обороты каждый год удваиваются.

За прошлый год в отчете губернатора цифра в пять миллионов рублей серебром фигурировала. Реально сколько одному Господу ведомо. Купцы – они народ такой, своеобразный. Кто-то последние штаны продаст, чтоб кичиться потом своей небывалой оборотистостью, другой – копеечку к копеечке складывает, каждый рубль в лицо знает. Из такого сведения о его торговле выудить, только, наверное, жандармским дознавателям по силам.

Улалай в средних размеров городок превратился. Место удобное, хоть и чуть в стороне от тракта. Там уже только православных церквей штук пять имеется. И Южно-Алтайское гражданское правление. А еще больница и казармы казачьей дежурной смены. Томский городовой казачий полк крепко границу стережет, хотя в крепости, что мы в Чуйской степи начинали строить, давно уже в качестве гарнизона регулярные войска с пушками.

Все двигается, шебуршится, развивается. Из России в сытую и свободную Сибирь за последние пять лет чуть ли не миллион людей переселилось. Понятное дело, далеко не все они до Тоской губернии добрались. Многие раньше обосновались: в Тобольске, Тюмени, Омске. Но и Томску грех жаловаться. Население за десять лет удвоилось. Достижение? О, да! Это достижение, и я могу им гордиться.

А начиналось все, по большому счету, с механических мастерских и маленького железоделательного заводика, рабочих для которого мы от голодной смерти спасали. Датчане, привлеченные вдруг уехавшей с мужем в страшную Сибирь, принцессой Дагмар, потом уже были.

Одним из самых продаваемых продуктов, производящихся на моем Томском Механическом, как ни странно, стал простейший сепаратор на ручном приводе. Конструкцию мы честно у датчан подсмотрели, немного модернизировали и на рынок выдали. Теперь, считай, в каждой усадьбе сви собственные масло со сметаной делают. Вот железную дорогу по нормальному, с мостами, достроят, мы своим маслом половину Европы накормим. Вагон-холодильник тоже не слишком сложная штука. Простейший, понятное дело. С двойными, хорошо утепленными стенами, между которыми закладывается лед. Замороженную воду в пути подновлять придется, но это тоже дело не хитрое.

Чайковский! И ведь не сказать, что гигантского роста, а одним своим видом и сединами народ раздвигать умеет. Толпа перед Ильей Петровичем, как перед ледоколом, расступалась.

– Герман Густавович, – чуть приподнял он фуражку. – Весьма рад вас видеть.

– Взаимно, Илья Петрович. Взаимно!

А после, видимо посчитав, что официальная часть на том и закончена, вдруг шагнул ближе, и распахнул объятия. На которое я с удовольствием ответил.

* * *

Нынешний губернатор, Андрей Петрович Супруненко любезно выделил мне гостевые комнаты в своем доме. В том, что я построил, и которому был первым хозяином. Перед отъездом в столицу, продал строение Николаю Васильевичу Родзянко – назначенному исправлять обязанности губернатора Томской губернии. Пока я наместничал, Николай Васильевич в «Гостином дворе» ютился. Тоже, по своему, памятное место. И я там жил какое-то время.

В сожалению, Родзянко нас покинул. Слишком дотошным и ответственным господином оказался. Ну и, по своему, отважным. Знал ведь, что в пересыльной тюрьме свирепствует тиф, но все равно отправился туда с инспекцией. Не верил протежируемым мною докторам, что они делают все возможное. Сам решил убедиться. Ну и о том, что и сам заразился, никого в известность не поставил. Легкомысленное отношение к собственному здоровью выказал. Нет, я не в упрек. Пути Господа неисповедимы. По себе знаю. Коли начертано душе путь свой земной окончить, так тут хоть как за здоровьем следи, все одно помрешь. Назначил Он Герочке моему сосуд уступить пришлому из будущего, и как мы оба не сопротивлялись, так оно и вышло.

Грустно, конечно. Хорошим человеком Николай Васильевич был. Правильным. Все не верил, что мы, с помощью Фонда, в губернии почти полностью мздоимство победили. Искал. Докапывался. Чуть с полицейскими обыскивать Томскую контору Фонда не пришел. Впрочем, и пришел бы. Что бы изменилось? У Гинтара с отчетностью всегда полный порядок был.

Гинтар тоже умер. И неизвестно от чего. Просто потух, как свеча. Видно, выполнил все, что сам себе на жизнь назначил, и больше смысла бороться не нашел. Наследнику, тому нагловатому юноше, которого, помнится, ко мне представляться присылал, хорошее состояние оставил. Ежели наследник не дураком окажется, так еще гинтаровским внукам с правнуками останется.

Фондом в Томске теперь управлял один из многочисленного семейства Акуловых. Их тут много. Братья, кузены, племенники. Здоровенный семейный клан, в котором принято друг другу помогать. Этого вот в полугосударственную контору определили. Впрочем, люди его хвалят. Я ничего менять не стал. Хотя, мог, конечно.

Андрея Петровича, нынешнего губернатора, я еще по Главному управлению Западносибирского наместничества помню. Кем-то вроде чиновника по связям с Сибирским Военным округом был. Супруненко в СибВО дежурным штаб-офицером более пяти лет отслужил. Всю их военную кухню отлично знал. Что его побудило перевестись с военной службы на гражданскую – он не скрывал. Потолок. Полковник в тридцать пять лет – это практически предел. Генералами у нас в стране раньше пятидесяти не становятся. По гражданскому правлению таких установок нет. Я же стал в двадцать девять, на военные чины переводя, бригадным генералом. И даже не за заслуги. Просто, по знакомству. В Санкт-Петербурге статских советников больше, чем в иной губернии писарей. Отцовым друзьям-покровителям дать такой чин никакого труда не составило. А для Томска, я был большим начальником. Генералом!

Основное внимание Андрей Петрович уделял образованию. Все остальное, по его собственным словам, прямого вмешательства не требовало. А вот система образования в бурно растущем городе отставала.

– Летом шестьдесят шестого, – рассказывал губернатор. – Профессор географии из Лейпцига по фамилии Пешель, после победы при Садовой, одержанной прусской армией, написал в газете: «Народное образование имеет решающую роль в войне. Когда пруссаки побили австрийцев, то была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем».

– Вот как? – удивился я. – Мне доводилось слышать мнение, что фраза это имеет авторство самого Бисмарка.

– О, да, – засмеялся Андрей Петрович. – Железный канцлер с удовольствием ее цитирует при случае. Сам он не слишком горазд на афоризмы.

– Это только так кажется, – хмыкнул я, припоминая, как в будущем станут, к месту и нет, повсеместно цитировать высказывания создателя Германской Империи. – Быть может, кому-то и его афоризмы понравятся. К тому же, посмотрим, что он станет говорить теперь, когда войска рейха застряли в позиционных боях.

– В их газетах уже появляются осторожные намеки, что Бисмарк не поддерживал идею новой войны с Францией, но был вынужден поддаться давлению жаждущих новых наград и побед военных.

– Это они зря, – покачал я головой. Мне в дороге, по понятным причинам, иностранных изданий не попадалось. А вот в Томск, в гражданское правление, по заказу Андрея Петровича их доставляли. – Во время войны ссориться с военной партией – это, по меньшей мере, глупо. Мы, в правительстве, накануне грядущих для Державы испытаний, напротив сплотились, как никогда прежде.

– Турка пойдем бить? – деловито осведомился губернатор.

– С чего вы решили? – удивился я такой догадливости Супруненко.

– В Боснии и Герцеговине восстания, – любезно пояснил отставной полковник. – В «Инвалиде» опубликовано обращение. Православных воинов, желающих послужить делу освобождения балканских единоверцев, приглашают присоединиться к добровольческой армии, формирующейся в Сербии. Только, думается мне, долго в стороне стоять, у нас не выйдет. А ну как турок всю свою мощь на православных братьев двинет⁈ Сомнут ведь ребятушек. На что турки бестолковые, а воевать умеют. Мы же и научили…

– Все верно, – кивнул я. – И мы уже давно активно к войне готовимся. Было бы совсем прекрасно, если бы Англия в континентальную войну тоже влезла. Германцу их жалкие два полка особой погоды не сделают, а нам с турками проще договариваться потом будет.

– Ныне-то не самое лучшее время в большую войну вступать, – сокрушенно покачал головой Супруненко. – Слышали? В Коканде волнения. Доносят, что бунтовщики требуют на престол сына Худояр-Хана, изгнания из страны русских советников. Будто бы даже призывают к восстановлению ханства в прежних пределах. А это значит – вскорости и на наши гарнизоны нападения воспоследствуют.

– Мы весь Туркестан двумя полками завоевали, – отмахнулся я. – Не больше понадобится и чтоб этих бунтовщиков пересилить. Войну же с Турцией так просто не выиграть. Тут напрягаться придется.

– Это да, – легко согласился отставной военный. – Порту двумя полками к покорности не приведешь.

И засмеялся. А я с охотой поддержал. Война – дело совсем не смешное, но она только призраком стояла на горизонте. Только грозила издалека, как черная грозовая туча, которая то ли еще нагрянет, то ли нет – непонятно.

§6.5. Короткое сибирское лето

Осада Ходжента началась на исходе первой недели августа. За два дня до этого, в город прибыл бежавший от восставших кипчаков правитель Кокандского ханства, хан Худояр.

Еще в середине июля в Коканд прибыл новый русский посланник, Аркадий Августович Вейнберг, в сопровождении следующего в Кашгар генерала Скобелева и конвоя из двух десятков казаков. Два дня спустя стало известно, что мулла Исса-Аулие и наставник наследника престола Насреддин-бека, кипчак Абдкрахман, напрпавленные с войском против восставших киргизов, присоединились к мятежникам. И уже никого не удивило, что собственно и сам старший сын Худояр-хана, Насреддин, предводительствующий войсками в Андижане, объявил о своей поддержке повстанцев.

Бунт набирал обороты. К первым числам августа мятежникам уже подчинились города Ош, Наманган и Маргелан, а духовный лидер повстанцев призвал народ ханства к газавату против русских и их пособников. Вейнберг уже отправил гонца к генерал-лейтенанту Головачеву с просьбой о помощи, но всем в русском представительстве в Коканде было понятно: помощь не придет.

Когда бунтовщики подошли к столице ханства, половина ханского войска тут же перешла на их сторону. Вместе с их командиром – вторым сыном Худояра, Алим-беком. Оборонять город оказалось практически некому. Поэтому Худояр легко поддался уговорам русских бежать в Ходжент. И если из Коканда выходило войско в восемь тысяч сабель и при семи десятках пушек, богатый караван с казной и толпой придворных и чиновников, то в Ходжент прибыли только сам хан, русские послы и купцы, генерал Скобелев, казаки, и жалкая кучка ближайших служителей беглого хана. Казавшиеся самыми верными солдаты Худояра немедля присоединились к победоносной мятежной орде, не забыв прихватить казну.

Бегство властителя развязало бунтовщикам руки. Ханом был провозглашен Насреддин, который немедленно озвучил ближайшие свои цели: восстановление прежних границ государства. От Ак-Мечети до Пишкека. Что уже прямо затрагивало интересы империи в Туркестане. И что практически предопределило конец существованию Кокандского ханства как такового.

На встречу преследовавшим беглеца войскам мятежников выдвинулся русский батальон с несколькими пушками. Этой угрозы оказалось достаточно, чтоб дать отступающим из Коканда людям спокойно достичь Ходжента, но слишком мало, чтоб спасти других русских чиновников и солдат – отряды повстанцев вторгались в пределы империи повсеместно.

Сказать, что русская администрация была рада появлению такого «гостя», значит соврать. По бытующим в Туркестане обычаям, Худояру уже не было места среди живых. Но он был все еще нужен русским. Хотя бы в качестве символа. И генерал-губернатор Туркестана, генерал Кауфман распорядился переправить беглеца с остатками свиты, в Ташкент. Так что когда десятитысячное войско мятежников окружило город, Худояра в нем уже не было.

Все-таки телеграф – великое дело. Не будь его, как бы мы, в Томске, могли узнавать среднеазиатские события чуть ли не в тот же день, как они случались⁈

* * *

С Европой – понятно. Оттуда и прежде новости поступали достаточно оперативно. Не за считанные часы, конечно. Но все равно, довольно быстро.

На фронтах Центральной Европы наступило затишье. Французы, освоив опыт американской Гражданской войны, закопались в землю по самые макушки. Да так это у них удачно вышло, что даже – будем честны: превосходящая французские – артиллерия немцев их не особенно сильно беспокоила. Хваленая прусская армия больше не могла реализовать свое главное преимущество – организацию. Да, немцы хороши в маневре и натиске. Но там, где расчет строится на изматывание противника, на битву не солдат и пушек, а экономик, Германия всегда проигрывает.

Если конечно, за спиной у них нет огромного дружественно-нейтрального соседа, готового за вполне приемлемые деньги снабжать военную машину вермахта всем необходимым. И – да. В Санкт-Петербург прибыла группа германских «товарищей», на предмет договорится со мной об организации поставок. Их, по славам Вени, даже несколько удивило и разочаровало открытие того обстоятельства, что я не сижу в столице, их дожидаясь.

Ну, их тоже понять можно. Для их страны, война сейчас на первом месте. А для меня – решительно – нет. Плевать мне на их возню с высокой колокольни. И хотя я прекрасно понимал, что снабжение завязшей в позиционных боях армии может сделать меня баснословно богатым, тем не менее, даже демонстрировать заинтересованность не пожелал. Хотя бы уже для того, чтоб Асташеву было проще с ними торговаться.

Торг начался. И зная упертость отставного гусара, я предполагал, что результатом немцы будут крайне недовольны. Мне же оставалось только, посредством телеграфа, экс-полковника благословить, и пожелать всяческих успехов. Вмешиваться в дела торговые для графа и вице-канцлера Империи, мягко говоря: не комильфо. Так что, сами, господа, сами.

Мне же в Томске и без того было чем заняться. С самого утра я отправлялся куда-нибудь, на что-нибудь взглянуть своими глазами. Письма и фотографии – это конечно здорово, но личные впечатления, все-таки, важны. Ладно, на железоделательном заводе я в технологии полный ноль. Приехал, походил по цехам, посмотрел на людей, поговорил с инженерами и рабочими. Поел в рабочей столовой – убедился, что в этом отношении их никто не обижает. По поселку, здорово разросшемуся с момента моего последнего здесь пребывания, на коляске прокатился. Отужинал и переночевал в доме Чайковских, да и в Томск вернулся. Как раз до вечера еще на Механический успел заехать.

А вот Томский Механический меня поразил до глубины души. Во-первых, он оказался просто огроменным. Я-то его помню чуть ли не в виде двух сараев и пыхтящего под навесом паровика в тридцать лошадиных сил. А теперь предо мной предстало современное, по меркам девятнадцатого века, промышленное предприятие с огромными кирпичными цехами, тысячами работников и даже внутренней узкоколейкой, на которой и людей к местам работы развозили, и детали из цеха в цех перемещали.

Всюду, везде и чуть не на каждом рабочем месте, все, что было можно, было механизировано. Краны, подъемники, паровые молоты, гидропрессы, ручные тележки. В Сибири такой дефицит грамотных рабочих, что это хоть как-то нужно было компенсировать всевозможными приспособлениями.

В России с квалифицированными кадрами тоже беда, но не на столько, как здесь. Тем не менее, опыт получился показательным. И его стоило внедрять и на других моих заводах. Попросил заводских инженеров сделать чертежи устройств, и прислать мне в столицу. По готовым-то схемам всегда проще что-то делать, чем выдумывая очевидные «велосипеды» на ходу. А они здесь и отработали уже все. Все «детские болячки» исправили, все ошибки учли. Молодцы. Повелел премию отличившимся выписать. В размере месячного оклада каждому. Невеликие капиталы людям роздал, а приятное сделал. Внимание тоже чего-то, да стоит.

Попросил показать цех, где самый востребованный товар производится. А они вдруг задумались. Растерялись даже. Оказывается, не делают они ничего такого, что плохо продается. Несколько раз даже готовые чертежи и технологические карты другим производителям бесплатно передавали. Чтоб, значит, и ниша не пустовала, и свои ресурсы на это не тратить.

Но лидером конечно были паровые машины. Разные: большие и малые. Для промышленности, паровозов-пароходов, и мельниц. Для локомобилей и строительной технике на шасси локомобиля. Двигатели для всевозможных станков, от огромных, заводских, до малюсеньких, предназначенных для кустарных мастерских. Насосы, молотилки, паромешалки… Век пара властно шествовал по стране. Обменять кучку дров или мешок угля на силу пара хотели все.

По большому счету, Томский Механический можно было смело переименовывать. Во что-нибудь вроде «Томского Двигательного Завода». Шутка, конечно. Никто такими глупостями заниматься не собирался. Во-первых, век пара когда-нибудь закончится, и ТМЗ займется чем-нибудь более актуальным. ДВС, например. Или электродвигателями. Или вообще освоит полный цикл, и начнет производить автомобили. Тоже вариант, кстати.

Но пока о будущем никто и не задумывался. На площадке готовой продукции были выставлены десятки готовых образцов, и почти на каждом уже красовалась табличка «Продано».

Радостно мне было все это видеть. Изрядно добавляло оптимизма и веры в светлое будущее. Победа прогресса! Это, и пропади я вдруг с исторической сцены, так просто не сотрешь, не испоганишь. Это деньги, и кто бы ни стал этому всему хозяином, от прибыли он вряд ли откажется.

Рабочие жили в городе. Для холостых и иногородних, конечно, было устроено общежитие, но оно и на половину не заполнено было. Мастеровитых, да с приличным по томским меркам жалованием, мужичков быстро брали в оборот бойкие молодухи. А – ирония Судьбы – подавляющее большинство переселенцев из России имели в семье преобладание лиц женского пола. То есть, если у тебя пятеро сыновей, то ты вряд ли отправишься покорять Сибирь. А вот если пять дочерей, а тебе расскажут, что за Уралом острейший дефицит русских женщин, волей-неволей задумаешься о переезде. Тем более что в общинах пахотные земли распределялись по числу членов семьи мужского пола. И чем, спрашивается, обремененному толпой дочерей мужичку семью кормить?

Я же, еще десять лет назад ввел правило, что переселенцу выделяется по пять десятин на каждого члена семьи. Вне зависимости от пола и возраста. Ну и вызвал этим странный результат: если семья переезжала, в Сибирь теперь тащили всех, включая старых, больных и увечных. А я только радовался. Это только кажется, что старики и инвалиды бесполезные люди. Ничуть. А кто занимается ремеслами? Кто передает опыт поколений? Кто, в конце концов, присмотрит за детьми, пока взрослые в полях?

Цепная реакция. Рост благосостояния, да и общего числа рабочих в Томске, вызвал буйный расцвет сферы услуг. Вятка – ярко выраженный торговый город. Но и Томск не далеко ушел. А по количеству населения, так и давно перегнал. По данным Городской Думы, на начало текущего года в городе постоянно проживало около ста десяти тысяч человек! Утроение за десять лет! Я создал первый сибирский мегаполис!

Лавки, магазинчики, трактиры, кафе и рестораны. Цирюльни – как же без них. Шесть новых гостиниц – в столицу губернии прибывало до двенадцати тысяч гостей в год. Брусчатка и выдуманное мною покрытие уплотненным отсевом давно выплеснулись за пределы центральных улиц. Новый район, возникший вокруг Копеечного вокзала и депо, так и вовсе сразу строился с твердым дорожным покрытием. Асфальтом, как ни странно. Супруненко хвастал, что на добыче нефти уже больше артелей работает, чем на золотых приисках.

Кончается в губернии золото. Золотодобытчики уже начали в соседнюю, Красноярскую губернию, перебираться. Остаются пока только те, места добычи драгоценного металла которым подсказал я. То же Лебедевское месторождение может кормить еще очень и очень долго.

Впрочем, я, признаться, только рад был концу эпохи золотой лихорадки. Очень уж буйные люди – эти золотоискатели. Каждое окончание сезона в городах губернии знаменуется чередой дичайших выходок этих «товарищей». А прибытку от них чуть. Золото, и то в казну сразу отходит, а не в бюджете региона остается.

Здесь, в Томской губернии, теперь модно иначе миллионы зарабатывать. Бум разработки полезных ископаемых и промышленности. Уголь, железо, серебро и свинец. По новенькой железной дороге в Россию хлынет настоящая река богатств Сибири.

На наши, с бывшим окружным Каинским судьей, угольные копи не поехал. Далековато, да и чего я там не видел? Дыра в земле и каторжный острог рядом. За прошедшие годы тамошняя добыча если и претерпела модернизацию, то совсем незначительную.

А вот в торговый порт Томска, в Черемошники, выбрался. Очень уж Тецков с молодым Тюфиным завлекали. И отправились мы туда на поезде. Маленький такой составчик: маневровый паровозик, «утка», и пара обычных товарных вагонов, оборудованных сидениями. Оказывается, эта «электричка» ежедневно в порт и обратно работников возит. Расписание даже какое-то имеется. Все, как в высших домах Лондона, едрешкин корень.

Ну, что сказать⁈ Развернулись, конечно, в Черемошниках купцы не слабо. Четыре двусторонних широких причала с паровыми кранами. С дюжину огромных ангаров – складов. Все аккуратно, даже схема движения гужевого транспорта имеется. Лошадки, нескончаемым потоком, паровозиком, двигаются по обозначенной столбиками полосе на погрузку. А те, что груженые, отъезжают уже по другой линии. Никакой неразберихи и толчеи. Есть даже специальное причальное место, на котором труженики-пароходы от гари и копоти отмывают. Тецков уверил, что услуга эта входит в стоимость обслуживания. То есть, отдельно не оплачивается.

– Со всех окрестных сел мужиков с лошадьми собрали? – сбившись на пятом десятке при попытке посчитать подводы, спросил я.

– А черт его ведает, ваше высокопревосходительство, – беззаботно ответил Николай Наумович Тюфин. Я-то его запомнил молодым парнем с вечным румянцем на щеках. А он теперь превратился в дородного мужчину с бородищей до груди. Уверенного в себе и этого не скрывающего. – Это же Кухтеринские людишки. Бес его знает, где он их собирает. Мы только общее число называем, он и присылает.

– Развернулся, значит, ямщик?

– О! Еще как. Его «Компания по перевозке грузов» тут везде. И почту возят, и переселенцев доставляют, и зерно к пристаням. Сам Евграфка важным стал – на кривой козе не подъедешь…

– Транспортная компания, значит?

– Не только. У него и торговый дом имеется, и заводик какой-то строит. Таится только. Не говорит, что производить собрался.

– Пф, – фыркнул я. – Какой же это секрет? Он с полгода как, оборудование для спичечной фабрики покупал. Вот это и собрался производить.

– Вот хитрован, – засмеялся Николай. – Самый верный товар ведь выбрал. Мы из Ирбита спички коробками по весне вывозим, а к осени их уже в лавках и нет совсем. Думали увеличить закупки, а оно вона как оборачивается…

– Мне интересно только, где он сырье брать собирается, – улыбнулся я. – Ладно дерево – этого здесь полно. А Серу? А фосфор?

– Так на вашем, Герман Густавович, железном заводе и будет брать, – удивленно уставился на меня Тюфин. – Там же из угля это все как-то вытаскивают…

– Удивительно, – развел я руками. – Таких подробностей мне не сообщали.

Впрочем, я несколько кривил душой. Мне и самому было мало интересно, что там еще, в качестве сопутствующих товаров, на заводе выделывают. Мелькало что-то в разговорах, о том, что при коксовании угля масса каких-то химических веществ выделяется. Но и все на этом. Что же мне еще и формулы наизусть учить прикажете? Так у меня других, не менее важных дел полно.

У причалов как раз шла швартовка сразу пары толстопузых барж. Крепенький, и какой-то даже дерзкий с виду, пароходик уверенно и быстро запихал баржи в створ между причалами, и шустро ушлепал лопастями колес куда-то ниже по течению.