Текст книги "Возвращение из мрака"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Почему хочешь новую цену? Договор есть договор, разве не так?

– Обстоятельства изменились, – Магомай вторично мерзко хмыкнул, в темноте сверкнули то ли огоньки его глазок, то ли сразу две сигареты. При этом без запаха дыма. Исламбек начал закипать.

– Какие еще обстоятельства?

– Мертвяка найти труднее – это раз. Но это не главное. Убивать второй раз нехорошо, грешно. Это два. То есть две причины. Есть и третья. О ней пока говорить не будем.

– Издеваешься, Маго? – тихо спросил Исламбек.

– Зачем издеваешься, что ты, дорогой! Я тебя уважаю. Но я человек контракта. Так меня папа учил. Контракт превыше всего. И он должен составляться с умом. Если в нем что-то упущено, это лазейка для крючкотворов.

Опять по инерции, слыша, как к сердцу течет тьма, Исламбек уточнил:

– Кто такие крючкотворы?

– Те же самые книжники и фарисеи, – солидно объяснил Магомай, дымя двумя сигаретами, – плюс всякие политиканы. Их бы всех перебить, но это никому не удавалось. Они самовозрождающиеся. Папа говорил, в иных мирах их тоже полным-полно. Всегда они мешают нормальным людям делать бизнес. Против них есть только одно средство – контракт.

Исламбек почувствовал, что сейчас придушит коротышку, но понимал, что это не так просто сделать, как кажется. Не только лукавые, лживые слова его обволакивали, но и дурманные токи, которые обыкновенно исходят из древних захоронений.

– Сколько же теперь хочешь за Атая?

– Плюс к тому, что было, вдвое.

– Цифру назови. Не юли.

– Сто тысяч, полагаю, в самый раз.

– Получишь, – сказал Гараев. – Но у меня тоже условие.

– Слушаю, бек.

– Пусть покажут по телевизору. Пусть покажут, как он подох. Чтобы ты третий раз не пришел.

– Обязательно, – заверил Магомай. – Само собой разумеется.

УРОКИ СТАРОГО МАСТЕРА

В одно прекрасное утро, проступившее над скалами, как кремовый пряник, двинулись в путь. Дедушка Шалай не сказал, куда идут, но у Саши с самого начала возникло нехорошее предчувствие. Бархан вдруг взвыл, глядя на него, и не пошел с ними. Вышли, когда едва развиднелось, но Саша не спросил, куда и зачем. Старик теперь раздражался от каждого лишнего вопроса, и это беспокоило мальчика. Он опасался за стариковский рассудок.

Утром старик сказал: «Возьми запасную куртку и штаны, могут пригодиться».

Они взбирались все выше и выше, хотя казалось, давно достигли предела высоты. Невидимые тропы, извилистые проходы меж скал, темные коридоры зарослей, полных невнятных звуков. Утро выдалось холодное, почти зимнее, хотя стоял октябрь. Через час или два, когда присели отдохнуть на поваленном дереве, Саша все же поинтересовался:

– Дедушка, почему мы не взяли с собой Бархана?

– Это не его дорога, – ответил старик, глядя куда-то в просиневшее поднебесье. Съели на двоих кукурузную лепешку, попили воды из ручья – и пошли дальше.

Туда, куда нужно, добрались уже к вечеру, и похоже, это место было за гранью обычного, человеческого мира, в котором Саша привык жить. Уперлись в скалу с черной дырой посередине. Вокруг сплошным ковром цвели голубые цветы и сколько хватало глаз тянулся кустарник с голыми, колючими, будто прихваченными морозом ветками. Очертания земли тонули в зеленоватом, дымящемся тумане, а пики близких вершин сверкали снежной белизной. Если можно дойти до края света, подумал Саша, то они это сделали.

– Ну вот, – спокойно объявил старик. – Теперь подождем.

У мальчика сердце екнуло от дурного предчувствия.

– Хотите оставить меня здесь, дедушка Шалай?

– Придется, – ответил старик с сожалением, – Но ненадолго. Может, на год, на два – не больше.

– Но почему? Чем я провинился?

– Ничем, Камил. Дело не в твоей вине.

– В чем же тогда?

– У тебя завидная судьба, мальчик. У такой судьбы всегда трудное начало.

– Не хочу никакой судьбы, кроме той, какую дали родители.

– Эх, дружок, разве человек знает о том, что ему суждено.

– И я никогда не вернусь в Москву?

– Это неизвестно. Это зависит от многих причин. Чудовищный по сути разговор, но Саша воспринимал его так, словно они беседовали о результате матча между «Аланией» и «Спартаком».

– Кого из меня хотят сделать, дедушка Шалай? Зомби? Камикадзе?

Старик немного смутился.

– Не надо так говорить, Камил. Ты молодой, много еще не ведаешь. У меня давно нет детей, а те, какие были, уже не мои. Я привык к тебе, полюбил тебя. Сам знаешь. Мне жаль с тобой расставаться. Но нельзя объяснить словами все, что записано на скрижалях провидения.

– Какие там скрижали. Обыкновенный киднеппинг – и больше ничего. Я же понимаю – война. Вот и угодил случайно под ее колеса.

– Не случайно, нет, – с неожиданным пылом возразил Шалай, но договорить ему не дали. Из черной дыры к скале, как с того света, появился человек, по сравнению с которым дедушку Шалая вполне можно было счесть молодцом средних лет. Возникло нечто запредельное, туманное, с мохнатой бородой, как бы заслонившей сущность, похожее на шмеля, заговорившее глухим человеческим голосом.

– Привет тебе, бен-оглы! Не ждал тебя так рано… Привел все же отрока? А зачем?

Ответная реакция дедушки Шалая была еще поразительнее, чем появление из норы человеческого ископаемого, двигавшегося, впрочем, легкой походкой. Шалай внезапно повалился на колени и несколько раз потыкался лбом в можжевельник. Потом истово воздел руки к небу и торжественно изрек:

– О великий Астархай! Не в моей воле решать, рано или поздно. Признаюсь, хан, я запутался в мирских делах и давно перестал понимать, что происходит с нашими сородичами. Может быть, ты, хан, возьмешь на себя труд и просветишь дурака?

Древнее существо опустилось на корточки рядом с Сашей, и мальчик уловил острый запах, исходивший от него, но не сказать, чтобы неприятный. Может быть, так пахнет дикий зверь, а может быть, сандаловая роща.

Из бороды и шерсти вдруг проклюнулся тончайший, бирюзовый блеск умных маленьких глаз. И эти глаза, как два лазерных луча, хлынули мальчику в душу, полонили ее сразу и навсегда. Впоследствии он много раз пытался понять, что произошло в тот момент. Наверное, ничего особенного. Наверное, так и бывает, когда высшее неожиданно обращает свой взор к низшему, а перед дремучим старцем он в ту минуту почувствовал такую свою малость и ничтожество, что испытал приступ давно забытого детского стыда, словно совершил проступок, который надо скрывать от взрослых людей. Но на самом деле он ничего не совершил. Просто сидел на земле и ждал, что будет дальше. Великий хан Астархай разглядывал его несколько мгновений, а потом самодовольно осведомился:

– Зверушка, неужели хочешь стать человеком?

Саша нашел в себе силы ответить достойно:

– Я и есть человек. Если надумали меня проглотить, подавитесь.

Старец тряхнул волосами, никак не выразив отношения к дерзким словам, и, наконец, изволил вспомнить о своем старом приятеле.

– Что происходит с соотечественниками, спрашиваешь бен-оглы? Да то же самое, что испокон веку. Никак не могут спуститься с деревьев. Вот и все. Какие тут загадки?

– Да, конечно, – согласился Шалай. – И с каждым днем в мире накапливается все больше зла, и разве не может случиться так, что от людей не останется никакого следа. Они истребят себя, как саранча, которой нечего запихнуть в глотку.

– Может быть и так, – подтвердил старец Астархай. – Но только вряд ли.

– Почему? – спросил Шалай с надеждой.

– Люди не мамонты и не саранча, хотя и тех и других тоже создал Господь. Но у людей есть предназначение, и оно еще не исчерпано.

– Какое же? Что-то я забыл.

– Бен-оглы, понимаю, ты немного устал и хочешь поддержки. Пожалуйста, отвечу. Человек создан лишь затем, чтобы проявить земную сущность божественного. Другого у него предназначения нет. Все остальное – борьба за существование.

Философский разговор стариков, происходящий после долгого перехода и в таком месте, где кончается белый свет, вовсе не казался Саше чем-то противоестественным. Напротив. К нему вернулась странная уверенность, не покидавшая его уже много дней: он попал туда, куда должен попасть, и с ним происходит то единственно, что должно происходить. А все прошлое опять вырубилось из сознания.

Хан Астархай чутко уловил произошедшую в нем метаморфозу и заново высверкнул на него бирюзовые лучи. Теперь он повел простой и словно домашний разговор. Начал расспрашивать Сашу о его родителях, о том, где он учился и чему учился, и прочее такое, напоминавшее собеседование при приеме в элитарный колледж. Но некоторые вопросы звучали чудно. К примеру, старец спросил, испытывал ли он когда-нибудь желание быть раздавленным, подобно червяку на асфальте. Саша ответил, что желания не испытывал, но раздавленным бывал не единожды, и собрался добросовестно перечислить все случаи, начиная с детского садика, где его однажды застала на горшке любимая девочка Нюся, и мало того, что застала, так еще, озорничая, подскочила и столкнула на пол, опрокинув вместе с горшком. Саше было в ту пору около пяти лет, но он не забыл испытанного унижения и крушения едва зародившегося любовного чувства к энергичной красотке. Хан Астархай замечательную историю прервал на середине, и задал следующий вопрос:

– Правда ли, что твое сердце не ведает страха?

Саша ничуть не смутился.

– Ужас смерти мне действительно не ведом, я ее не боюсь. Но есть вещи, которые меня пугают, как любого нормального человека. Например, я не хотел бы ослепнуть. Еще не хотел бы, чтобы мной помыкали старики, живущие в расщелинах скал. В этом есть какой-то надрыв, а я пацан реальный.

– О чем ты думаешь, когда ночью светит луна?

– Хотите узнать, верю ли я в перевоплощение душ? Нет, не верю. Индивидуальная жизнь конечна. Другое дело, что она может протекать столетиями на одном-единствен-ном дыхании.

– Это правильно, – подтвердил старец. – Но с другой стороны, раз ты не боишься смерти, маленький гяур, и у тебя в запасе вечность, почему не попытался бежать? Разве тебе нравится быть пленником?

В каждой реплике старца таился подтекст, и Саша не был уверен, что улавливает значение намеков. Но он старался не хитрить и говорил так, как думал.

– Мне не нравится быть пленником. Мне не нравится висеть на дереве и слушать, как два дебила обсуждают, как отрежут тебе уши. Но я пройду этот путь до конца.

– Почему? Из-за юной горянки с сияющим взором?

Поразительный старец знал о нем все, хотя они встретились впервые. Дедушка Шалай отстранился, ушел в свои мысли и не участвовал в беседе. Может быть, его положение было такое, что он и не мог участвовать.

– Из-за нее тоже, – признался мальчик. – Но это не главное. Я из древнего рода и соблюдаю правила, установленные задолго до меня. Сопротивление само по себе не имеет смысла. У всего должна быть цель и причина. Пока не пойму, зачем оказался здесь, мне некуда и незачем бежать.

Хан обернулся к дедушке Шалаю.

– Хорошо, я возьму его… Но обещать ничего не обещаю… Может завтра верну.

– Не шути так, ата, – грустно возразил Шалай. – Ты же видишь, кто такой…

Саша спал в снегу, в ледяном углублении, в ледяной лунке-люльке. Третью ночь подряд. Астархай сказал, что он не замерзнет, но Саша ему не поверил и в первую ночь приготовился умирать. Он знал, что смерть от холода сладкая, и все равно умирать в таком возрасте, совсем не пожив, было делом неприятным, почти немыслимым. Но Астархай предупредил, что они и будут заниматься немыслимыми вещами, которые потом станут естественными. Он сказал, первое, что им предстоит сделать, – это вернуть юношу в природу. Ночлег в снегу, в меховой куртке и меховых штанах – это еще, конечно, не возвращение, а только прикидка, проба, предварительный контакт.

Старец употребил именно слово – «контакт», из чего Саша заключил, что новый учитель оснащен трансцендентными представлениями о мире.

Умирать он собрался ближе к утру, до того лежал в ледяной скважине, спокойно взирая на звездное небо, опустившееся на глаза, подобно черной шелковой занавеске. Холода не чувствовал, но нервы были напряжены, словно в ожидании чего-то. Как назвать то, что с ним произошло? Как оценить стремительно блеснувшую жизнь, от первых умственных прорывов, от московских тусовок до этого урочища на пике света и тьмы? Когда Саша пытался определить сущность прожитых лет, обязательно приходил к мысли о какой-то загадке, которую не успел разгадать. Если бы понять, зачем он родился, то нашелся бы ответ и на вопрос о дальнейшем пребывании. Надо всем, что он передумал за годы своей маленькой жизни, парила какая-то каверзная, досадная неразбериха. Дар улавливать цепочки противоречивых явлений и связывать их воедино, дар душевной гармонии, полученной от рождения, входил в противоречие с хаосом поступков, и мнений, привносимых людьми, среди которых встречались и мудрецы, и идиоты. И те, и другие одинаково внутренне сопротивлялись самым, казалось, незыблемым правилам мироздания. Та же самая путаница ощущалась во множестве прочитанных книг. Никто не мог ответить на действительно важные, насущные вопросы, которые он задавал, зато всякий охотно вешал лапшу на уши, распространяясь о каких-то неведомых материях. Дитя Интернета и книг, он переварил огромное количество информации, но не смог раскрыть ни один из секретов земного существования. Отец, единственный человек, которому он доверял, советовал набраться терпения, уверяя, что необходимое знание явится само по себе в нужный момент, но это тоже напоминало интеллектуальную лапшу. Вернее всего обратиться за истиной непосредственно к Господу Богу, который незримо присутствовал в каждой детали, в каждом фрагменте ускользающей реальности, но когда Саша пробовал это сделать, возносил к небесам неумелые молитвы, то слышал в ответ абсолютную тишину. Зато иногда явственно ощущал, что кровь, текущая в его венах, не совсем человечья, а отчасти лесная, скифская, древняя, как подземная плазма.

В первую ночь, когда улегся в снег, почувствовал такую благодать, словно вернулся в чрево матери. Да, он предполагал, что умрет, но воспринимал надвинувшееся ледяное небытие лишь как переход к прозрению. Даже подумал: наконец-то! Наконец-то он там, где сходятся все концы и начала.

После полуночи температура тела соотнеслась с температурой среды и у него появилось ощущение, будто вместо ночи наступил ясный солнечный день. Обманное видение длилось недолго и оборвалось жутковато. Двое рослых серых волков с лохматыми мордами и тускло горящими во тьме глазами явились поглядеть на притаившуюся в ледяной могилке добычу. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что это уже не сон, не предсмертный мираж. Он с трудом распрямился, разминая отекшее тело. Хан снабдил его охотничьим ножом с тяжелой костяной ручкой и широким лезвием, но он не сразу вспомнил об этом. Его заворожило, с каким сосредоточенным, умным видом звери его разглядывали. Стояли плечом к плечу, потом внезапно расступились на две стороны, чтобы напасть в соответствии с извечным волчьим ритуалом – распыляя внимание жертвы. Но что-то их еще сдерживало. Что-то их беспокоило. Саша заговорил с ними:

– Ну да, я человек. Сижу, никого не трогаю. Хотите отведать человечьего мяса? Не советую, ребятки. Ох, не советую!

Серые братья по-собачьи склонили головы набок, внимательно вслушиваясь.

– Чего хлопаете ушами? Голодные, что ли? Так лучше поймайте зайчонка. Или еще кого-нибудь. Со мной не справитесь, нет. Только зубешки обломаете…

К этому моменту он уже вспомнил про нож – и, вынув из чехла, взял его в левую руку. Он не был левшой, просто знал кое-какие приемы. Но серых хищников смущала не его предполагаемая удаль, а неестественность положения вроде не подраненного человечка ночью в снегу.

Они еще не изголодались, какой уж голод в начале октября. Голод придет позже, ближе к весне. Вот тогда они не стали бы раздумывать, нападать или нет. А теперь раздумывали. И наконец, решили посоветоваться с желтой волчицей, которая мышковала в пяти километрах отсюда, если держать морду на север. Желтая волчица была для них непререкаемым авторитетом, особенно когда речь шла о человеческих существах. Скорее всего, волчица не одобрит то, что они задумали, но на всякий случай, подняв кверху черные пуговки носов, волки дружно, пронзительно завыли, пустив над горами звук, вызывающий содрогание у всего живого в лесу, что так или иначе сознает себя обреченным на съедение. Саша их понял отлично, как если бы сам был молодым волком.

– Хватит орать, – прикрикнул на них. – Если пороху не хватает, убирайтесь прочь. А я буду дальше помирать. Как велел учитель Астархай.

Услыша зловещее имя, волки оборвали вой и, помедлив, намерились вроде разойтись, но что-то их вдруг подхлестнуло: то ли запоздалая злоба, то ли неуверенность в себе. Будто по сигналу, ринулись в атаку, но не синхронно. Первый волк, летящий слева, опережал собрата на долю секунды – и такая манера, ведущая к безусловной победе, тоже была проверена тысячелетиями. Проблемы иногда возникали с крупной добычей – лось, кабан, изюбр, – всякая остальная живность ложится на клык как готовое, налитое соками и уже словно чуть подтухшее мясцо, разве что слегка попискивающее, что придает трапезе особенную прелесть. С человеком – иное. Волки знали, что тут любой отработанный маневр мог дать осечку. В человеке таилось то, что было им ненавистно, – непознаваемость его сути. Остальной мир ясен и светел, только человек в нем представлял темное пятно, вызывающее оторопь сердца. Но все дело в том, что только преодолев эту оторопь, этот потусторонний ужас волк становился тем, кем пребывал в своем натуральном естестве, – чистильщиком, санитаром природы. Оба волка были молоды, сильны, безрассудны, бесстрашны – и сломя голову пошли на огромный риск. Их отточенный двусторонний бросок был изумителен, как удар серых молний, но все же лучше им было бы докричаться до желтой волчицы, потому что безумная охота стала для них последней.

Быстрее ртути мальчик вывернулся из-под летящих смертей и ударил ближнего волка ножом в бок. Сталь пробила кожу, сухожилия, жировые ткани и вошла в могучее, ненасытное звериное сердце. Выдернуть нож Саша не успел. Второй волк сомкнул челюсть на его правом плече, прогрыз куртку, свитер, рубашку, но на этом его прикус иссяк. Наступила торжественная минута внезапной общей неподвижности. Один волк умирал, провожая глазами падающую звезду, второй повис на человеке, как железная клешня, а мальчик, сжавшись в пружину, подумал о том, что Астархай не допустит его смерти. Точность ножевого удара, скорость, с какой он выкатился из-под волков, и вот эта чудная минута тишины – все свидетельствовало о незримом присутствии старца на ночном поединке, и о том, что он не оставил мальчика своим попечением. Волчара, вцепившийся в плечо, похоже тоже почувствовал рядом еще одно ужасное человеческое дыхание и жалобно заскулил, не размыкая пасти, словно хотел пожаловаться Саше на свою незаладившуюся судьбу. В кои-то веки на пару с отчаянным собратом вознамерился одолеть человека, а кончается все позором, скукой и гибелью.

– Да, серый, – посочувствовал мальчик. – Худо тебе. Что ж, спасайся, беги. Обижаться не надо, я предупреждал, да вы не послушали.

Умирающий волк на прощание клацнул челюстью, имитируя последнюю угрозу, но чисто символически. Потом тяжело вздохнул и затих. Второй волк разжал клыки и отскочил в сторону. Стоял, покачиваясь, ловя чуткими ноздрями солоноватый запах вечности. Слабо подвывал, не надеясь, что кто-нибудь услышит. Саша дотянулся и вытащил нож из туловища убитого зверя. Все уже позади – и бой и победа. Было грустно и как-то неуютно на душе. Словно ненароком заглянул туда, откуда не возвращаются, но ничего особенного там не увидел.

– Беги, – повторил умоляя. – Тебе нечего стыдиться. Ты честно сражался, но сегодня не твоя ночь. В другой раз повезет. Спасай свою шкуру.

И волк послушался. С оглядкой, быстро, любовно облизал бок мертвеца, поджал хвост и, прочертив на снегу аккуратный стежок, сгинул во тьме.

…Вторая и третья ночь прошли спокойно. Никто его больше не тревожил, никто не нападал, в чистейших, белоснежных снах он иногда поднимался в такие пределы, от коих захватывало дух. За три ночи, проведенные в ледяной могиле, повзрослел, может быть, лет на десять. По утрам возвращался в пещеру к Астархаю. Протиснувшись через лаз, попадал в небольшой склеп со стенами, высеченными из мрамора. Здесь плавал призрачный свет, проникающий сверху, и ничего не было, кроме камня и льда, в воздухе потрескивали слюдяные пузырьки. Но это было рукотворное творение. В одну из стен вмурована дверца, сработанная из материала, который Саша увидел впервые: что-то вроде черного металлопластика, что-то напоминающее о секретных подземных лабораториях, которыми перенасыщен современный технократический мир. Дверца замыкалась электронным устройством с кодовым замком. Астархай показал, как с ним управляться. За дверцей – длинный, узкий переход, а уже за ним – апартаменты старца. Они выглядели так же, как описанные в романе «Граф Монте-Кристо» французским писателем Дюма-старшим. На недосягаемую, укрытую в облаках вершину чьей-то осмысленной волей было заброшено все, что потребно для комфортной легкой жизни и безболезненной смерти. Ковры, мебель, всевозможные технические приспособления и убранство, какие легче представить в богатом доме нового русского бизнесмена или даже арабского шейха. Вплоть до сложной системы отопления и огромного камина, день и ночь пожирающего синтетические поленья. Саша не мог понять, откуда бралась энергия, подпитывающая это жилище, и какого она свойства, но на его вопрос старец ответил просто:

– Не твоего ума дело, сынок. Много будешь знать, скоро состаришься.

Для пребывания внутри царских покоев Астархай выделил ему собственный уголок – диван, стол и несколько тренажеров с разными функциями. Старец предупредил:

– Здесь тебе придется бывать редко. Это – как награда за труды. Твоя главная жизнь – на воле, в горах.

Сперва все это напоминало чудовищную мистификацию, и все же это была реальность. И в принципе, если подумать как следует, не более фантастическая, чем жизнь среднего обывателя в городе Москве. Иной вопрос – отношения с Астархаем. Великий хан был не чета хмуро-добродушному, мягчавшему день ото дня дедушке Шалаю, если судить хотя бы по тому, во сколько могли обойтись подземные хоромы со всеми их прибамбасами. Саша удивился, когда Астархай назвал свой возраст – двести десять лет. Но не усомнился в этом. В одну из томительных, ледяных ночей он и сам пришел к выводу, что если человек ухитрился прожить тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, то от этого задела при желании можно тянуть хоть за тысячу. Так вот – об отношениях со старцем. Астархай не считал его человеком и честно сказал об этом. Объяснил, что человек выходит из скотского состояния, то есть обретает душу только после полного износа страданием, при этом страдание должно быть сродни загробным мукам. Саша попросил уточнить, что означает понятие загробных мук, и Астархай, уже знакомо высверкнув из тьмы волос осмысленной бирюзой, сказал, что загробные муки отличаются от земных единственно лишь тем, что в них нет надежды на избавление. Но это очень важная, решающая подробность. У любого временно живого существа при самых сильных душевных потрясениях или изнурительных болезнях всегда есть выход, возможность бегства в смерть, и за той чертой, где смерть уже состоялась, никакого избавления больше не существует. Саша сразу уловил противоречие в этом рассуждении. Как можно испытать загробную муку при жизни, если именно жизнь подразумевает надежду? На это Астархай, несколько смешавшись, ответил, что когда наступит срок, мальчик найдет разъяснение в самом себе.

– Кстати сказать, ты напрасно зарезал волка, ведь это был твой брат.

Это замечание Саша пропустил мимо ушей. Разговор шел утром четвертого дня, когда он только что вернулся с ночевки, со смутным, заледенелым сознанием.

– Значит, – переспросил он, – пока я живой, я все время буду как бы скотиной?

– Это не самое страшное, что может с тобой произойти, – усмехнулся Астархай. – Быть скотиной лучше, чем быть никем… И хватит болтать. Хочешь еще чаю?

– Нет. Спасибо.

– Тогда ступай к солнцу, вытяни руки – и стой на месте, пока не упадешь.

– Хорошо, – сказал мальчик.

Он устроился у подножья утеса, неподалеку от входа в пещеру, предусмотрев траекторию падения, чтобы не разбить голову о камень. Как распорядился старец, протянул руки навстречу поднимающейся ярчайшей желтизне и закрыл глаза. Выдержал около часа, погруженный в теплые, мерцающие видения, потом мягко опустился на землю и уснул, опустив голову на подставленные ладони. На сей раз его сон был крепок и беспробуден, как у Свято-гора в гробу.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СТРАННИКА

Что-то случилось со мной после встречи со Стеллой. События тянулись чередой, о Вишенке по-прежнему ни слуху ни духу, а я, подлец, все думал о ней. Все думал, чем она меня поразила? Кто она такая? Деловая женщина на рынке услуг, научившаяся задорого продавать себя. Что тут, собственно, может быть привлекательного для не извращенца? А я не считал себя извращенцем. Алкаш – пожалуй. Но тоже не совсем натуральный, с уклоном в просветление, в затяжные ремиссии. Сломалась ли моя душа при капитализме? Да было ли чему ломаться. Вдобавок в том, что у нас капитализм, уверены только два человека _ Чубайс и Гайдар, но в гуманитарном смысле они не подходят под понятие – человек. Так же трудно назвать душой то, что я накопил в себе за долгие годы странствий по закоулкам психики. Душа – это когда парение, страдание, перманентное ощущение чуда, а у меня, как у всякого придурка-атеиста, ее заменял разум. Где-то я читал, что людей без души значительно больше, чем принято думать. То есть, принято думать, что душа дается каждому сразу при рождении, но это не так. Душа высеивается, как растение, и взращивается в недрах сознания уже значительно позже, иногда под старость, иногда – так и не проклюнется. Но если отойти от путаных рассуждений, что-то все же во мне сломалось в последние годы. Может быть, не душа, может быть, надежда на ее обретение. Питие, добыча деньжат, необременительное времяпровождение в компании с точно так же заблудшим Каплуном – вот все, что осталось на краешек жизни, на остаток путешествия. Ну и – Вишенка. Это главное для меня и для Светы, и то, что оно, главное, у нас единое, конечно, не дало нам разлучиться, вопреки всем обстоятельствам мы останется существом о двух головах.

Вишенка рано показал, что он не просто ребенок, не просто новый маленький человечек, возникший для продолжения одной из генетических родовых цепочек, а нечто большее, нечто совершенно непознаваемое. Если опять вспомнить о душе, то как раз Вишенка с самого начала, с первых словечек, с первых жестов и гримас был одухотворенным созданием, с некоей загадочной глубинной сутью, не постижимой для меня, его родителя. Об этом думать сейчас не хочу, сперва надо дождаться его возвращения. Он вернется, я знаю, и Света знает, важнее другое. Не затаит ли он на нас обиду за то, что мы, два самых родных для него человека, занятые своими хлопотами, не сумели защитить его от напасти, к которой он сам, по возрасту, по характеру, еще не был готов.

Теперь о Стелле, или, вернее, о Марии Игнатьевне Ромашиной. Стелла – ее рабочее имя, кличка, условное наименование. В облике Стеллы, а не Маши, как ее крестили, она рубила бабки с мужиков и защищала диссертацию по психоанализу, и по-своему оказывала сопротивление миру, обернувшемуся к ней кабаньей харей. Наверное, я немного фантазирую, но тем в первую очередь она меня и зацепила, что вернула способность к додумыванию, конструированию чужих судеб, характеров, обстоятельств. Когда-то это было одним из моих любимых занятий, наравне с чтением, потом я деградировал, забыл, как это делается, да и женщины потеряли для меня былую магнетическую притягательность. То, что происходило у меня теперь с женщинами, даже нельзя назвать чистой физиологией. Скорее можно отнести к терапевтическим сеансам. Когда накатывала депрессия, то ли с похмелья, то ли от хронического интеллектуального отупения, я чувствовал, что пора освободиться от лишку скопившегося семени. Партнерш в последнее время, не мудрствуя, подбирал прямо на улицах или в питейных заведениях. Одним из неоценимых благ вхождения в мировую цивилизацию оказалось как раз то, что все женщины, любого возраста, социального положения и внешности стали как бы общедоступными и, как любой другой товар на рынке, приобрели вменяемую цену, о которой можно договориться напрямую, сбить ее или повысить, в зависимости от желания. В отличие от Каплуна, который был полигамен, я обыкновенно выискивал определенный типаж: подешевле, попроще, без закидонов и алчного блеска в глазах, с хорошей, крепкой фигурой (цвет волос не имел значения, а сами волосы имели), в тридцати с небольшим годах. Изредка, по недоразумению обращался к более молодым созданиям, но все с теми же половыми признаками – крепкая грудь, уступчивый, беззлобный нрав, достаточный, но не избыточный любовный опыт. С молодыми случались накладки, они иной раз впадали в раж при окончательном расчете, да еще частенько пытались вывести половой акт на уровень каких-то старинных книжных представлений. Хотя при этом бывали намного более циничны, чем их товарки постарше. В них уже явственно проступало оглушающее воздействие программы планирования семьи и порнографический опыт, полученный в младенческом возрасте. Если взять с десяток двадцатилетних девчушек, с которыми пришлось иметь дело, то определенно могу сказать: у всех до единой мозги были наперекосяк. Опять вперекор Каплуну я считал, что женщин в исконном традиционном воплощении, в каком они пребывали в России несколько столетий, теперь вообще не осталось, и многажды убеждался в своей правоте. Подлое время сбило их с катушек еще круче, чем самую продвинутую братву. Исключения бывали, но в массе своей женщины поверили, что житейский успех добывается исключительно умением повыгоднее продать свое тело. Даже если взять одну Москву, превращенную в сияющий лакированными боками иноземный притон, то в некоем философском смысле поголовное женское перерождение можно рассматривать как социальный феномен, в истории имевший место разве что в древнем Вавилоне. Женщины, которых я к себе приводил, почему-то обычно оказывались приезжими – с Украины, из Молдавии, из Прибалтики, – залетевшими в столицу бывшей родины для заработков, и после оздоровительных сеансов мы, случалось, по-дружески беседовали за чашечкой кофе или рюмкой водки. Я понял, что у всех у них, у новых амазонок любви, сохранялось в генах чувство временности, необязательности и даже противоестественности их нынешнего образа жизни и способа добычи средств к существованию. Причем, чем дешевле была девушка и чем моложе, тем это чувство проступало в ней ярче, определеннее. Они все как бы охотно смирились с тем, что происходило с ними сейчас, и с тем, что рано или поздно жизнь вернется на круги своя, и все утраченные представления о семье, любви, деторождении восстановятся в полном объеме. Иначе говоря, как и многие мужчины, как, кстати, и я сам, они воспринимали обрушившуюся на страну всеобщую распродажу, распыл всех прежних ценностей, как морок, наваждение, которое минует с зарей. Несмотря на бесшабашное времяпровождение, внутренне они сохраняли спокойствие духа и уверенность в завтрашнем дне, что само по себе было поразительным, потому что ничто не предвещало близкого рассвета. Напротив, день ото дня все гуще скапливалась на Москве густая чернота свободы прав негодяя. И еще одно: многие из них, и самые молоденькие, в безумной круговерти добычливой, якобы легкой житухи неожиданно обрели наивное, религиозное чувство, веру в Господа нашего Иисуса Христа. Стоило задеть эту тему, лики отпетых охотниц за долларом просветлялись, теплели, и я чувствовал, что еще одно-два верных слова – и легко можно свести случку к халяве. К чести своей скажу, никогда на этот крючок их не ловил, и платил столько, сколько обговаривали заранее. Тем более, цены установились бросовые, иногда за десять баксов можно было снять красотку, к какой в прежние времени я с сальным намеком подступиться бы не посмел. Царевны. Пастушки. Сверкающие крупицы бесценного генофонда. Все на продажу.