Текст книги "Воробей. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Дай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

К дворцу великого князя Александра подъехал уже в густых сумерках. Осень. Дни все короче и короче. Столчной думе пока еще не хватает средств на освещение всех улиц до одной, но на Невском и у Аничкового все сияет и переливается. Ветер. Промозгло, хотя дождя вроде бы и нет. Как нет и праздно гуляющей публики на проспекте. Добрый хозяин в такую погоду пса на улицу не выгонит, что уж говорить об изнеженных столичных жителях.

Казаки конвоя отдают мне честь, и я им с удовольствием киваю. Как равным. Как свой. Они меня знают и уважают, хоть эти вот конкретно и не из сибирских рот. В сумерках цвет околышей и полос на шароварах не видно, но думаю – или донцы, или терские.

Безликий дворцовый служащий проводит меня наверх. В ту самую двухэтажную многогранную, как стакан, библиотеку, где я много лет назад впервые увидел цесаревича Николая. Сбросил плащ на спинку дивана, и сел на тот самый стул у столика, на котором сидел и тогда. Сердце защемило от тоски. Ах если бы Никса пожил бы еще лет десять. Как же мне его не хватает!

Предаюсь воспоминаниям. Бережу, расшевеливаю душевную рану. Кривлюсь от боли не в сердце даже, в самой душе. И совершенно пропускаю из внимания момент, когда в помещение вбегает Александр.

– Что с вами, Герман Густавович? – о этот, гвардейский, акцент человека, для которого русский не совсем родной! У Николая был похожий. Но более мягкий что ли. Деликатный.

– Вы, Александр Александрович, – хриплю я, держась за сердце. – Сидели вон там. А здесь князь Мещерский…

– Сердце? У вас болит сердце?

– А там две прекрасных барышни…

– Эй! Кто там⁈ Доктора сюда. Быстро!

– А вон там – Лихтенштейнский.

– Сердце? Дьявол! Да ответьте же мне, наконец? Где болит?

– Душа болит, ваше высочество, – выдыхаю я, и пытаюсь встать. Сидя кланяться несподручно. Да и, признаться, не хочется мне кланяться. Не вижу я за этим большим, громоздким даже, человеком заслуг, за которые ему можно было бы выказывать уважение.

– Сидите уже, – толкнул меня в плечо регент империи. – Душа у него…

– Простите, ваше императорское высочество, – чувствуя, как по щеке ползет предательская слеза, выговорил я. – Припомнились дела давно минувших дней.

– Да-да. Я тоже его часто поминаю, – у Саши густой, на границе баса, баритон. И совершенно дурацкое, непривычное для уха питербуржца, оканье.

Князь отодвигает соседний стул, и садится рядом. Не так, чтою лицом к лицу. А рядом. Как сидят зрители в театре.

– Отменное было время, – гудит человек-гора. – Все молоды, и все живы…

– Да… Простите, ваше императорское высочество, – протолкнул застревающие в горле звуки я. – Давно здесь не был. Нахлынуло…

– Могли бы и почаще бывать, – укоряет регент. – Теперь-то особенно. Теперь-то это все на нас с вами.

– Простите…

– Да что вы заладили это «простите»⁈ – вдруг разозлился князь. – Словно бы я вас в чем-то виню…

– Да я упреждаю, – сам не ожидал от себя. А губы уже выболтали. – Вдруг будет за что, а вы уже.

– Ха-ха, – гулко, как из бочки, засмеялся великий князь. И тут же перешел на французский. Чувствовалось, что ему так гораздо проще подбирать нужные слова. – Шутник вы, Герман Густавович. Не удивлюсь, если брат вас и за это тоже ценил.

– Может быть, ваше императорское высочество, – киваю я. – Мы с Государем это никогда не обсуждали.

– О чем же вы говорили? – удивился регент. – Я знаю. Он ежедневно не менее двух часов вам уделял. Больше чем кому бы то ни было.

– Реформы, ваше императорское высочество, – пожал я плечами. – Мы говорили о том, что еще нужно изменить в империи, чтоб вывести ее на лидирующие позиции во всем мире. Составляли планы, выдумывали решения проблем. Обсуждали полезность того или иного изобретения… Его величество желал знать мое мнение, и я охотно им делился.

– Вот как? Мне Николай говорил, что вы единственный в Санкт-Петербурге вельможа, не страшащийся отставки. Еще сказал, что обещал вам принять ваше прошение об оставлении службы, если вы того пожелаете.

– Все верно, ваше императорское высочество.

– Незадолго до того как… Перед смертью, брат велел и мне принять на себя это обязательство.

– Вот как? – так удивился я, что даже о величании забыл. – Государь уточнял, в следствии чего может появиться такое мое желание? Ваше императорское высочество.

– Да-да, – Александр говорил на французском куда лучше, чем на русском. Единственное что, фразы иногда строил так, как это сделал бы немец. Не знаю как кому, а меня этот диссонанс буквально корежил.

В той, прошлой жизни, где история пошла немного иным путем, этот здоровяк должен был стать следующим, после Александра Второго, императором. Еще болтали, что Александр III был последним истинно русским царем. Последним, плохо говорящим на русском, истинно русским. Да. Умом Россию не понять…

– Он и это мне передал, – продолжил великий князь.

– Спасибо, ваше императорское высочество, – поклонился я.

– Я это делаю не для вас, – качнул лобастой головой Александр. – Это в память о брате. Вам должны были уже передать, что я недоволен вами…

Господи. Без пауз и каких-либо дипломатических вывертов. Просто так, он взял и перепрыгнул с одной темы на другую!

– Да, его императорское высочество, великий князь Владимир изволил поделиться.

– Он говорил за что?

– И снова – да, ваше императорское высочество. За то, что я принуждаю министров готовить страну к войне с Турцией.

– Именно! Именно, Герман Густавович. Готовите! И принуждаете. Интендантская служба в панике. В военных магазинах сверки запасов. На фабрики и заводы отправляются многочисленные заказы сверх бюджета военного ведомства. И все это совершенно открыто, никого не стесняясь. Что это, господин вице-канцлер? Уж не намереваетесь ли вы, ваше высокопревосходительство, самолично, по-английски, объявить султану войну?

– Я, ваше императорское высочество? – улыбнулся я. – Я, никак не могу этого сделать. А вот вам, ваше императорское высочество, боюсь не получится обойтись миром. И когда это все-таки произойдет, ваша империя, ваше императорское высочество, будет уже готова. В армии и флоте будет потребное количество припасов и оружия, а в казне запас на год войны.

– Так вы что же? Не верите, что у нас с Жомейни получится обойтись без войны?

– Я, ваше императорское высочество, искренне желаю вам с бароном всяческих успехов в этом непростом начинании, но полагаю, что восставшие сербы, черногорцы и болгары с вами не согласятся. И тогда нам, как оплоту православия придется идти на выручку единоверцам на Балканах.

* * *

– Но откуда такая уверенность? – вспыхнул регент. – Мы оказываем внушительную помощь повстанцам, и можем рассчитывать на их покорность нашей воле.

– Я, ваше императорское высочество, внимательно читаю сводки их императорского высочества, великого князя Владимира, – уверенно глядя в бычьи глаза князя, заявил я. – А кроме этого, прекрасно осведомлен об экономическом положении православных в Турции. Их так сильно придавили налогами и сборами, с такой жестокостью наказывают за малейшую провинность, относятся к ним с таким пренебрежением, что бунт был просто неминуем. Даже гибкую ветвь нельзя сгибать до бесконечности, ваше императорское высочество. Рано или поздно она сломается. Так и тут. Эти люди восстали против мусульман, и намерены идти до конца. Они прекрасно понимают, что сейчас султан пообещает все, что угодно. Но потом, когда внимание Великих Держав будет отвлечено на что-то иное, турки обязательно отомстят.

– Полагаете, договориться с лидерами восставших не получится?

– Убежден в этом, ваше императорское высочество. Вашими, ваше императорское высочество, усилиями войну можно несколько отодвинуть. Но никак не отменить.

– Неужели вы, Герман Густавович, не понимаете, что демонстративно готовясь к сражениям, вы эту войну приближаете? Представьте, как это выглядит⁈ Барон Жомейни пытается организовать международную конференцию, чтоб надавить на султана. Принудить того к существенным послаблениям для своих православных подданных. И в это же время наш Совет Министров демонстративно готовит империю к вторжению. Кто, после такого, станет воспринимать нас всерьез⁈

– А что в этом такого, ваше императорское высочество? – удивился я. – Мы все здравомыслящие люди, и способны сомневаться в желании турок урегулировать дело миром. Еще древние говорили: хочешь мира, готовься к войне. Мудрость не станет глупостью, если постареет на тысячи лет, ваше императорское высочество.

– Хорошо, – Александр поморщился, но не стал дальше спорить. – Пусть приготовления продолжаются. Но я запрещаю вам, господин первый министр, отдавать распоряжения о переводе части армии ближе к границам. Слышите? Запрещаю!

– Однако, ваше императорское высочество, ничего же страшного не произойдет, если всего одна дивизия будущей же весной расположится в окрестностях Одессы⁈ Одна дивизия, это далеко не вся армия…

– Вы, конечно, имеете в виду корпус вашего брата Морица? – снова поморщился ренент.

– Именно так, ваше императорское высочество.

– Я изучал отчеты о маневрах этого подразделения, – кивнул Александр. – И разговаривал с наблюдателями от Главного Штаба. Все они сходятся во мнениях, что корпус генерал-майора Лерхе просто ужасает. Огневая мощь целой армии, и какая-то фантастическая мобильность. Единственный минус войска нового строя – это совершенно возмутительная прожорливость касаемо боеприпасов. За неделю стрельб солдаты вашего брата сожгли больше патронов и снарядов, чем вся Туркестанская группа войск с момента своего образования.

– Это война будущего, ваше императорское высочество, – тихо и с грустью в голосе, выговорил я. – К этому уже идут и германская и французские армии. Еще полгода – год позиционной войны, и в войсках центральноевропейских держав появится все тоже самое, что в корпусе Морица.

– Это немыслимо, – отшатнулся князь. – Все войны в мире должны немедленно прекратиться, если на поля сражений выкатится такое количество дальнобойных пушек и этих ваших – пулеметов. Ни одна армия мира не в состоянии выстоять перед самим воплощением Смерти!

– И это тоже мы с вами, ваше императорское высочество, вскорости непременно увидим, – уверенно заявил я. – Французы уже сейчас активно закапываются в землю. Скоро, когда наступательный порыв немцев натолкнется на эшелонированную оборону, этим же самым займутся и германцы. И мы, вместе со всем остальным миром, увидим, что способны пережить солдаты.

– Нет-нет… – прошептал Бульдожка. – Вы ошибаетесь… Но я вам отчего-то верю. И это ужасно!

Я умолкаю, и смотрю на то, как лицо регента наливается кровью. В такие моменты Александр похож на готовящегося атаковать бычка, но я знаю, что он просто пытается подобрать слова. Что-то мне доказать. И не может.

– Пусть… – прохрипел, наконец, князь. – Пусть генерал Лерхе разместит своих людей подле Одессы. На случай… На всякий случай.

– Я передам ваше распоряжение военному министру, – кланяюсь я.

– И все-таки, сделайте эти ваши приготовления менее демонстративными, – приказывает регент. – И без того уже всем вокруг известно, что мы вооружаемся. В Берлине беспокоятся. Не смотря на наши заверения о нейтралитете.

– Как прикажете, ваше императорское высочество, – опять поклон. Не так-то это и просто – кланяться сидя. – Возможно, следует поставить наших германских друзей в известность, что наши интересы куда южнее их восточных границ⁈

Александр некоторое время пучит на меня свои бычьи глаза, и вдруг меняет тему.

– Поездки эти еще ваши, – выговаривает он на русском.

– Что не так, ваше императорское высочество?

– Газеты только и знают, что сообщать о ваших деяниях, – вновь поморщился регент. – Какое издание не возьми, всюду этот Лерхе. Вице-канцлер то. Первый министр сё. Будто во всей империи нет никого главнее…

– Им нужно указывать, ваше императорское высочество, – я аж похолодел. Вот она – главная причина недовольства великого князя. Он обеспокоен моей растущей популярностью. Пусть, читать печатные тексты способно едва ли десять процентов населения страны, но и без газет новости распространяются со скоростью лесного пожара. – Прежде, при его императорском величестве, Николае Втором, мы направляли таланты борзописцев в нужном направлении. Теперь же этим никто не занят. Я приму меры с тем, чтоб исправить это положение. Подданные должны иметь всесторонние сведения о неустанной заботе Регентского Совета.

– Да-да, – все еще с легкой хрипотцой в голосе соглашается Александр. – Примите меры. Ни к чему это… Выделение одного министра среди всех прочих.

– Будет исполнено, ваше императорское высочество.

– Еще, злые люди болтают, будто вы всю торговлю с Германией под себя подмяли, – вдруг воодушевился регент. – Жалуются на вас, Герман Густавович.

– Поставки в армию Германской Империи делаются сотнями независимых производителей, ваше императорское высочество. Все согласно Закону и Уложениям. То же, что касается наших с Надеждой Ивановной предприятий, так мы готовы выдержать любую, даже самую предвзятую инспекцию.

– Но-но, – погрозил мне пальцем Бульдожка. – Не нужно мне это вот… Я отлично знаю, что к вам не придраться. И если вы поступили именно так, значит, на то право имеете. Примите за дружественное предупреждение, а не в качестве упрека. Всем не угодишь. Но найдите уже способ, как заткнуть эти злые языки. Нам сейчас только собачьей свары не хватает.

– Ежели вы, ваше императорское высочество, назовете мне имена этих злых языков, так я всенепременно…

– Но-но, – снова привел в действие палец регент. – Вы и сами знаете, кто они. Не стройте из себя оскорбленную невинность.

– Как прикажете, ваше императорское высочество, – я встал, и тут же согнул спину в глубочайшем поклоне. Так глубоко, как только смог. И уж куда сильнее, чем даже крестьяне, кланяются своему барину.

– Ну что вы, Герман Густавович, – стушевался князь. – Что вы? Зачем же… Идите уже. Идите. Рад был вас видеть…

Но я не стал разгибаться, пока не услышал удаляющиеся шаги молодого правителя страны. Если уж решил наглядно продемонстрировать свое подчиненное положение, делать это нужно было до конца. Или до отставки…

Всю дорогу до дома обдумывал состоявшийся с Александром разговор. Примерял его к себе, как одежду. Пытался рассмотреть за словами и выражениями лиц смыслы. В общем, ерундой маялся. Но одного не отнять – путь показался чудесно коротким. Уже во дворе своего особняка решил: будь что будет. Снимут с должности – не заплачу. В России еще много что нужно изменить, чтоб привести страну в более или менее приличный вид, но почему опять я-то этим должен заниматься? Толчок, или даже – хороший такой пинок для развития мы с Николаем Отечеству уже дали. Теперь это движение не остановить. Значит, и мое непосредственное участие уже как бы и не требуется.

Принял решение, и даже как-то легче стало. Пропало это чувство – будто ты скаковая лошадь, и кроме тебя никто больше не вывезет. Груз этот огромный с плеч рухнул. Плечи даже как-то расслабились, развернулись.

И люди, которые за мной пошли, не пропадут. Дельные чиновники и без меня карьеру сделают. Инженеров и изобретателей я все равно на свои средства содержал, никак не на государственные. Так я от них и не намеревался отказываться. Это же как с тем телефоном – кому как не мне знать в какую именно сторону прогресс в будущем вывернет. И от каждого прорыва, от каждого опередившего время изобретения можно свою прибыль получить. Просто никто еще перспективность не видит, а я знаю!

Вот явились ко мне весной два инженера – Шнайдер и Баг. Достойные, интересные люди. Предлагали передать стране технологию создания концентрированных кислот. Я не взял. Предложил самим производство создать и развивать. Богатеть. Они спорить кинулись, уверять, что если эти химические соединения не для государства, то и потребности в них нету. Вот вроде умные, образованные даже люди. А такие наивные. Я – не специалист в этой области – и то сходу десяток направлений, где кислоты используются назвал. И выделка взрывчатых веществ там было совсем не на первом месте. Даже не в первой десятке.

Так и что? За несколько дней до той памятной аудиенции в Аничковом дворце стало мне известно, что Шнайдер с Багом начали-таки строительство химического завода. Здесь, рядом со столицей. За Нарвской заставой, у деревеньки Тентелеевки. Молодцы же.

А ведь мог и сам взяться. Этих же двоих инженерами нанять, и самому все построить и запустить. Но – зачем? Денег у нас с Наденькой не на одну жизнь хватит. Детям есть что оставить, а всех денег в мире не заработать. Эти же, двое изобретателей, теперь на самих себя работать станут так, как никогда бы не стали на нанимателя. И технологии отработают, и еще что-нибудь нужное откроют. Рабочие места, опять же…

На службу поехал умиротворенным. Спокойным и благостным. Дома все хорошо, супруга и детки в здравии. А что службы могу лишиться, так нам, русским, порой важнее с кем работать, чем где. Я и сам такой, и детей так воспитываю. Не лежит у меня сердце к этому бардаку с Регенским Советом. У семи нянек дите без глазу – народ мудр, зря не скажет. Так и тут. Правящая фамилия пытается, конечно, но как-то… кто в лес, кто по дрова. Слишком все привыкли, что окончательные решения за кем-то одним всегда были. Коллективно ни к чему хорошему прийти не могут.

А я – тоже хорош. Нет чтоб затаиться, переждать сложное время, дождаться восшествия на престол Александра Третьего. Потом только продолжать баламутить общество. Так нет! Словно горело у меня в одном месте, чесалось. Требовалось прямо немедленно, сию секунду запустить в жизнь подготавливаемые еще с Никсой реформы.

И чего добился? Регент не понимает, что я делаю, министры в недоумении, газеты в восторге, и один я – впереди на белом коне. Как дурак.

В общем, вместо привычной моим подчиненным напряженной работы, весь день занимался самокопанием. Анализировал, вспоминал, выискивал ошибки. Но как-то вяло. Меланхолично. Напало вдруг на меня этакое душевное успокоение. Гармония, я бы даже сказал.

Прошлое не вернешь и не изменишь. Спорное, конечно, утверждение. Особенно учитывая мой личный опыт с попаданием на сто пятьдесят лет назад. Но тем не менее. Сделанного не воротишь. Оставалось только принять, и сделать выводы.

Кстати, мой прогноз по активности Японии в регионе тоже оказался несколько неточным. Может быть нам, Российскую империю, это практически не коснулось, но примета была более чем показательна.

Прибыли сведения из столицы Японии, а потом еще раз подтвердились со стороны Китая. С Кореей у нас дипломатических отношений не было – страна продолжала пребывать в добровольной изоляции от «варварских» соседей.

Еще двадцатого сентября японская канонерская лодка «Унъё», под командованием Иноуэ Ёсики, вошла в прибрежные воды острова Канхвадо. Естественно, без разрешения корейской стороны. Учитывая, что остров располагается в непосредственной близости от Сеула, корейской столицы, и уже служил местом ожесточенных столкновений между войсками корейских и иностранных сил, разрешение японцами вряд ли было бы получено.

В шестьдесят шестом Канчвадо был на некоторое время занят солдатами французской экспедиции, а в семьдесят первом – американцами. И каждый раз попытки создать плацдарм для атаки столицы воспринимались корейцами очень болезненно.

Официально, этот японский корабль был направлен к берегам полуостровного государства для обследования вод Желтого моря. В реальности же все региональные державы понимали, что островитянам просто нужен повод для давления на корейское правительство.

Двадцатого сентября судно подошло к южной части острова. Капитан лодки отправил на шлюпках два десятка матросов «для пополнения запасов питьевой воды» к форту Чхочжиджин. Но, когда шлюпки приблизились к укреплению, корейская артиллерия открыла огонь, к счастью для японцев, оказавшийся неэффективным. Канонерка от обстрела не пострадала, однако ответила огнем, и уничтожила корейскую батарею. После этого капитан Иноуэ высадил десант на другом острове – Ёнджондо. Расположенное там поселение было полностью уничтожено, более трех десятков местных жителей было убито, шестнадцать человек взято в плен. Кроме того, были захвачены пушки расположенных на острове батарей.

Спустя неделю «Унъё» невредимой вернулась в Нагасаки. Восточный дракон впервые показал зубки, но Великим державам было плевать. Все помыслы ведущих мировых игроков в ту осень было приковано к Центральной Европе, где Германия предприняла последнее, перед зимним затишьем, наступление на севере Франции. В сражениях октября участвовало более полумиллиона солдат с обеих сторон, и рекордное для всей военной истории количество пушек. Мир замер в ожидании развязки этой драмы.

§6.9. Зимние экзамены

Петр Александрович Черевин получил образование в «Школе гвардейских прапорщиков и кавалерийских офицеров», из которой был выпущен в первой декаде июня пятьдесят пятого. Так что успел, сразу по прибытию в армию, поучаствовать в завершающих сражениях Крымской войны. А так как службу он начал в элитном лейб-гвардии Кавалергардском полку, где хочешь – не хочешь, а обзаведешься знакомствами с потомками известных фамилий, то и дальнейшая его карьера, была, можно сказать, предопределена.

Восемь лет спустя, двадцати шестилетний Черевин, уже в чине майора, уже воевал на Кавказе, командуя первым батальоном Севастопольского полка. И считался одним из специалистов по контр партизанским действиям. Ну и отъявленным сорвиголовой.

Что не означало отсутствия у бравого офицера здравого смысла. Война на Кавказе приближалась к концу, и деятельному человеку следовало заранее приготовить себе следующее место службы. Благо, имея в хороших знакомцах генерал-губернатора мятежного Виленского края Михаила Николаевича Муравьева, это было не сложно. Тем более, что в охваченном волнениями регионе тоже были свои «партизаны».

Не удивительно, что жесткий, местами даже – жестокий, Муравьев высоко оценил заслуги Черевина. Поначалу Петра Александровича назначили чиновником для особых поручений, а потом и заместителем генерал-губернатора по гражданской части. По большому счету, Черевин стал при Муравьеве кем-то вроде «начальника штаба по гражданской части», как шутил сам Петр. И конечно, не простаивали без дела и иные его навыки. При подавлении восстания поляков на северо-западе, молодой офицер подтвердил репутацию отважного, инициативного и умного офицера.

Тем не менее, пребывая как бы в тени своего именитого покровителя, на Черевина распространялось и отношение к нему со стороны противников жестокого Муравьева. Не смотря на заслуги, ни чинов ни наград за «виленские дела» подполковник не получил.

В шестьдесят четвертом покровителя Черевина уволили от должности, и он сам поспешил оставить пост. И до шестьдесят шестого года Дмитрий Александрович что называется «состоял по Военному министерству». То есть, был в кадровом резерве.

Все изменилось, когда Каракозову пришло в голову совершить покушение на императора Александра Второго. Пули прошли мимо, злодей был схвачен, и была немедленно организованна Следственная комиссия, которую возглавил Михаил Николаевич Муравьев. Естественно, в состав комиссии немедленно был включен Петр Черевин в качестве секретаря.

«Секретарь» лично принимал участие в арестах членов кружка Худякова-Ишутина, активно участвовал в допросах. Усердие и внимание к деталям полковника Черевина не прошли мимо внимания государя, и уже в следующем году Петр Александрович получил звание флигель-адъютанта Свиты его императорского величества. А в шестьдесят девятом, уже Николай назначил полковника Черевина командиром новообразованного Собственного ЕИВ конвоя. Теперь Петру Александровичу подчинялись все четыре казачьих эскадрона, и он отвечал за безопасность первых лиц государства.

– Почему вы так со мной поступаете, Герман Густавович? – поинтересовался полковник. – Чем я вас прогневил?

Я, при всем уважении к выдающемуся офицеру, был несколько не в настроении играть в угадайку. Полковник поймал меня буквально в дверях зала Совета Министров, в котором с минуты на минуту должно было начаться заседание посвященное образованию в империи. Доклад готовили несколько специалистов министерства образования, и выводы, которые они сделали, хоть и не выглядели совсем уж ужасающе, тем не менее, заставляли задуматься.

– Что не так, дражайший Петр Александрович? – протягивая руку для приветствия, улыбнулся я. – Чем я опять провинился?

– Осмелюсь спросить, ваше высокопревосходительство, – пожимая руку, поинтересовался Черевин. – Револьвер? Вы его все так же всюду с собой носите?

– Обычно, да, – дернул я плечом. – Вы же знаете: я вполне им управляюсь, чтоб не выстрелить ненароком.

– Так я и не об этом, Герман Густавович. Мне докладывали, о том, как вы гвардейских офицеров оконфузили своей призовой стрельбой. Однако же, ваше сиятельство. Побойтесь Бога! Зачем же к охраняемым особам с оружием-то? И в Зимний, и в Мраморный, и в Аничков… Конвойные-то казачки поперек вам ничего сказать не могут, смущаются только. А вы и пользуетесь.

– Да, виновен, – смутился я. – Теперь стану на внешнем охранении оружие оставлять. Сам-то я с револьвером так сросся, что и веса его не чувствую. Словно продолжение меня уже. Иной раз и забываю о том, что он у меня с собой.

– Так я велю вам напоминать, – широко разулыбался начальник Собственного ЕИВ Конвоя. – Если снова запамятуете, так казачки скажут. Со всем уважением…

– Это понятно, – поморщился я. Припомнил, сколько было скандалов, когда специальным указом было запрещено личное холодное оружие в присутствии членов императорской фамилии. Включая церемониальное. Гражданские чиновники еще ладно. Железная зубочистка, которую они с парадным мундиром прежде должны были носить, и оружием-то назвать стыдно. А вот армейские и гвардейские офицеры – эти возмутились. Понятно, что у солдат и офицеров, пребывающих при исполнении служебных обязанностей, никто сабли отбирать не собирался. Но ведь раньше и на высочайшую аудиенцию с палашами являлись. Согласно Устава, положено. Кое как смогли страсти утихомирить. А тут я со своим «кольтом». Некрасиво могло выйти, прознай ярые борцы за права офицерства о моей оплошности, все началось бы сызнова.

– И еще, Герман Густавович, – торопливо добавил Черевин, увидев, что я собрался войти уже в зал. – Его императорское величество, государь Николай Второй самолично изволил подписать положение об охраняемых Конвоем лицах. И уж вы, коли выслужили чины высокие, так уж извольте повеление Государя нашего исполнять.

– Так я вроде…

– Давеча вы в Аничков уехали, конвой не то что не уведомив, а и полагающееся вашему чину сопровождение не взяв. А если бы случилось что? В Одессе вон террористы Союз какой-то организовали, и смерть лютую царским сатрапам пообещали. А вы, ваше высокопревосходительство, всем сатрапам начальник. С вас и начнут.

– Спасибо, – скривился я. – Порадовали, Петр Александрович.

– А уж вы-то меня как, – не растерялся Черевин. – Видный же вельможа. Государь на вас во всем полагался. Выделял среди прочих. А ведете себя, как легкомысленный гимназист.

– Все-все, – поднял я руки, и засмеялся. – Обещаю исправиться. Теперь по столице обязуюсь передвигаться только в составе большой и хорошо вооруженной группы.

– Смеетесь все? – покачал головой полковник. – Дайте, Герман Густавович, уже мне выполнять свою работу! Я ведь не прошу чего-то непотребного⁈ К вам ведь и люди на прием приходят… всякие. Я понимаю: каждого прежде не проверишь, а господ в высоких чинах на предмет бомбы или револьвера не обыщешь. Но нужно же как-то… поберечься. Не меня ради. Отнюдь. Ради Отчизны.

Снова, в миллионный раз резануло по ушам таким вольным использованием громких слов. Но теперь так все говорят. И, что удивительно – думают. Каждый задрипаный помещик не на диване валяется в лени и неге, а о нуждах Державы размышляет. Мы же, министры и воинские начальники, только тем и промышляем, что о государстве заботимся. В непрестанных трудах… м-м-м-да.

Но Черевин был прав. Я действительно до той поры игнорировал конвой. Искренне считал, что моей личной безопасности никто не угрожает. Ну кому, скажите, сдался обычный в общем-то, ординарный чиновник? Да таких, как я по столичным присутственным местам не одна тысяча обретается. Всех не перестреляешь и не взорвешь.

Но поберечься действительно стоило. Сводки из ведомства князя Владимира показывали общую картину, и она мне совершенно не нравилась. Тут и там в империи возникали всевозможные организации социалистического толка. Кто-то ограничивался чтением запрещенной литературы и жаркими спорами о модели будущего «общества человека созидательного труда». Иные создавали подпольные лаборатории, в которых по-своему талантливые химики варили взрывчатые вещества. И тех и этих с каждым годом становилось все больше и больше, не смотря на все усилия внутренней стражи империи. Революционеров ловили, высылали из страны, или заключали под стражу. Иных, особенно рьяных даже казнили. Но на их место всегда находился десяток новых безумцев.

На заседание явился не то чтоб в расстроенных чувствах, но несколько в отстраненном состоянии. Так что начало доклада об общем образовании подданных в России, совершенно безответственно прослушал. Благо текст я уже успел изучить, и даже приготовил дополнительные вопросы докладчикам. Ну и предложения для остальных, причастных, министерств.

Итак, прочесть печатный текст, сосчитать деньги, или накарябать свое имя – этакий шаблон условно грамотного человека в России – могло приблизительно девять с половиной процента взрослого населения. Среди крестьян и горожан с низким уровнем дохода эта цифра не превышала полтора процента. Было принято за аксиому, что все поголовно дворяне старше десяти лет – грамотны. Кроме того, уровень образования сильно отличался в городах. Особенно в крупных. Восемьдесят два в Москве, и семьдесят восемь процентов в Санкт-Петербурге горожан объявили себя грамотными.

Удивительно, но примерно так же обстояли дела в тех населенных пунктах, где имелись крупные производства. Сказывалось повсеместное использование сложной техники и устройств, с которыми не зная элементарно цифр и букв, и работать-то невозможно. Ну и практически при всех сколько-нибудь серьезных фабриках и заводах собственниками были образованы школы для рабочих и членов их семей. Привезти откуда-то готового мастера не представляется возможным. Промышленникам приходилось медленно, но верно выращивать себе квалифицированные кадры самостоятельно.

Радовало, что уровень индустриального развития страны неустанно повышался. Численность работников на сложных производствах удваивалась каждые три года. Иначе хоть как-то прикинуть рост пресловутого ВВП было невозможно. Но даже таким путем выходило, что наша экономика растет не менее тридцати процентов в год. Гигантская, почти невозможная для двадцатого – двадцать первого веков цифра.