Текст книги "Ecce homo (рассказы)"

Автор книги: Анатолий Ливри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Герберт выдавил из себя отчаяние, бывшее пострашнее Критоновых мук, когда юнец, – по неопытности и от волнения не смогший перелить свой жар в Клеопатрово лоно, – взошёл на залитую утренней зарёй плаху оплачивать секировый кредит. Герберт же перехитрил плута–космоса: насытился безумием до отвала и отрыгнулся (Гербертов бог, умильно улыбнувшись пузырьку, уложил дитя в колыбель) да надсмеялся над чандаловидными александрийскими палачами, ускользнувши от них.

Сейчас Герберт вспоминал то ощущение лёгкости в чреслах и в чреслах души – когда, после первой качающейся над средиземноморской бездной ночи, его врачевательница, устроившись посреди перепаханного потугами его загоревшей выи ложа, расчёсывала лиловым гребнем свои золотые кудри. Ах! Герберт расправился со страданием, как иной раз очадрённый грёзовый конь–каннибал с кисеёй от мошек на морде, хлестнёт, бывало, хвостом по ночному терновнику, выбивши из него громкошуршащую судорогу, запах мяты, щемящую ностальгию по чеховской, сгинувшей и восставшей из праха полустаночной России, а главное – исполинскую совку, привлечённую запахом конского пота, и тотчас пренебрежительно отбросит её прочь, в пряную тьму. – Wie geht’s? – однажды неожиданно для себя поинтересовался во сне Герберт у иноходца, и конь, в восхищении дрогнувши мускулами шеи, покатился по земле, ткнувши священным металлом правого копыта в небесный путь, по которому ещё так недавно шествовала будущая дева-Делос.

Избавился же Герберт от мук в полночь, хохоча, рыдая, извергая семя и набравши полную горсть тотчас щёлкнувших электрическим зарядом кудрей; он сразу ощутил укус в плечо да услышал восторженное мычание.

Она любила Герберта так же, как и та, прежняя: грязная хулиганистая девчонка, также завершавшая процесс соития одновременно с ним и охотно перенимавшая ритм, задаваемый его пахом, как бы ненароком прикасаясь кончиками пальцев и губ к самым отзывчивым частям его торса. Точно так же, как прежняя, она, когда страсть–акмеистка добиралась до самой своей знойной вершины, то её неистовый визг сопровождался фонтаном кала вкупе с жарчайшим сжатием пипки, – и она застывала, показывая кулак кому–то на восток. Точно так же, как прежняя, была она левшой и подчас развлекалась писанием «нормально» – то есть по–французски, но справа налево (буквы шли ровными шеренгами в сторону Атлантики; особенно нравились Герберту её «d», становившаяся во фразах, отвернувшихся от восхода солнца, похожей на «альфу» и «e» – вылитая «шева»), а потому её «слово» благодаря этой финикийской процедуре частично уподоблялось базельскому ветхозаветному произношению.

«Не удалась прежняя?! Ну что же! – помыслилось в тот момент Герберту. – Эта белоснежнее кожей, неистовее, неуловимее в своём Лилитином пикировании на метле от месячного серпа к странным солнцам. Уж эту я не отдам восходящим воздушным потокам, приучу вцепляться в дёрн всей пятернёй! А впрочем, чёрт…», – и Герберт присосался всем ртом к её правой груди.

2

Диван скрипнул. Коронованный Давид с шестиконечной звездой, сейчас перекочевавшей ему на плечо, проследил взором за тем, как муха, слетевши с рисунка, изображавшего знакомство тёмно–синего с красным Безухова и розощёкого, в нагольном тулупе, Стендаля, оседлала кирасу Тютчева. Герберт переглянулся с царём и вспомнил, как этой ночью, точно жуть, задыхалась в спальне астматическая кровать, а после перебрался он в гостиную, улёгшись поперёк дивана, угомонил себя тютчевской велеречивостью, смежил веки и тотчас проснулся, разбуженный хлопком оставленной в заморозке всего на четверть часа да из–за афродитовых интриг позабытой там бутыли. «Она взорвалась от холода, расколовши мой сон в самом его зародыше. Благодарствую тебе, камерный морозец! Спаси тебя бог, теплолюбивая ветроградова кровушка!

Убиенный сон был первенцем–полуночником, из тех, что не вспоминаются никогда – отнимаются богами, жадными на тайны и таинства. Священное богатство этой грёзы поразило меня; драгоценности, уворованные мною из её сокровищницы, и по сей полдень заставляют трепетать всё моё естество, – тело, как пиявка, присосавшееся к душе, – когда стану я переписывать эти строки, то буду оглядываться в страхе перед божьим посланником с палицей на плече, карателем за разглашение демонских секретов.

Итак, вот как это было: рывок прочь из мира чандаловеков, тёмная прослойка, – такая знакомая! – когда я вернусь туда навсегда, то не забоюсь её боле: одного обморочного контакта с ней хватило на веки вечные!

Тёмно–изумрудный строй! Других слов и не подобрать, – тёмно–изумрудный строй! – исполненный лёгкости, звона и замерший, точно зачарованный, вдали. Тёмно–изумрудный строй, поперёк которого шла, перепахивая его, четвёрка коней, хризо–холковых, масти дивной, неописуемой даже моим сверх–вёртким языком, и тянула за собой беззвучный плуг. Пахарь опёрся на навеску, глубже вдавивши лемех в землю, взмахнул немым бичом. Моё сердце тотчас сжалось в предчувствии небывалого зрелища, увидеть которое было не суждено, ни тем более – вытянуть его спасительную для человека – ха! ха! для человека! – тайну прочь из сна. Вот тут–то и ухнула в заморозке божья соратница, зелёнолатая камикадзе с надписью на броне «шато де Ливри»».

Позднее Герберт, извлёкши её покорёженный труп из холодильника, всё ещё находясь под наркозом счастья, вернулся на диван, впрочем, без всякой надежды на повторную поимку восхитительной грёзы. Он проспал до самого утра, запомнивши в мельчайших подробностях неистовое, радужное, преступное и вместе с тем такое простенькое сновидение: – Эй! Эй! – Верещал что есть мочи Герберт и уже примерялся бешеным взором к мышцам своего живота, уже рвал их в исступлении, косясь вверх, откуда звенел ему свербящий серебряный тенор облака, внезапно украсившего свою морду быкорожьем, – если Кирилл и Мефодий позволят мне пиндаризировать своё изобретение. Гербертовы ноги стали разлагаться, начиная со ступней, случайно оказавшихся в ключе с тотчас заалевшей водой, до которой он был так же жаднорот, как Артемидова спутница за мгновение до роскошной божьей выходки… Nonnnnnnnnnn! (подушечка моего правого перста ставит здесь столько «n», сколько дозволяет упругость поглаженной ею компьютерной клавиши) Nonn! – орал Герберт ещё пуще. Внезапно радужный лук изогнулся, будто натянутый до отказа, и треснул, заливши всё белым светом, липнувшим к неустанно двигающемуся Гербертову туловищу, как если бы в световой волне были вырезаны пазухи, предвосхищавшие каждое движения его членов, – и вместе с тем светом шершавым, – причём шероховатость эта ощущалась не кожей, а более чуткими, более потаёнными Гербертовыми слоями.

В общем, обычный предрассветный сон! Куда ему до небывалого полуночного молниева прозрения, – оперсефоненной Мнемозины! – подобное подчас высекается топором тороватого демона в момент семяизвержения Герберта, свято потом полагающегося на это просветление, точно дирижёр, в жизни не сбившийся с ритма: никогда не вскочит ужаленный диссонансом Силен да не побежит прочь из оперы, проклиная самостийного Орфея, искорёжившего Вагнера, как однажды курчавый мальчонка, несомый Митридатовыми перипетиями – Гайдна.

Герберт очнулся ото сна, только когда салонная дверь отъехала в сторону, и, волоча за собой тёмно–синий шлейф с монгольской одеяльной начинкой, показалась она, разбудивши босой ступнёй – тридцать пятого размера! – с неистовой артерийкой около большого пальца! – муху, тотчас поднявшуюся, тяжко мыча, с французского вирша.

– Ты здесь, Герберт? – проговорила она и сняла с расширенных от ужаса голубых глаз кудрявую, как порядок до–дорийской битвы, пелену.

– Да, – ответствовал Герберт, подражая армянскому акценту: так обычно усмирял он потопную волну её грёз, и морская тишь медленно затягивала поверхность её души.

Впрочем, сейчас лицедейство было ни к чему. В доказательство этому её сухонькая, почти детская ладошка легла Герберту на лоб.

– О! Не смотри на меня, любовь моя, расширенными от ужаса глазами! Что случилось?

Она оседлала чернокожий круп, возложила на Тютчева пяту, тотчас переплавленную утренней зарёй из человечьей в железную, медленно извлекла из вазы лилию с твёрдым, будто наконечник стрелы бутоном и вставила её в расколотую бутылку с уже растаявшим, – только на поверхности сияла тонкая льдинка, – вином.

– Мне страшно, Герберт, – выдохнула она ему в лицо аромат зубной пасты с примесью «Куртаки», которым давеча оба они злоупотребили.

– Ну, ну, это только сон, любовь моя. Поспи ещё пару часиков – и Герберт поцеловал её в плечо, крепко, чтобы скрыть смех. Ведь Герберт лгал. Лгал, ибо чуял, что тело, напитанное такой концентрацией ужаса, способно принять горизонтальное положение, только выплеснувши этот ужас. А мгновенно это можно было сделать лишь выплеснув из тела жизнь.

– Никогда я так не пугалась, Герберт! Этой ночью – ужас! – я проснулась, потому что ты звал меня из гостиной. Твой голос был грустен. «Поросёнок!» – крикнул ты мне. Я ведь знаю, ты зовёшь так только меня. Я встала и пошла к тебе. – Резинка бюстгальтера съехала по её плечу, задержавшись на розовеющем отпечатке Гербертовых губ, и упала на локоть.

– И только тут, Герберт, только тут, когда я открыла дверь, я поняла, что сплю. Гостиная была не квадратна, а кругла. Но это была твоя гостиная. Ты сидел здесь, за столом, такой же, как сейчас, только помоложе, в тёмно–синих джинсах, тёмно–синей рубашке и с родинкой на правой щеке, там, где сейчас шрам. И вся комната была залита белым светом, ужасно ярким, так что было больно глазам. А у окна стояла, твоя жена, такая же, что и на последней вашей фотографии, черноволосая, в чёрном свитере, помнишь, когда она повернулась в профиль и бросает куда–то влево бумажный ком. Только сейчас волосы у неё были коротко подстрижены, и глядела она за окно. Там, за окном, не было ничего. «Поросёнок», – повторил ты нараспев, и вдруг я поняла, что ты зовёшь не меня, а её. И что я здесь лишняя, и что… что меня вообще нет! Я поняла, что даже если я закричу, вы меня не услышите. И вечно будете вы здесь, недвижимые, залитые этим ужасным белым светом. От этого ужаса я и проснулась.

Она уткнулась Герберту в плечо, которое постепенно увлажнилось. Герберт попробовал кожу плеча на язык. Солёное. Горьковатое. Морская волна. Скользкий рыбий рывок. Пиратский взмах дельфиньего плавника, – и вот уже бежит по волнам силуэт поэта с жезлом в руке, – потеплела Гербертова кисть; и он, точно разгорающееся пламя, принялся ворчать сочинённое давеча на заре:

«Ты – этой ночи снисхожденье,

Моей тоски последний всплеск,

Её прощальное виденье,

И новый в жизни счастья блеск,

К которому ещё стремлюсь,

Признаюсь: я как полубог

Геракл, убив, молюсь,

В слезе узрев внезапно прок.

К тебе притронусь – ты застонешь,

Прижгу губами – задрожишь.

Из грёзы монстра прочь ты гонишь,

Взрывая воплем тьму и тишь

И опостылый ступор Люта.

Его ж давно похерил я

Для предрассветного уюта

С проникновением в тебя.

Но может она, эта белокурая девица – последняя демонская хитрость, божий подвох, – ведь уже всему миру известно, что моё сверхтаинственное перо, помимо меня разглашает элевсинские секреты. Если так, то – изыди демон! Прочь из писательской каморки!»

Белая копна волос всё ещё лежала у Герберта на плече, точно завороженная магией русских слов.

– Ну же. Ну же, любовь моя. Это был только сон. Пустое. Безделица. Ты ведь знаешь правило? Страшный сон…

– Страшный сон смывается в ванне, – докончила она за Герберта, внезапно повеселев и впившись ему в губы горьким ртом.

После этого она проспала ещё несколько часов, затем долго плескалась за двумя перегородками, распевала В амстердамском порту, по–английски, с Дэвид – Бовивыми завываниями, и ушла, посвежевшая, расточающая ананасовый дух, ничего не забывшая, с лужами ужаса на неглубоком дне голубоглазья.

– Га! – хохотнул Герберт, лишь только стукнула дверь. Га–га–га-га! – отсчитывал его смех удары каблучков по крыльцу. Коллекционный Alfa Romeo взревел и ринулся в Париж, где, если верить рекламе, на Монмартской горе недавно началась распродажа ангелов.

– Я–а–а-ах победил! – изнемогал Герберт от гогота и слёз. – Я–а–а-ахх излечился! Я–а–а-аххх выжал из себя страдание, и как! Это ж надо! Вклиниться в чужие грёзы! Переиначить их на свой лад! Впрыснуть в них наикристальнейшую, тройной очистки муку! Запереть обе части вечно–женского в чужое сновидение и наложить на них свою лапу! Словно печать! Сколько для этого надо хрупких памятливых поколений со стальными мускулами и звериной волей!! Сколько лет неслыханно сложных тренировок! Сколько послеполуночных рыдающих катарсисов! Сколько подлунных коронаций, медленно, но верно, – словно поступь беловыева вола, – абсорбирующих шум шабашей околоброкенских болот!

Кто бы мог подумать: случайно и так скоро я стал господином бодрствования и грёз! – Царём мира! Теперь – всё позволено! Ещё немного, и я умру – хохот разорвёт меня на куски! Сейчас полдень, – а я, я пьян! Пьян от счастья! Солнце видится мне луной. Впрочем, так оно и есть: солнце – та же луна.

Седовласый клён вдруг замер, ошалевши от восторга. Из–за холма показались варварские полчища. Их предводитель, блистая подошвами, ехал, коленопреклонённый, на мопеде вдоль виноградника, и хор горланил ему вслед дикие песни. Мегафонный глас надрывался, точно молил о пощаде, а ему вторил нечеловеческий хохот и визг. Бас всего воинства завис над взъерошенными волосами бойцов, всех поголовно пьяных. Их лезвия вспыхивали на солнце, точно мало им было виноградной кровушки, пролитой в окрестностях шампанского стольного града. Подчас с тыла войска вылетал, рыча и вертясь, «Мираж», взмывал ввысь и пронзал бочкообразное розовое облако, всё в золотой бахроме, тотчас размётывая его на части. Грузовик с белградскими номерами отделился от авангарда, подкрался, точно ящер, к вилле напротив, слабо, но ритмично махавшей ветвью со своей веранды. Хмельные парни с дорийскими профилями повыпрыгивали из автомобиля, сбили замок на воротах и, ни на миг не прекращая песни, принялись лихо загружать кузов старинной мебелью. Всё шумело, летело, вопило – в рифму! – от счастья.

Раскрывшийся бутон лилии, испившей добрую треть кварты прошедшего через испытания морозом винца, поворотился всеми шестью лепестками в долину, расточая по гостиной запах ночных конюшен. И долго Герберт не мог успокоиться на своём персидском диване, постепенно, от пят до горла затапливаемый солнцем, встающим из–за холма, который, ощетинившись, всё выгибал в сторону светила полосатую спину, а у его подножия тополиные силуэты разучивали сложный журавлиный танец.

Бургундия, июль 2005

СОБИРАНИЕ АНГЕЛА,
или Русский лес‑2007:
Аристократические идеи
и социалистические метафоры

«ЕССЕ HOMO» – третья книга живущего в Париже русского писателя Анатолия Ливри. Ранее читатель мог познакомиться с небольшим прозаическим сборником «Выздоравливающий» и развернутым исследовательским эссе «Набоков–ницшеанец» (обе книги выходили в петербургском издательстве «Алетейя» соответственно в 2003 и 2005 годах). Эта, впервые издаваемая в Москве, книга писателя – наиболее полное собрание его произведений, раскрывающее не простой и терпкий, вряд ли сопоставимый с какими–либо расхожими литературными образцами, художественный мир.

Внутренний сюжет «ECCE HOMO» я бы определил как образное движение от Набокова к Ницше. В этом смысле рассказ «Шутка Пилата», возможно, останется как одно из ярких художественных воплощений ницшеанской критики христианства. Ливри придумал историю, согласно которой возникновение христианства было спровоцировано находившимся в любовной связи с… – Ливри, впрочем, использует уже олитературенное имя: Иешуа – римским прокуратором Понтием Пилатом! «Это я, Клавдия, облапошил фарисеев с их Данииловой печатью на валуне!.. Это я подкупил блудливую иудейку, а с ней – свору шелудивых говорунов, чтобы они разнесли во все концы империи весть о нашем с тобою боге! Хе–хе–хе! Это я надиктовал сборщику милостыни мою лучшую сказку, мою самую страстную песнь ненависти и любви!». К «Шутке Пилата» примыкает повествование солдата и любовного соперника Муссолини «Римская поступь». Это название можно распространить на общую художественную позицию цикла «исторических» рассказов. Ведь историей уже стали и газовые камеры, в одну из которых идет с обманчивой надеждой на долгожданную баню еврей из давшего название данному сборнику рассказа «Ecce homo».

В основной же группе рассказов под тем или иным углом выражается и созидается образ современного ницшеанца. Материалом служит судьба незаконного эмигранта, по украденной в супермаркете карте пробирающегося в объятия европейского леса («Выздоравливающий»). Бродяга и драчун Ливри – разновидность современного Челкаша (пролетарский писатель Максим Горький был, как известно, куда более прямым выразителем идей ницшеанства, чем Набоков). В лесном уединении своей души герой Ливри созидает свою «вавилонскую башенку». «А потому, именно для Николь убегал я в лес на холмах; спускал ей оттуда новое пёрышко, новый волосок, новый железный мускул ангела. И он уже нарождался, этот ангел!.. Ангел собирается по частям: пылинка к пылинке, пушок к пушку, алмазный брызг к алмазному брызгу» («Сердце земли»).

Повествование, впрочем, может вестись и от имени внешне милой русской девушки–эмигрантки Поли («Весна»), так напоминающей героиню романа Леонида Леонова «Русский лес», когда она движется на встречу со своим загадочным отцом (у Ливри же она идет на демократические выборы, чтобы опустить в избирательную урну кусок масла, который приведет все избирательные бюллетени в негодность).

Аристократические идеи героя Ливри сопровождаются вполне социалистическими метафорами. «Восток расцвел кумачом пролетарского туберкулезного плевка…» «Мы так громко любили друг друга, что подчас заглушали слезливые требования несметных чаек–забастовщиц, коих ветер–штрейбрехер упрямо сносил к оранжевым островам». Современный ницшеанизированный литературный пролетарий – одинокий бандоэт, и не способный, и не желающий организоваться в класс или партию, при том, что эти понятия уже рассеялись в новой реальности множеств, обнаруженной Тони Негри и Майклом Хардтом реальности наших дней. Им противостоит воинственная единичность от Ливри.

Александр Люсый

Анатолий Ливри

ECCE HOMO

Издатель Наталья Ушакова

Оформление обложки Л. Григорян

Технический редактор В. Ерофеев

Верстка С. Чорненький

Корректор С. Бельц

Подписано в печать 10.04.07. Формат 80x100 ¹/₃₂.

Тираж 3000 экз. Заказ № 974.

Общероссийский классификатор продукции ОК‑005–93,

том 2; 953000 – книги, брошюры

Гигиеническое заключение

№ 77.99.02.953. Д.006738.10.05 от 18.10.2005 г.

ЗАО «Издательский Дом ГЕЛЕОС»

115093, Москва, Партийный переулок, 1

Тел.: (495) 785–0239. Тел./факс: (495) 951–8972

www.geleos.ru

Издательская лицензия № 065489 от 31 декабря 1997 г.

ЗАО «Читатель»

115093, Москва, Партийный переулок, 1

Тел.: (495) 785–0239. Тел./факс: (495) 951–8972

Отпечатано в ОАО «Рыбинский Дом печати»

152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.