Текст книги "Странник века"

Автор книги: Андрес Неуман Андрес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Через некоторое время к ним беззвучно подошла Эльза. Она кивком поздоровалась с Хансом, напомнила Софи о позднем часе и что-то прошептала ей в самое ухо. Софи кивнула и взяла Эльзу за локоть. Позволив Хансу поцеловать себе руку, она тут же забрала ее обратно. А затем, с выражением крайней деловитости на лице (с тем неотразимым выражением, подумал Ханс, с которым всегда возвращалась в реальный мир), пожелала ему доброй ночи. Завтра мы увидимся? спросила она. Да, конечно, воскликнул он, ведь завтра Салон. Нет, уже на ходу бросила ему Софи, я не о Салоне: после Салона, именно здесь. Ханс, не задумываясь, кивнул.

Кто-то похлопал его по спине.

Где же мой бокал? насмешливо спросил Альваро, я его уже битый час дожидаюсь!

Мы давно этого дожидаемся, вы правы, говорил Ханс, но, коль скоро исчезнут границы и будут унифицированы таможни, зачем тогда понадобится единый центр? Я за объединение, но не за централизацию. Как вы наивны, ответил профессор Миттер, это же утопия, в особенности для такой раздробленной нации, как наша. Как раз наоборот, профессор, возразил Ханс, традиция децентрализации способствует федерализму, подумайте сами: ведь можно будет ввести единые законы и придерживаться единой политики без необходимости подчиняться друг другу. Небольшая уступка регионов, возразил профессор Миттер, если это вообще уступка, есть мизерное неудобство, которое ведет ко благу всего нашего общего отечества. Ныне все говорят об объединении отечества, вздохнул Ханс, Германия переполнилась патриотами. Забавно, что процесс объединения начали не наши патриоты, а французские захватчики, так что on est patriote ou pas[64]64
  Либо мы патриоты, либо нет (фр.).


[Закрыть], профессор! Друзья, вмешался Альваро, если вы позволите мне высказать свое мнение о вашей стране (но господин Уркио, возразила Софи, это и ваша страна тоже!), ну да, в определенном смысле так и есть, одним словом, я хотел сказать, что согласен с Хансом, потому что с нашей страной, простите, с Испанией, судьба тоже проделывала подобные штуки. Например, сколько бы ни бесил этот факт наших грандов, но, будь Испания более централизованной, Жозеф Бонапарт захватил бы ее с легкостью, понимаете? (если честно, то не совсем, ответил профессор Миттер), ну конечно! как раз автономия провинций и спасла нас от поражения, то есть основную роль сыграл тот факт, что единого фронта не было, а было великое множество фронтов. Все провинции сражались за общую территорию, но каждый делал это практически самостоятельно. Одним словом, именно склонность испанцев к федерализму обеспечила спасение национального суверенитета страны. Парадокс? Не знаю.

А я бы все-таки настоятельно рекомендовал, кашлянув и подняв указательный палец, сказал господин Левин, не столько печься о торжестве национального духа, о лидерстве Пруссии или о той или иной парламентской реформе, кхм, сколько о полной унификации всех таможен, потому что в таком случае все остальные вопросы разрешились бы гораздо быстрее. Таможня и коммерция, господа, – вот что главное. Господин Левин, изумленно проговорил профессор Миттер, снимая очки, чтобы лучше видеть оппонента, вы действительно сводите весь национальный конфликт к чисто меркантильной проблематике? Господин Левин помолчал, глядя в пол, кивнул и почти беззвучно согласился: Да.

Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, сказал Ханс, что Германия, как и другие страны, живет несбыточными мечтами, и это всем уже надоело. Безвременно почившая Священная империя, бунтарство Лютера, перешедшее в ортодоксию (это вы так считаете! возмущенно взвился профессор Миттер), извините, но это правда, наше предательство по отношению к Наполеону, йенская утопия и так далее и тому подобное. Не знаю, что еще нас ждет впереди, это неважно. У меня сложилось впечатление, будто для написания истории нам необходимо чувство вины. Только тогда у нас что-то получается.

Каждый раз и все чаще и чаще, беря слово для защиты идеи, в которую верил и сам, Ханс чувствовал, что делает это ради единственной цели – Софи. Он спорил с таким жаром не только из тщеславия полемиста, присущего ему, без всякого сомнения, в избытке, или не столько из-за него, сколько из-за того, что Софи с ним соглашалась. И каждый раз, открывая рот, он чувствовал, что своими аргументами укрепляет это согласие и подталкивает его к какому-то пока неведомому будущему.

Руди начал то и дело появляться в зеркале. Он поступал так не совсем осознанно, поскольку вряд ли что-нибудь могло встревожить его по-настоящему (ведь он был Вильдерхаусом), скорее инстинктивно, как стражник при виде непрошеного гостя. Временами он бросал взгляд в круглое зеркало напротив камина, и хотя не успевал засечь тот момент, когда Ханс и Софи смотрели друг на друга, как не успевает бильярдный шар долететь до двух других в момент их столкновения, но уже понимал, с кем ему не следует соглашаться в спорах и в какую сторону должны быть направлены его собственные речи. Конечно, у него была своя, особая манера высказываться, не похожая ни на усыпляющее занудство академиков, ни на претенциозные речи педантов. Он не приводил доводов в пользу той или иной идеи, ведь доводы уязвимы и их всегда можно разбить. Нет, он высказывался самым знакомым ему способом, тем, в котором ему не было равных, а именно – с высоты своего положения. Он был тем, кем был. Руди Вильдерхаусом. Но, боже, почему ему временами становилось так страшно?

Решив воспользоваться наступившим в гостиной задумчивым молчанием, Руди сделал ставку. Возможно, фишек в этой игре у него было не так уж много, зато все солидного достоинства. Ими он и воспользовался. Речь шла не о том, чтобы вносить какие-то нюансы, а о том, чтобы одним решительным приемом рассеять все прочие. А уж в приемах он точно знал больше толку, чем кто-либо из присутствующих: ведь он был на них воспитан. Руди воспользовался паузой, сбившей накал дискуссии, для того, чтобы приблизить обычное свое краткое свидание с господином Готлибом в его кабинете. Торжественно встав и дождавшись, когда его тело распрямится во весь свой могучий рост, он одернул жилет и произнес с самой отработанной из своих интонаций: Политика, политика! честно говоря, подобные споры не вызывают во мне особого сочувствия. Они, мягко говоря, и оскомину могут набить, поскольку банальны по самой своей сути. Ну разве зависят наши чаяния и наше счастье от того, что думает какой-нибудь канцлер или предлагает какой-нибудь министр? Впрочем, как бы там ни было, милостивые дамы и господа, мне пора возвращаться к делам. Вечер был, как всегда, чрезвычайно приятным и в высшей степени познавательным. Господин Готлиб, если вы желаете, то перед моим уходом…

Господин Готлиб мгновенно навострил усы, подхватил Руди под руку и повел его в свой кабинет на рюмку коньяку. Ханс видел, что оба уже повернулись к нему спиной, но так и не нашел достойного ответа или едкого комментария. И тогда, возможно впервые, он подумал, что Руди Вильдерхаус куда хитрее, чем выглядел до сих пор. Хансу захотелось сбежать на балкон или в туалетную комнату. Но тут ему на помощь пришел Альваро.

Руди уже приближался к двери. Альваро закинул ногу на ногу, откашлялся и произнес: Простите, господин Вильдерхаус. Руди обернулся и бросил на Альваро рассеянный взгляд. Простите, господин Вильдерхаус, повторил Альваро с улыбкой, но мы повели себя невежливо, проигнорировав ваш интересный вопрос. Вы спросили, зависят ли чаяния людей, их счастье от решений какого-нибудь политика. Позвольте дать вам банальный, если угодно, ответ: если не имеешь хотя бы тысячу гектаров земли, то да, зависят.

Господин Готлиб вскоре вернулся, сел и стал возиться со своей трубкой, в то время как профессор Миттер уже обсуждал с Хансом тему религиозности. Профессор соглашался, что Реставрация привела к избытку ее публичных проявлений, но полагал, что дело можно исправить, если вернуться к разоблачающим истокам Реформации. Ханс говорил о том, что Европа упустила выгоднейший шанс развить систему светского образования. (При слове «светского» Ханс посмотрел на господина Готлиба и набожно ссутулил плечи, как бы произнося «благочестивого». Софи отвернулась, чтобы скрыть улыбку: Ханс явно ее передразнивал.) Не вижу в этом ничего странного, говорил профессор Миттер, имея в виду репрессии Бонапарта против религий. В этом самом городе, еще в те времена, когда были молоды мои родители, проживало большое количество протестантов, и у них была своя Высокая церковь. Богослужения в ней прекратились, когда по вине фанатика-князя лютеранам пришлось покинуть Вандернбург. Здесь происходило то же самое, что и в Мюнхене: народ начинал бесчинствовать, как только в Святую пятницу раздавались колокола протестантов. Дорогой профессор, возразил господин Готлиб, извините, но вы знаете, что бывало и наоборот. Бог свидетель, я глубоко сожалею о том, что произошло с вашими почтенными родителями, но не будем забывать, что и мы, католики, терпели притеснения. Кхм, вмешался господин Левин, если уж говорить о притеснениях, то имело бы смысл сказать, что сыновья Моисеевы… Господа, улыбнулась Софи, украдкой глянув на Ханса, согласимся, что мы все взаимно притесняли друг друга. Кто хочет пирожного?

Теперь в Вандернбурге, сокрушался профессор, заглотив пирожное, празднуют только светские праздники, обрядив их в личину религиозности. Такие праздники лишь разжигают страсти и способствуют самой развращенной, уж вы мне простите, распущенности. Веры в них давно уже нет, сплошной балаган. Профессор, сказал Ханс, а вам не кажется, что истинного благочестия никогда не бывало в избытке? Возможно, кое-кто из князей искренне увлекся лютеранством. Но я могу себе представить, что идея экспроприации церковных земель им тоже не претила. Вы, возразил профессор Миттер, все никак не можете преодолеть свой вульгарный материализм. Ведь Лютер разоблачил современную ему эпоху. Выставил Ватикан на всеобщее обозрение в одном исподнем. Показал его лживость. Подсунул ему зеркало под нос. За это был объявлен вероотступником и отлучен от церкви, таковы исторические факты. Уважаемый профессор, сказал господин Левин, я весьма далек от того, чтобы защищать римскую апостольскую догму, в свою очередь весьма далекую, как вы знаете, кхм, от моих идеалов. Но давайте признаем, что не все было бунтарством, что на фоне атак на католическую церковь эта реформа оказалась для северных князей, кхм, выгоднейшей затеей. Вспомните, что не кто иной, как Лютер, посоветовал князьям истребить крестьян, взбунтовавшихся на его же идеях. Это тоже история. Вы, сказал профессор Миттер, рассматриваете эти события слишком персонифицированно. Как и все мы, заметил Ханс, как и все мы. Ведь именно это вы называете свободным изучением, не так ли?

Госпожа Питцин следила за спором с нарастающей досадой. Она вспомнила своего обожаемого исповедника, стиснула в руке ожерелье и предложила: Господин профессор, почему бы вам не побеседовать на эти темы с отцом Пигхерцогом? Он, как и вы, человек эрудированный, утонченный и не щадит себя ради своего прихода. Хотя доктрины вы исповедуете разные, но я уверена, что вам было бы интересно (этот господин, сударыня, перебил ее профессор, чинуша и торговец индульгенциями), не будьте так несправедливы к отцу Пигхерцогу, он истинный утешитель и наставник для многих верующих. И я с этим согласен, кивнул господин Готлиб, Софи, а кстати! как давно ты ходила на исповедь? (ах, отец, вздохнула Софи, кабы было на это время!), в таком случае сходи в одно из ближайших воскресений (отец, хочу напомнить вам наш уговор, воспротивилась Софи, что я сопровождаю вас к воскресной мессе, а вы, в свою очередь, не требуете от меня большего), помню, помню, но хотя бы разок, хотя бы изредка, тебе ведь не (отец, проворковала Софи, у вас совсем забилась трубка, принести вам еще табаку?).

Взглянув на свои усы, которые, казалось, самостоятельно дымились, господин Готлиб пророкотал: Бертольд, табаку.

Ханс отвлекся на говорившую Софи – наблюдал за ее руками и губами. Но, услышав, что господин Левин упомянул Канта, вернулся к разговору и дождался своей очереди, чтобы принять в нем участие. В вопросах религии, сказал Ханс, пожимая плечами, я лишь поддерживаю Канта. Боюсь, что Божественных истин мне не постигнуть, в то время как многие земные дела требуют моего постоянного внимания (повторяю, господин Ханс, укорил его профессор Миттер, вы сводите познание к чистой эмпирике, не поднимаясь до абстракции, вы не идете дальше Юма), напротив, господин профессор, напротив, я трактую познание гораздо шире, ведь эмпирический опыт не имеет пределов! Я верю, что если наш маленький, древний мозг не уносится в заоблачные выси, то перед ним предстает самая огромная тайна, за которую только он мог бы взяться: попытка расшифровать этот мир, не прибегая к помощи Божественных начал, и это вы называете ограничением познания? (а я вас уверяю, настаивал профессор Миттер, что, если мы разрушим все Божественные начала, наш разум останется ни с чем), необязательно, и я не говорил, что не принимаю никакую форму Божественного. Для меня все Божественное заключается в том, что у нас есть две ноги, которыми мы твердо стоим на земле, вы понимаете, о чем я? (интересно, заметил господин Левин, а как же быть с возвышенными эмоциями? их ведь не применяют для исследования неведомых областей? куда вы отнесете прочувствованную молитву или, скажем, кантату Баха? или и кантаты Баха стоят двумя ногами на земле?).

Если позволите, вмешалась Софи, возвышенные эмоции могут идти и от рассудка, нет причин отделять одно от другого. Например? поинтересовался господин Левин. Например, кивнул Ханс, не отрывая глаз от влажных губ Софи, шахматы. Разве нельзя прийти в волнение от неизбежности шаха и мата? я хочу сказать, не кажется ли вам, что предельное напряжение мысли возвышает дух? Об этом я ничего не знаю, медленно протянула Софи, уткнувшись взглядом в подбородок Ханса, ах, если бы я умела играть в шахматы!

Слегка приоткрыв рот, она вздохнула. В этот момент Ханс забыл о Канте, но отнюдь не об эмпирическом познании.

Собравшиеся продолжили обсуждать религиозность нации. Профессор Миттер критиковал Тридентский собор. Господин Готлиб говорил о межконфессиональной терпимости. Господин Левин ссылался на труды по астрономии и книги семитских авторов. Госпожа Питцин восхваляла евхаристию. Софи пыталась направлять беседу, предоставляя слово каждому и по возможности увязывая одну тему с другой. Альваро и Ханс о чем-то шушукались, почти уткнувшись лбами. Господа, господа, шутливо возмутилась Софи, прошу вас не скрывать от нас своих, видимо, очень интересных соображений. По правде говоря, улыбнулся Альваро, мы не обсуждаем ничего интересного, вы ведь знаете, как ограниченна наша религиозность.

Но, оглянувшись вокруг, Альваро внезапно понял, что все молчат и смотрят на него. Ну хорошо, начал он, прочистив горло, я говорил Хансу, что те страны, которым не довелось пережить Реформу, – Испания, Италия, Португалия – вынуждены были прибегнуть к своему, так сказать, доморощенному средству – антиклерикализму. А что еще нам оставалось делать? причащаться по воскресеньям, получать отпущение грехов и аплодировать инквизиции? Но на своем пути мы, испанские антиклерикалы, дошли до того, что для чистоты эксперимента отказались почти от всех проявлений религиозности. Я боюсь, что в один прекрасный день мы перестанем наслаждаться даже… не знаю!.. образами святого Иоанна, святой Терезы и святого Августина. Я думаю, немцам повезло гораздо больше: Лютер, Бах и Лессинг сыграли в их странах роль некоего противовеса. А мы больше полувека не могли продвинуться дальше славного отца Фейхо[65]65
  Бенито Иеронимо Фейхо (1676–1764) – испанский монах-бенедиктинец, теолог и философ.


[Закрыть], мир его праху. Немцы придумали реформацию, испанцы – контрреформацию, вы разделились пополам, а мы вторую половину попросту выгнали из страны, заметьте разницу (кхм, да, сказал господин Левин, но не будем забывать, что нужно вести речь не о двух половинах, а о трех третях, поскольку в Древней Испании было как минимум три религии; вспомним также Толедскую школу[66]66
  Толедская школа перевода появилась в XII в. В то время интеллектуальное наследие Древней Греции и Востока начали переводить на латынь, используя в качестве промежуточного языка кастильский, или только лишь на кастильский. Захват арабами Толедо в 1085 г. и религиозная терпимость той эпохи способствовали развитию культурного процесса, который привел к возрождению философии, теологии и других наук в Испании и во всей Европе.


[Закрыть], всех этих христиан, иудеев и мусульман, переводивших, кхм, как я уже сказал, книги по астрономии и, естественно, по теологии, не говоря об Иоанне Севильском[67]67
  Иоанн Севильский (или Иоанн Толедский; Севилья – ок. 1180, Толедо) – один из выдающихся переводчиков с арабского и арамейского языков в Толедской школе, иудей по происхождению, позднее крещеный.


[Закрыть], который, будучи), конечно, конечно, но с тех пор прошли века, в течение которых ничего не происходило. Уже несколько столетий верующие испанцы не соседствуют ни с кем, кто верит во что-нибудь другое, а в таких условиях невозможно всерьез размышлять о Боге. Зато немцы могут смотреть христианству в глаза и говорить с ним искренне, вести с ним диалог, не захлебываясь ни от беспредельной любви, ни от беспредельной ненависти, они даже стараются понять его аргументацию, и это меня восхищает (браво! иронично заметил профессор Миттер, вы говорите, как истинный протестант!), но сам я так не могу, и, когда вижу распятие, во мне вся кровь закипает. Я уже не могу ни слушать, ни вникать в смысл слов, и это притом, что в детстве учился у священников. Наверно, немецкий антиклерикализм имеет гораздо более просвещенную основу (а! вспомнил господин Левин, кстати, о Лессинге, позвольте заметить, что при всей своей просвещенности он был изрядным антисемитом. Преследуемый за свои идеалы, не погнушался отринуть преследуемый народ. По сути, типично еврейская черта. Дорогая, не могла бы ты оставить мою руку в покое?).

Госпожа Левин что-то прошептала мужу на ухо, профессор Миттер высказался по поводу различий между антиклерикализмом и светскостью, госпожа Питцин спросила, в чем же они заключаются, и все заговорили разом. Стараясь упорядочить спор и с улыбкой утихомиривая то одних, то других, Софи искоса наблюдала за перешептываниями Альваро и Ханса, снова склонивших головы друг к другу. Перешептывания, которых она не могла расслышать, продолжались (…прекрасно, Альваро, я не говорю, что нет, но реформация привела и к заблуждениям, понимаешь? теперь здесь есть разные церкви, но все они, черт возьми, выросли из одного корня. Возможно, люди привыкли или, лучше сказать, кое-как смирились с таким сосуществованием, но подумай о том, что из-за многообразия религий кто-то может вообразить, будто свободу нужно искать в других конфессиях, и… Послушай, ты заметил, как эта Питцин хватается за свое ожерелье? как будто себя ощупывает… Тс, не хами, нас слышно… Скажи, ты понимаешь?.. Да, понимаю, я просто хочу объяснить, что у недовольного жизнью католика может возникнуть соблазн стать протестантом, и наоборот, и таким образом, слушай, теперь, когда ты сказал, я заметил: она действительно так ощупывает свое ожерелье, будто… Короче, при этом обе церкви могут оказаться внакладе, но религия в выигрыше всегда. Испанцы же, наоборот, пусть даже страшной ценой, разобрались во всем гораздо лучше, взять хотя бы тебя… Ах, Ханс! какими счастливчиками нам всегда кажутся иностранцы, ты заметил?.. Это ты мне говоришь?.. Черт, ее ожерелье уже действует мне на нервы…).

Приятели рассмеялись. Когда они, хохоча, откинулись назад, Софи воспользовалась моментом, чтобы подлить им чаю, не показывая явно своего любопытства. Ханс понял, что она осуждает их не за то, что они секретничают, а за то, что не привлекли ее к предосудительным разговорам, которые она так любила. Мы говорили, шепотом пояснил ей Ханс, пока она наливала чай, а ее декольте уступило им несколько сантиметров дистанции; и говорили тихо, чтобы не оскорбить твоего отца, как раз о том, насколько неизбежным оказалось несуществование Бога. Надеемся, ехидно добавил Альваро, что не оскорбим этим и вас. Знаете ли, ответила Софи, любая девочка-подросток иногда впадает в религиозный пыл. А потом? спросил Ханс. А потом, Софи улыбнулась и выпрямила спину, потом навсегда перестает им страдать. Чем страдать, дочь моя? поинтересовался господин Готлиб, внимательно задрав усы. Головной болью, отец! быстро обернулась она, вы помните, какая это была маета, мои головные боли?

И что же, господа? спросил профессор Миттер, уверенный, что оба они все это время критиковали его взгляды. Если коротко, ответил Ханс, нам кажется, господин профессор, что католическая и протестантская религия зиждутся на равноценных категориях: одна цитируют незыблемый институт, другая – непререкаемую книгу. Ну что ж, сказа-ла Софи, стараясь не дать профессору почувствовать себя загнанным в угол, последним руководствовался и Дон Кихот. Да, согласился Альваро, но ему хватило сообразительности найти себе оруженосца, никогда не читавшего рыцарских романов.

Они соединяют руки вверху, первая фигура, отводят их назад, изображая нечто вроде купола над головами, а в это время свободная рука кавалера очерчивает дугу вокруг ее изогнутой талии, вторая фигура, теперь обе руки расположены друг против друга, он тянет вперед носок, словно ощупывая почву, она делает шаг назад, словно предостерегая: «не спеши», третья фигура, но вдруг она уступает, слегка встряхивает волосами и, вытянувшись в струнку, ждет, пока он нагнется и перехватит, боже, как это сложно! думал Ханс, кто же в состоянии все это проделать? и перехватит одну ее руку через плечо, а вторую – внизу, четвертая фигура, и таким образом теперь он оказывается почти в ее власти, согнутый скобой, и она секунду удерживает его, захваченного со спины, по крайней мере, до тех пор, пока он не выпрямится, пятая фигура, но как ему удалось выпрямиться? как ему это удалось? думал Ханс, что он сделал с руками? образовав изящное кольцо, когда его предплечье опустилось на ее предплечье, и оба снова оказались друг к другу лицом, с перекрещенными руками, как любовники во время тоста: твой бокал – мой бокал, мой бокал – твой бокал (Ханс нервно стискивает свой бокал), и, наконец, шестая фигура, разворот завершен, объятие сомкнулось, его рука образует дугу вокруг ее шеи и дотрагивается до ее подмышки (он дотронулся до нее! мерзавец, он до нее дотронулся!), она с оттяжкой скользит каблуком назад, а кавалер замирает в горделивой позе, удерживая равновесие и упираясь кончиком туфли в этот чертов бальный паркет «Зала Аполлона»: Софи закончила танцевать аллеманду с каким-то незнакомцем.

Ханс расхрабрился и набрал побольше воздуха в грудь. Прежде чем подойти к Софи, он несколько раз повторил заготовленную фразу, стараясь привыкнуть к ее звучанию и побороть стеснение. Софи заметила его краем глаза, но притворилась, будто ничего не видит, и напустила на себя рассеянный вид, не забыв, однако, поправить вырез платья и непослушный локон, который, не желая больше изображать басовый ключ на ее щеке, норовил пощекотать ей ухо. Софи удивилась – как будто удивилась, – когда Ханс дотронулся до ее руки, похожий на человека, который звонит в дверной колокольчик с единственной мыслью: «О, хоть бы кто-нибудь оказался дома!» Дорогой Ханс, проворковала Софи, как приятно тебя видеть, а я уже решила, что ты не придешь, даже и думать о тебе перестала.

Ханс еще раз прокрутил в голове подготовленную фразу, а затем довольно громко ее произнес, слегка прикрыв глаза. Собственный голос показался ему иерихонской трубой. Научи меня танцевать, сказал он. Я пришел попросить, чтобы ты научила меня танцевать.

Глаза Софи загорелись, кожа над верхней губой покраснела, локон снова вышел из повиновения. Обхватив руками талию, она слегка побарабанила по ней пальцами, ощущая легкую щекотку. А потом сказала: Почему же ты не сказал об этом сразу, неразумный человек?

Она отвела его в наименее людный угол. Сначала я научу тебя основным шагам, чтобы ты хотя бы смог не переваливаться, как утка. Не обижайся, лично мне утки весьма симпатичны. Тебе лучше освоить самые частые фигуры, те, что присутствуют почти в каждом танце, а когда они станут у тебя получаться, мы сможем попробовать менуэт, подходящий танец, чтобы танцевать вдвоем, но не забывай, что ты танцуешь с девушкой благовоспитанной и связанной помолвкой. Нет, не переживай, ничего страшного, наоборот, я тебе об этом напоминаю потому, что сама иногда, начав танцевать, забываю и о приличиях, и о помолвке. Что? да, могу себе представить, ладно, оставим это, я пошутила.

Упражнения смутили Ханса, и он попросил Софи сразу показать ему фигуры менуэта. Ты уверен? засомневалась Софи, покосившись на его ноги. Ханс решительно кивнул. Софи не стала возражать и, поскольку в этот момент оркестр играл один из сложных контрдансов, начала объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, каковы особенности менуэта. Она рассказала, что танец этот трехдольный, неспешный, без поворотов в паре, французский по происхождению, а стало быть, изящный, но не темпераментный, что он уже вышел из моды, хотя некоторые пары, особенно пожилые, продолжают его танцевать (ты собираешься научить меня старушечьему танцу? спросил Ханс. Нет, засмеялась Софи, я собираюсь научить тебя единственному танцу, который позволит тебе уже сегодня танцевать, не спотыкаясь), и она продолжила объяснять ему на ухо, почти в самое ухо, в чем состоят фигуры менуэта, а затем взяла его за руку, сделала шаг в сторону и рассказала о вычерчиваемой на полу букве «z», о правой руке кавалера, о левых руках партнеров, о предпоследней фигуре и о новой последовательности букв «z», завершающейся тем, что танцующие одновременно простирают друг к другу руки и заканчивают танец приветствием с противоположных концов той же самой буквы «z» (все очень целомудренно, поясняла Софи, как и подобает истинным дамам и господам, поэтому молодежь и не любит танцевать менуэт).

Ну как я? смущенно спросил Ханс, скрутившись чуть ли не в узел. Софи промолчала. Но не потому, что не хотела отвечать, а потому, что давилась смехом. Хотя каждая пара была увлечена собственным танцем, а те, кто не танцевал, были одурманены флиртом и винными парами, Хансу казалось, что все смотрят только на него. Зачем я выставляю себя на посмешище? думал он, не зная, что посмешищем становятся только те, кто задает себе этот вопрос. Умилившись его неуклюжести, Софи решила оставить в покое менуэт и начать с самого начала: с азов парного танца. Ханс не возражал, потому что этот проклятый менуэт не только делал из него посмешище, но и слишком отдалял их друг от друга.

Чем пахла Софи? приносящей счастье водой[68]68
  Понятие из даосской практики фэншуй, связанное с земным счастьем человека.


[Закрыть]. Отнюдь не приторным запахом духов. Не навязчивой лавандой или жасмином. Она пахла прозрачным лепестком, прохладной розой. Уверенной в себе красотой. Этим и еще немного миндальным молоком. Девичьей шеей, а если продолжать… Ханс! сказал себе Ханс, сосредоточься! Софи что-то рассказывала ему, близко, очень близко к его уху. И он хотел танцевать, но не так, но не там.

Давай попробуем еще разок, сказала она. Ноги прямо. Вот так. Пятки вместе. Теперь поставь ступни в одну линию, носками врозь (в одну линию? в шутку возмутился Ханс, разве ты не заметила, что я животное двуногое?), перестань умничать! был бы хоть похож на двуногое! теперь отставь ногу примерно на длину ступни (чьей ступни? прошептал Ханс, твоей или моей? у тебя она такая маленькая и красивая и), тсс! посмотри сюда, нет, ближе, ближе, так, теперь их нужно скрестить, как то есть что? ноги! твои! поставь правую ногу перед левой, они должны перекрещиваться примерно на уровне щиколоток (Софи, предупредил Ханс, тебе придется собирать меня с пола), перестань! у тебя хорошо получается! или почти хорошо, теперь приветствие, видишь? дамы встают в соответствующую позу и делают реверанс (я тебя не слышу, Софи, не слышу, зачем ты так далеко отходишь?), я говорю, что эта часть – такая, теперь слышишь? вот такая: дамы делают шаг в сторону, слегка сгибают колени и наклоняют голову. Куда ты смотришь? твоя очередь! Теперь кавалеры (это ты обо мне? ты уверена? тогда над чем вы смеетесь, фрейлейн Готлиб?), Ханс! пожалуйста, хватит! давай, перенеси вес тела на одну ногу, нет, на ту, которая впереди, а та, что сзади, остается в четвертой позиции, ты об этом помнишь? (как? мы уже дошли до четвертой?), тсс! несносный! а теперь меняешь позу, переносишь вес на вторую ногу и возвращаешь первую в, нет, подожди! возвращаешь первую в исходную позицию (ой! в таком случае я лучше подожду, пока ты сделаешь полный оборот), теперь наклоняешь голову и тело, вот так, это совсем не трудно, видишь? и потихоньку опускаешь руки (именно! самое время опустить руки! я сдаюсь! спасите! господин Готлиб, уймите свою дочь! отец Пигхерцог, отпустите ей ее грехи! профессор Миттер, напишите о ней разгромный очерк…).

В тот вечер Ханс не освоил азов парных танцев, не приобрел чувство ритма и координацию движений, не постиг фигуры менуэта, но полюбил танцевать. При каждом шаге упругих, легких ног Софи он наслаждался столкновением их ступней, касанием лодыжек, перекрещением ног, сближением бедер. Он заметил, как менялось в зависимости от дистанции пожатие их рук. Мелодии звучали одна за другой, но он старался сосредоточиться не столько на ее указаниях, все равно невыполнимых, сколько на шелесте платья, на сходившихся и расходившихся складках юбки, на похрустывании корсета, пружинившего при каждом движении и распалявшего аппетит. Одно из двух: либо он сильно ошибался, либо эта дрожь в руках была не только его дрожью.

Они вышли втроем, Софи, Ханс и Эльза, и направились к очереди за экипажами. Софи и Ханс шли впереди, увлеченные беседой. Эльза задумчиво плелась сзади. Ханс чувствовал, что лицо у него холодное, как лед, лоб влажный, поры расширились, воздух жжет легкие огнем, а голос срывается на хрип. Но особенно он чувствовал бродившие во всем теле флюиды эйфории, ощущение какой-то твердой уверенности. Разве он пьян? Да, и пьян тоже.

Им не скоро удалось получить места в ландо. Ханс решительно настоял на том, что заплатит за всех, и тут же мысленно подсчитал, что при таких расходах его сбережений хватит не больше чем на пару недель. Вознице жалко было упускать плату за четвертое место в экипаже, и он предложил им втроем как-нибудь уместиться с одной стороны, а напротив посадил еще одну пару. Софи разрешила Хансу себя подсадить: их пальцы переплелись и тут же расплелись, но ощущение от мимолетного прикосновения осталось. Как только Софи наступила на подножку, экипаж со скрипом наклонился, устало соглашаясь уступить.

Эльза со строгим, осуждающим выражением лица смотрела в окно. Софи сидела посередине и улыбалась, касаясь краем юбки узкой оторочки Хансовых брюк. Дорожные колдобины бросали экипаж из стороны в сторону и раскачивали пассажиров. Эльза изо всех сил прижималась к дверце ландо, но места на скамье было мало. Экипаж так трясло (ведь правда?), рессоры были так изношены, брусчатка так разбита! Ханс немного оттопырил колено и уперся им в стенку экипажа, что позволило ему сместить равновесие в сторону центра. Софи сдержанно вздыхала и, не меняясь в лице, позволяла ему то и дело к ней прижиматься. Временами – по вине какой-нибудь выбоины или резкого поворота – Ханс наступал ей на ногу или она наступала на ногу ему, и тогда один просил прощения у другого, а тот спешил заверить, что все в порядке, что это нормально, если в одно ландо запихали пять человек, о чем уж тут говорить. Но извинения принимались с таким жаром, что временами тот, кому наступили на ногу, сам наступал на ногу наступившему, и извинения менялись направлением одновременно с ногой, рукой и бедром. Они снова приваливались друг к другу, ах, простите мне мою неуклюжесть! ну что вы! я сам виноват! их смех становился все более заливистым. Брюки Ханса натягивались. Стекло с его стороны запотевало. Под пышной юбкой Софи, в гуще нижних слоев, ноги в белых ажурных чулках сжимались все плотней и плотней.