Текст книги "Возвращение из мрака"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Давненько не захаживали, ребята, – поздоровался Коляна, пальцем ткнул в пустую «Гжелку». – А вот это напрасно. У нас водочка со слезой, а это паленка.

– С чего взял? – обиделся Петрозванов. – В надежном месте куплена. В «Седьмом континенте».

Коляна презрительно повел многажды перебитым нося-рой.

– Сережа, братан, теперь надежное место только на кладбище. Погляди насечку на горле. Эту посудину под домашний комбайн ставили.

Петрозванов повертел бутылку перед глазами, но не обнаружил особых примет. Однако Коляне следовало верить, в этих делах он большой дока, как и в некоторых других.

– Ладно, принеси нам своей чистенькой пузырек. И пивка еще пару графинчиков.

– Из пожрать чего возьмете?

Петрозванов посмотрел на майора, тот витал в облаках.

– Давай по порции куренка. Отечественный или залетный?

– Обижаешь, Серый. У нас весь товар отечественный. С Клинским комбинатом контракт.

– Ну и чего-нибудь солененького.

– Есть осетринка астраханская. Груздочки рязанские.

– Давай, тащи.

– Извини, Сережа, поинтересуюсь… С кем лобешником столкнулся? Не с савеловскими?

– Почему с савеловскими?

– А-а, значит, не в курсе… У них большая заваруха была на той неделе. Рынок с хачиками опять не поделили. Говорят, не меньше десяти трупаков настрогали.

– Нет, не слышал, – сказал Петрозванов. – Я же в отлучке был, в Европу мотался. Коммерция, братан. Лобешник тут вообще ни при чем. В лес пошел за грибами, поскользнулся, с деревом поцеловался.

– Бывает, – с пониманием согласился Коляна – и удалился выполнять заказ. Сидоркин попросил у друга мобильник. Своего у него никогда не было.

– Кому хочешь звонить? – полюбопытствовал Сережа. – Если Газмановичу, то пустой номер. Он в Сочах на променаде. Туда вся кремлевская тусовка на неделю ломанула.

Сидоркин не удивился проницательности друга. Если бы Петрозванов собрался звонить, он тоже догадался бы кому. Немудрено. Напарники их уровня нередко общаются верхним чутьем.

– Тем лучше, – сказал Сидоркин. – Хотел доложить о прибытии. Значит, можно еще денька три-четыре поболтаться. Может, отловим за это время Магомашу? Все-таки надо снять с себя груз. Пустяк, а тянет.

– Вряд ли выйдет, – усомнился Петрозванов, продолжая обследовать пустую бутылку: никак не мог успокоиться. – Лучше пусть сам нас отловит.

– Так чего он медлит? Вторую неделю на воле. Петрозванов поднял на друга печальные глаза.

– Чего спрашиваешь? Ты старший по званию. С тебя начнет. Это правильно. На его месте так поступил бы каждый. На тебя его Крученюк и выведет.

– Это понятно. А почему не опередить? Ты хоть пробовал?

– Нет, Антон Иванович, даже не пытался, ваше благородие.

– Почему так?

Петрозванов наконец разобрался с бутылкой «Гжелки», огорченно покачал головой и убрал ее под стол. Когда он переходил с наставником на «вы», это означало, что готовился высказать собственное мнение, которое заведомо тому не понравится.

– Ответ на наш вопрос, гражданин начальник, таится в глубинах парапсихологии. Сами должны понимать.

– Все-таки поясни.

– Наш стрелок не обычный убийца. Он – мутант. Его искать бесполезно. У него тысяча лиц. У вас, Антон Иванович, в этой области опыт больше, чем у меня. Вы уже общались с пришельцами, а у меня первый случай. Вам и карты в руки.

– Почему он мутант?

– Сам посуди, Тоша, – старлей склонился к другу заговорщически. – Ты же его убил в палате, верно? Я сам видел, хотя лежал со сломанным позвоночником. С такими дырками люди не подымаются. А он через несколько дней из тюрьмы ушел на своих двоих. Кто же, как не мутант?

– Тогда и ты, выходит, мутант?

– Нет, я нет. У меня здоровье крепкое, воля к жизни, конечно, колоссальная, но я не мутант. У мутантов кровь другая. Все дело в крови. Ты читал его досье?

– Про то, что у него папаша инопланетянин?

– Кому бы смеяться, Антон, но не тебе, извини за фамильярность. Про твоего вампира тоже никто не верил, пока ты его на вилы не насадил. Сейчас время такое. Конец света на носу. Третье тысячелетие. Погляди на наших господ реформаторов. Бошки чугунные, из пасти пламя. Износу им нет. И человеческих понятий никаких. Хоть вся земля вымри, они будут жить. Думаешь, их такая же мать родила, как нас с тобой?

– Кто же их родил?

– Вот! – Петрозванов торжествующе воздел палец вверх. – Вопрос на засыпку. Если эту загадку разгадать, все сразу объяснится. Думаю, произошло космическое опыление, предсказанное Нострадамусом. Идет предварительная зачистка перед Страшным судом. Сперва был естественный отбор по Дарвину – войны, революции и прочее, – но это медленные процессы. А время поджимает. Из планеты сделали помойку, куда дальше. Дальше терпеть нельзя. Вот и было принято радикальное решение. Теперь человек меняется на уровне клетки. Обратно превращается в дикого зверя, чтобы уйти в пещеры. Часть населения вымрет от голода, остальные перебьют друг дружку. Останутся на земле одни мутанты, но уже никому не опасные. Человечество вернется к своим истокам, а потом, возможно, круг заново повторится. Ты газет не читаешь, а я почитываю от скуки. Сейчас вымирает по миллиону в год, но это только начало. Дальше пойдет веселее. Мутанты, Тоша, всего лишь посланцы небес нам, грешным, для последнего предостережения, дескать, опомнитесь, господа. Но мы не опомнимся, куда там! Но первой, как ни странно, погибнет Америка, хотя в это пока никто не верит. Там мутация уже закончилась… Чего-то долго Коляны нету. Может, сбегать за ним?

Сидоркин заметил:

– Давай пивом ограничимся, Сереж?

– Почему?

– Да вроде ты уже маленько заговариваешься?

– Я не заговариваюсь, нет. Наверное, не сумел толком объяснить. Проблема очень сложная. У нее много аспектов. Сразу не врубишься. Я недавно, когда болел, все так ясно увидел, как на экране. Человечеству спасения нет. Оно обречено. Проще говоря, его гуманитарные ресурсы исчерпаны.

Сидоркин, как обычно, был терпелив, но не беспредельно.

– При чем тут человечество, Сереженька? Я спросил, как изловить убийцу, а ты о чем?

Петрозванов раскраснелся, светлые очи пылали вдохновением.

– Все взаимосвязано, Тоша. Как ты не поймешь. Все вытекает одно из другого. Вот тебе, пожалуйста, еще пример…

Появление Коляны с гостинцами прервало затевающуюся дискуссию. Официант-вышибала расставил на столе водку, пиво, закуски. На фарфоровое блюдо вывалил два здоровенных дымящихся прикопченных куриных кусмана.

– Угощайтесь, братишки. С пылу, с жару. Водочку рекомендую зажрать миногой. Корейский рецепт.

Мялся, ждал, не пригласят ли посидеть. Обычно они так и делали, наливали Коляне стопку, другую, а он делился с ними своими многочисленными проблемами. Слушать его было всегда поучительно. В некотором смысле Коляна был зеркалом россиянского рынка. Начинал с самых низов, с мелкого рэкета, постепенно поднялся, занял солидное положение в обществе, некоторое время даже возглавлял один из филиалов Мытищинской группировки и одновременно был помощником депутата в Думе. Потом судьба швырнула его оземь – и крепко, хотя неожиданно. В пустяковой разборке с загорскими пацанами, где ему по чину не полагалось присутствовать, так уж увязался от скуки, схлопотал ножа под лопатку и вдобавок его дважды переехало техникой, один раз БМВ, а второй – смех и грех – трактором «Беларусь». Причем, мистика какая-то, на тракторе не оказалось водителя, он сам по себе путешествовал в сторону «Подлипок». Короче, на этой скандальной разборке Коляна потерял половину бычачьего здоровья, и его перестали бояться. Пока вылеживался в больничке, поперли из паханов, вычистили из Думы – и всю рыночную карьеру пришлось начинать с нуля. Коляна выстоял, не сломался духом – и даже не запил. Наладил старые связи и как-то незаметно прибился к «Затейнику Яше», где процветал больше года, исподволь готовясь к новому коммерческому рывку. Здоровье восстановил, и о тяжести тракторного полоза напоминал лишь металлический скрип в плече, когда наносил свой коронный хук справа. Планы на будущее у него были еще более радужные, чем прежде. Теперь он собирался целиком посвятить себя политике. Коляна Сивопал был только с виду простым пареньком из предместья, в жизнь он вглядывался зорко. Для начала завел нежную дружбу с одной престарелой дамочкой из мэрии, неудовлетворенной своим сексуальным положением, и с ее помощью собирался баллотироваться в городскую Думу от крайне правой фракции «В свободе сила». Пацаны! – с пафосом восклицал после двух-трех стопарей. – Я понимаю, политика грязное дело по сравнению с другим бизнесом, но надоела беспорядочная пальба. Хочется видеть перспективу. Кабинет, секретарша, зарубежные турне и все такое. И никаких тракторов «Беларусь», которые гоняют без водил. Надоели дешевые заморочки. Правильно сказал Чубасый: надо быть наглее – и ты в дамках».

Петрозванов с удовольствием поболтал бы с ним и сейчас, но взглянул на хмурого Сидоркина и понял, что лучше не стоит. Поблагодарил Коляну за заботу, намекнул на возможное сотрудничество в избирательной кампании и, когда тот удалился не солоно хлебавши, обратился к другу с мягкой извиняющейся улыбкой, от которой дамы сходили с ума:

– Тебя что-то угнетает, Антон? Поделись, не держи в себе.

Сидоркин открыл рот, чтобы ответить по-деловому, но, наткнувшись на ровное свечение дружеских глаз, неожиданно признался:

– Кажется, я влюбился, Сереж. Прямо до головокружения. Никогда со мной такого не бывало, ты же знаешь.

– Ну и хорошо, – обрадовался Петрозванов. – Еще как хорошо. Я читал: любовь дает человеку крылья для полета.

– Может и так. Но, похоже, дело идет к тому, чтобы жениться.

– Это серьезно, – важно насупился Петрозванов. – Но тоже поправимо. Твое здоровье, опер!

ПОХОРОНЫ ПАХАНА

Первой о происшествии сообщила вечерняя газета «Московский демократ». Заметка называлась «Несчастный случай или…» В ней рассказывалось о том, что известный предприниматель Руслан Атаев, владелец корпорации «Золотой квадрат», погиб нелепой смертью, выпав из окна своего офиса (пятый этаж) прямо под колеса мчащегося на полной скорости «Мерседеса». Машина с места трагедии скрылась, и никто не запомнил ее номера. Врачи со «Скорой помощи» ничего не смогли поделать: предприниматель скончался по дороге в больницу, не приходя в сознание.

На следующий день об этом событии уже трубили все газеты, и основные каналы телевидения успели вставить в программы новостей небольшие сюжеты, рассказывающие о славном жизненном пути погибшего. Подобного рода сенсации нынче не застают журналистов врасплох, каждый вечер для массового показа подбираются трупы-свежачки, но как обычно переплюнуло всех независимое НТВ, принадлежащее Гусинскому-Иордану. Там вытащили к камерам знаменитого в недавнем прошлом чеченского правозащитника Ковальчука, которого все считали погибшим в Грозном при исполнении благородной миссии: на площади Минутко он громогласно призывал россиян к покаянию, когда рядом разорвался реактивный снаряд, пущенный каким-то изувером-федералом. Оказалось, что ему всего лишь оторвало правую ногу и снесло половину черепа, не задев мозговых глубин. В вечернем интервью правозащитник со слезами на глазах рассказывал о своих встречах с покойником, о том, какой это был необыкновенный, скромный и застенчивый человек. Несмотря на то, что Атаев тратил огромные средства на благотворительность, открыл несколько ночлежек и хоспис для вымирающих от голода, он чурался всякой публичности, избегал саморекламы и ни разу не участвовал ни в одном из популярных телешоу, хотя, разумеется, ему было что сказать людям, и народ ждал его откровений. По-ельцински неприхотливый в быту, он занимал лишь небольшую десятикомнатную квартирку на Кутузовском проспекте, возле которой даже не было милицейского поста. Атаев частенько повторял, что человеку нечего бояться, если он никому не делает зла. В кульминационный момент своего рассказа правозащитник Ковальчук, захлебываясь от рыданий, отстегнул ногу-протез и сдвинул с черепушки пластиковую заслонку, при этом оператор крупным планом показал искусные изделия немецких мастеров. «Вот эти бесценные протезы, – торжественно провозгласил правозащитник, – Руслан Атаевич лично заказал в Германии и привез в больницу. По сути, он подарил мне второе рождение, и я всегда считал его родным отцом». После слов ведущего, не считает ли он, что мы имеем дело с очередным заказным убийством, правозащитник саркастически рассмеялся и ответил вопросом на вопрос: «А что же еще, по-вашему, это может быть?» – и, задумавшись, грустно добавил: «Уверяю вас, если люди доброй воли не объединятся, нас всех перебьют по одиночке. Русский фашизм, голубчик, пострашнее коричневой чумы».

Остальные каналы и газеты тоже взахлеб расписывали неординарную личность погибшего, его неисчислимые достоинства, в первую очередь его непоколебимую волю в отстаивании общечеловеческих ценностей, но все же нет-нет и подпускали черной краски, намекая на специфику его бизнеса – игорные заведения, работорговля, наркотики, – ну и, само собой разумеется, патриотические газетенки потявкали из подворотни в том ключе, что, мол, угрохали еще одного кровососа и только воздух, мол, стал чище. Еще, как водится, взволнованная творческая интеллигенция, цвет, как говорится, нации, на высоких тонах потребовала объяснений от президента и правительства, в очередной раз обвинив их в тайных симпатиях черносотенцам и коммунистам. На второй день по государственному каналу, принадлежащему Борису Абрамовичу, выступил генеральный прокурор, который договорился до того, что объяснил трагический казус преждевременной отменой смертной казни, при этом сославшись на мнение великого гуманиста Солженицына. Молоденькая, только со студенческой скамьи, но уже популярная журналистка Эльвира Зябликова ловко поставила его на место. В справедливом возмущении воскликнула: «При чем тут Солженицын, господин прокурор? Он давно себя скомпрометировал в глазах прогрессивного человечества. Вы лучше перечитайте Федора Михайловича. У него все совершенно наоборот. Смертная казнь – это ужасно, ужасно! Как можно не понимать!»

Пристыженный прокурор что-то еще мямлил в свое оправдание, но его сменил на экране древний партиец Александр Яковлев, который, поблескивая звероватыми глазками, вялым голосом растолковал восторженной, на грани нервного срыва Эльвире, что Россию, несмотря на очевидные завоевания демократии вряд ли можно отнести к цивилизованным странам по той простой причине, что она так и не сумела изжить в себе тяжкое наследие татаро-монгольского ига…

Провожали Атаева на Ваганьковском кладбище. С тех пор, как перестали хоронить в кремлевской стене, это было обычное место упокоения всех мало-мальски заметных героев новой эпохи. В основном тут лежали крупные мафиози, банкиры, бизнесмены с состоянием, зашкаливающим за миллион, а также известные актеры, писатели, успевшие при жизни проклясть свое прошлое. На очищенных от прежних никому не нужных захоронений участках попадались могилки забавные, неизвестно как сюда попавшие. К примеру, неподалеку от приготовленной для Атаева ямы золотилась ажурная оградка и чернел мраморный памятник некоего Бориса Ивановича Липки-на, который, по всей видимости, и был никем иным, как просто Липкиным. О том, что в могилке не таилось никакого земного величия, свидетельствовала и довольно лукавая надгробная надпись: «Отпелся, голубчик. Вечная тебе память. Твоя пацанка Стеша». Кстати, на эту могилку обратил внимание один из вице-мэров столицы, с сожалением обронивший, что если бы наведался на кладбище заранее, то, конечно, распорядился бы убрать отсюда эту мерзость.

Народу собралось пропасть. Казалось, вся демократическая Москва, полюбившая подобные праздничные мероприятия, явилась, чтобы проводить в последний путь одного из своих неугомонных покровителей. Окрестные дороги перекрыли с раннего утра, но конная и пешая милиция вела себя уважительно и пропускала всех без разбору. Задержали лишь небольшую группу отморозков, которые пытались прорваться на кладбище с красным флагом с серпом и молотом. Хулиганов погрузили в воронок «Мицубиси» и увезли в неизвестном направлении. Панихида началась в два часа дня, до этого Атаева уже отпевали трижды – в православном храме, в мечети и в синагоге, что считалось хорошим тоном и свидетельствовало о широте взглядов покойного. Привезли бедолагу в закрытом гробу, подобном «черному тюльпану», но перехваченном золотыми обручами.

Светлана плохо сознавала, что происходит. С того момента, как ее привезли в морг, где показали, сняв простыню, чернявенького, худенького мертвого мужчину с головой, превращенной в черно-багровый кисельный сгусток, откуда страшно торчала беленькая пуговка носа, и она, повинуясь воле мужа, переданной через Дарьялова, признала в мертвеце Атаева, хотя не было даже отдаленного сходства, с той самой минуты она стала будто пьяненькая или помороченная. Все, что с ней делалось, казалось, происходило понарошку. Бесконечные звонки, телеграммы соболезнования со всех концов света, съезд множества гостей, из которых каждый считал своим долгом выразить соболезнование лично, квартира, превращенная в проходной двор, самые неожиданные предложения помощи, сыпавшиеся как из решета, и вообще вся эта сумасшедшая круговерть, затеянная вокруг якобы безвременной кончины ее мужа, почти не задевали ее сознания, ибо она понимала, что все это не более чем ужасный спектакль, в котором она участвует лишь в качестве статистки. На мгновение даже позавидовала черненькому мертвяку в морге: для него, если это и была тоже игра, она уже благополучно закончилась. Утешение и силы давала одна мысль: Вишенка живой, он скоро вернется к ней, иначе какой смысл во всем это представлении.

На кладбище она стояла в окружении суровых незнакомых абреков и пожилых женщин с растрепанными волосами, с чем-то перепачканными лицами, синхронно подвывающих, но приглушенно, словно издалека. Светлана была в темном плаще, с черной косынкой на голове и в черных сапожках. Выражение скорби давалось ей легко, как в былые годы улыбка и смех. Время от времени к ней подходили – большей частью тоже незнакомые мужчины и женщины, – брали за руку, склонялись с поцелуем, бормотали слова соболезнования тихими голосами. Она отвечала всем одинаково:

– Да, да, спасибо… Очень большое горе… – а сердечко тикало с опаской: как бы не накликать настоящую беду. Да и чего ее накликивать, когда она уже здесь.

С полудня заморосило – и над толпой вознеслось множество разноцветных зонтов, но никто не уходил. Среди собравшихся сновали разносчики с подносами, угощали желающих водкой, бутербродами. Наверное, подумала Света, многие пришли сюда именно из-за этой халявы. С ужасом думала, какой впереди еще длинный день: поминальный ужин, под который снят ресторан «Националь», потом возвращение в пустую квартиру и ожидание известий о Вишенке, ставшее за эти дни ее сутью…

Она искала глазами хоть чье-то родное лицо – Володино, мамино, близкой подруги – тщетная надежда. Пульс одиночества бился в висках, и она вдруг поняла, что осталась одна на свете задолго до этих бутафорских похорон. Вишенка – вот кто ей нужен, и больше никто. Ясные, милые глазки, разумная речь… Он давно стал ей больше, чем сыном, может быть, незаметно перевоплотился в доброго наставника, и это было самое главное чудо, которое она изведала в жизни… Единственным человеком здесь, не вызывающим у нее морока, оказался директор «Золотого квадрата» престарелый Кузьма Савельевич, горевавший так искренне, что возникало опасение, как бы он весь не истек слезами и стонами на мокрую землю. Он вертелся рядом, то и дело опирался на нее слабой рукой и сочувственно, сквозь рыдания, бормотал в ухо:

– Держись, голубушка, все мы смертны… Ах, какое горе, какое горе, как же мы без него…

Когда начались прощальные речи, произносимые с деревянного помоста, покрытого траурным кумачом, к ней подошел статный бородатый горец с небольшой свитой. Сверкнул лукавым глазом, как свинцовой печаткой, властно ухватил за плечо, важно изрек:

– Мало плачешь, вдовица, или не жаль Руслана? Ничего, еще другого мужа найдешь, пока молодая. Руслан славно пожил, хотя и недолго. На все воля Аллаха.

Этого человека она видела впервые, но бабьим чутьем безошибочно определила: Исламбек Гараев! Вокруг произошло шевеление, звякнула сталь, множество гневных глаз, как копья, нацелились на дерзкого бека. И она в растерянности чуть не выпалила: – «Исламбек, дорогой, верни мальчика, сволочь!» – но смалодушничала, пролепетала расслабленно:

– Да, да, конечно… Мало жил… Спасибо за сочувствие.

– Какое сочувствие, мадам, – усмешливо пророкотал бек. – Русланчик нам должен сочувствовать. Он на небесах, а нам еще долго копаться в этой грязи.

С тем и убрался восвояси, сгинул в толпе, оставив после себя словно дымящиеся головешки, разбросанные у нее под ногами.

Был еще примечательный эпизод. Сквозь ряды мужниных родичей пробилась забавная тетка в ратиновом пальто с костяными пуговицами, в толстом шерстяном платке, явно приезжая, деревенская, но как-то не по чину нахрапистая. Распихивала смурных горцев, словно это были матрешки, без стеснения и опаски, и когда приблизилась вплотную, Света увидела простецкое круглое лицо с голубенькими наивными глазками и с прожилистым, голубоватым носом, выдающим пьянчужку.

– Охо-хо, грехи наши тяжкие, – запричитала тетка, добравшись до Светы и чуть не заключив ее в объятия. – Мы в глуши своей живем, как у Христа за пазухой, а тут эва-то что. Каких людей из окон вытряхивают… прими, матушка, сударушка, наше искреннее соболезние ото всех простых людей региона.

Хоть и лопотала околесицу, но чем-то Свету утешила, и та, против обычного, вступила с забавной теткой в разговор.

– Откуда же вы приехали, добрая душа?

– О-о, далеко, матушка, из-под Тамбова. Народец как прослышал про беду горючую, так и снарядил ехать ото всего общества. Я и поднялася. Заодно другие кое-какие дела переделаю… Почто, матушка, невинный страдалец в гробу закрыт? Почему не дали попрощаться по-людски?

Светлана взглянула на тетку повнимательнее, и двое бдительных абреков надвинулись ближе, но на пухлом круглощеком личике крестьянки не отражалось ничего, кроме сочувствия и птичьего любопытства.

– Не по-христиански как-то, – добавила тетка. – Может, и ему, болезному, охота глянуть на мир в остатный разок.

– Покалеченный он, – нехотя пояснила Светлана. – Изуродованный весь. Страшно смотреть. Один нос остался.

– Признать-то можно?

Что-то Светлану опять кольнуло, но ответила спокойно:

– Если приглядеться, то можно.

– Ата, – удовлетворенно молвила тетка. – А то у нас прошлым летом медведь охотника задрал. Дак всей деревней признать не смогли. А женка признала. Его, говорит, сапоги с заплаткой. И шрамик на плечике его собственный. Но хоронили все же открыто, не прятали от людских глаз. Хотя, мы понимаем, у богатеев свои обычаи.

Тут уж двое абреков, приставленные к Светлане, не выдержали, затолкали тетку в спину, потащили к ограде, приговаривая:

– Любопытная очень, да? Хочешь рядом лечь, да?

С трибуны вещал очередной оратор, на сей раз рослый смуглый кавказец средних лет с черной бородой и остриженный в кружок. Такими обычно по телевизору показывают моджахедов, героев освободительной войны с федералами. Говорил он громко, резко, гневно, в такт взмахивая обрубком левой руки, но понять его было трудно. Лишь изредка в его речи проскальзывали русские слова, в основном угрожающие: «Отомстим, брат! Вырвем жало! Подвесим за яйца!» – и так далее, из чего можно было заключить, что врагам покойного Атаева, сведшим его в могилу, недолго осталось радоваться победе.

Следом за моджахедом выступил представитель мэрии, который передал родственникам усопшего соболезнование от Юрия Михайловича и сказал, что сегодняшняя непоправимая утрата осиротила не только его близких, но тысячи и тысячи россиян, коим Руслан Атаевич так щедро покровительствовал. Чиновника сменил на трибуне прославленный поэт и властитель дум, известный тем, что еще накануне рыночных перемен публично сжег партийный билет и удостоверение кэгэбешника. За необыкновенное мужество ему сразу дали гражданство в Америке, а также осыпали всевозможными денежными грантами. В России постаревший поэт бывал теперь наездами, и каждый раз делал политические заявления одно грознее другого, что придавало его неустрашимому облику мистический ореол. Россияне его побаивались, хотя и боготворили. Его выступление, как обычно, было насыщено глубокими философскими метафорами.

– Лучшие всегда уходят первыми, – начал поэт на трагической ноте, смахнув с глаз слезы. – Мое личное знакомство с почтенным Атаевым было недолгим, но без преувеличения скажу, судьбоносным. Случай свел нас на презентации моей знаменитой пророческой книги «Русские – рабы или бандиты?» Я увидел перед собой истинного рыцаря и в то же время деликатного, энциклопедически образованного человека. Мои поэмы он цитировал наизусть целыми главами. Я подарил ему драгоценную реликвию, берет американского десантника, а он мне – турецкий ятаган с красноречивой надписью: честь превыше жизни. Это символично. Мы о многом не успели поговорить, но в главном наши взгляды совпадали. У России нет будущего, если она не вылезет из навозной кучи, куда ее усадили большевики. Без Запада она оттуда не вылезет. Я предложил создать фонд помощи жертвам сталинизма, и Руслан Атаевич радостно поддержал эту идею. Выставил лишь одно условие, чтобы я лично возглавил этот фонд. «Иначе разворуют», – пошутил с присущей ему тонкой иронией. Мы условились встретиться, чтобы обсудить детали, да вот не довелось. Безвременно ушел от нас великий спонсор и романтик. Мы тебя не забудем, дорогой кавказский кунак. Лучшей памятью будет, если мы продолжим твои благородные замыслы. По вопросам фонда можно обращаться к моему секретарю Зике Цфасману. Все данные на моем сайте в Интернете. Спи спокойно, любезный Руслан. Аллах, как говорится, акбар!

Выступлением поэта панихида закончилась, хотя многие еще рвались на трибуну. Но кто-то властный подал знак, и через минуту Светлана услышала, как о железный ящик зацокали первые комья земли. Она нашла в себе силы и тоже бросила горсть в могилу неизвестного страдальца.

…Исламбек Гараев вернулся домой заполночь, на шестисотом «мерсе» с водителем Саней и в сопровождении джипа с охраной. Всю дорогу лениво тискал голенастую стриптизершу Марьяну, которую по непонятному капризу прихватил с собой из ночного клуба «Ассоль». Распутная девка уже изрядно надоела ему своим глуповатым хихиканьем и слишком активным трепыханием, поэтому, когда остановились у железных ворот в ограждении элитного дома, спихнул ее с колен и распорядился:

– Санек, подбрось дамочку к метро – и на сегодня свободен.

Девица обиженно пискнула, не понимая, чем не угодила.

Из будки охраны появился сторож, но вместо того, чтобы распахнуть ворота, не спеша направился к «Мерседесу». Из джипа, притормозившего рядом, посыпались бойцы и преградили сторожу путь. О чем-то переговорили – и один из них, Марек Сикуха, подбежал к хозяину, склонился к открытому стеклу.

– Хочет с вами поговорить, босс.

– Кто?

– Да вот этот, который дежурит.

– Я спрашиваю, кто такой? Ты его знаешь?

– Новенький… Говорит, важное дело… Мы обыскали, чистый.

– Ну давай, веди.

Гараев не так уж удивился, когда признал в ночном стороже Магомая-Дуремара. С того дня, как однажды в опиумном дурмане ему явилась тень великого Чингиза и повелела поехать на узловую станцию «Москва-Сортировочная», и там, в определенном месте раскопать яму; и он выполнил указание, и с метровой глубины извлек пластиковый мешок с головой своего дальнего родича Рахима-Оглы, с прикнопленной ко лбу запиской: «Он тебя предал, собака!» – и с того памятного дня Исламбек вообще мало чему удивлялся, уверовав в покровительство высших сил. Поэтому лишь спросил:

– Настоящий сторож где? Убил, что ли?

Магомай сверкнул в темноте кроличьими глазками.

– Пошел покурить… Потолковать надо, бек.

– Залезай, потолкуем.

Не выказывая раздражения неоговоренным визитом, выпроводил из машины водителя и пигалицу Марьяну, уточнил добродушно:

– Деньги обратно принес, Маго-джан?

– Зачем обратно, – добродушно хохотнул киллер. – Наоборот. Надобно новый контракт сочинить. Цену добавить.

– Немножко головка болит, да, Маго? Какой контракт? Подлюку вчера зарыли на Ваганьковском. Доигрался сволочь. Но ведь это не ты его убрал, да, Маго?

– Не шути так, досточтимый бек, – странным тоном произнес Магомай, и по салону ощутимо протянуло сквозняком. – Никто его не убирал. Он живей нас с тобой, и ты это знаешь не хужее моего.

Гараев еще в первую встречу заметил, что от пожилого увальня с круглой мордашкой исходят какие-то токи, вроде слабого заряда электричества. Шайтан его ведает, может, и впрямь пришелец. Во всяком случае шутить с ним он не собирался, тем более что тот прав. Он действительно и сам догадывался, что со смертью продажной собаки Атая не все так гладко. Похороны эти показушные – курам на смех. Но никаких доказательств не сумел раздобыть. Подумывал даже через денек, другой разворошить могилку, хотя это было, конечно, святотатством. А что поделаешь? Ставки большие.

– Говори, что знаешь, Маго-джан. Не крути. Не надо.

– Чем конкретно интересуешься?

– Если он живой, то чего испугался? Меня, что ли? Зачем в землю ушел?

Спросил по инерции: ночь, тишина, присутствие загадочного киллера располагали к нелепым вопросам. Яснее ясного, какие соображения могли заставить Руслана устроить мистификацию. Первое, старый лис, вероятно, каким-то образом узнал о готовящемся покушении, но само по себе это вряд ли его испугало бы. К этому все привыкли. Сейчас редко так обходится, чтобы крупного человека раз или два в год кто-то не заказал. Для слабых это, конечно, проблема, ибо чревато потерей не только головы, но и всего состояния, однако Атай никогда не был слабаком. Кем угодно, но не слабаком. Скорее всего Атай ушел, чтобы перевести капиталы подставному лицу, возможно, даже своей славянской бабе. Так часто делают, когда припекает. Переводят капитал, потом опять забирают, нередко с хорошим наваром. Атай хитер, как хорек, он всегда хотел быть сверху, поэтому с ним трудно было договориться по-хорошему.

– Как узнал, что Атай блефанул?

Филимон Сергеевич дурашливо хмыкнул.

– Не блефанул, нет. Тут штука похитрее. Человек уходит из жизни в двух случаях – от пресыщения или от нужды. У твоего Атаева все есть, но у него нет легенды. Без легенды такому, как он, скучно жить. Теперь она у него тоже есть.

Гараев подивился тонкой проницательности русского душегуба: да, без легенды скучно.