Текст книги "Возвращение из мрака"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вован, не робей, – поощрил Каплун. – Я буду с тобой. Наведем шороху, надолго запомнят.

Полковник посмотрел на него с сомнением.

– Это большой риск, господин Каплунов. Для вас особенно.

– Почему?

– Говорю же, контингент там непростой. И к россиянам у них отношение сами знаете какое.

– Нет, не знаю. Какое же?

– Они презирают россиян. Не спорю, им виднее. Наверное, есть за что, если мы сами себя так поставили. Но если россиянин немного выпивши, они вообще принимают его за свинью и ни за что больше… Впрочем, может быть, в нашем случае это нам только на руку.

– На руку, если меня примут за свинью? – Каплун изобразил возмущение, но я хорошо знал своего друга: это была игра. Ему, как и мне, понравился полковник, и нравилось с ним разговаривать.

– Вас и не должны принять за полноценных людей. В том-то вся уловка. Кого они увидят? Возмущенного, убитого горем отца и с ним собутыльника. Ничего серьезного. Главное, задеть их за живое, растормошить. С Исламбеком это проще пареной репы. У него комплекс сверхчеловека. Я объясню, как следует себя вести. Наша задача получить информацию. В запале из него польется, как из прохудившейся бочки. Но хочу предупредить, разговор может закончиться небольшой трепкой. К этому надо быть готовым. Не думаю, что дойдет до членовредительства. Потешиться могут, отведут душу, как водится. Но не больше того.

– Еще чего, – буркнул помрачневший Каплун.

– Я готов, – сказал я.

Пуговка микрофона притаилась у меня под лацканом пиджака, от нее шел проводок к записывающему устройству, которое полковник пластырем приклеил мне на брюхо. Пластиковая коробочка размером со спичечный коробок. Я спросил: а если обыщут? Петр Петрович хмуро ответил: можно не рисковать. Увы, нельзя. Куда там. Тоска по Вишенке стала почти невыносимой.

Добирались городским транспортом, как велел Квазимодо. Полковник учитывал, вероятно, множество нюансов нашего визита. В метро и в троллейбусе Каплуна разморило, он клевал носом и жалобно намекал, что кружечка холодного пивка нас бы еще лучше подготовила к опасному предприятию, но на этот счет указание полковника было категоричным: никуда не заходить. Он пообещал пустить за нами соглядатаев, но по дороге я никого не вычислил, как ни старался. Честно говоря, меня это особенно не волновало, как и многое другое. Все меркло перед одной мыслью-ощущением: Вишенка, Вишенка, где ты, родной?!

К директору нас проводили после долгих препирательств с охраной: нам уже там хотели накостылять, но прибежал какой-то отрок с золотыми серьгами и распорядился:

– Пропустите их… Хозяин примет.

Исламбек Гараев был таким, как я его и представлял. Тип, примелькавшийся на телевидении, властитель дамских дум. Смуглый, рослый, с черной бородой, с горящими очами. Хорошо сознающий, что в этой жизни ему подвластно все. Годы легких побед над погаными гяурами сделали его неукротимым, но необходимость время от времени вести с рабами коммерческий диалог накладывала на его облик трагическую печать. Над ним, как над всяким восточным бизнесменом, довлело неразрешимое противоречие: если укокошить всех россиян до единого, как требовала окрыленная душа, то кому сбывать товар?

Нас встретил сурово, сесть не предложил, спросил угрюмо:

– Что надо, мужики? Почему шумите?

Я ответил, как научил полковник:

– Верните сына. Больше ничего не прошу.

Гараев не удивился, как видно, давно ничему не удивлялся, имея дело с неполноценным народом.

– Ты кто? Фамилия твоя? А-а, ты муж этой шлюхи Атаевой… Ну и что? Чего надо?

– Верните мальчика, – сказал я в третий раз: полковник сказал, повторяй одно и то же, как баран. Они этого не любят.

– Почему решил, он у меня?

– Да уж знаю… Вы с Русланом разбирайтесь, мальчик ни при чем. Отдайте мальчика или хуже будет.

– Что хуже? – не понял абрек. – Пугаешь, что ли, Володя?

– Думаете, вам все можно? Управы на вас нет? Ошибаетесь. Найдется управа. У нас свободная страна. Закон для всех один, и для бедных, и для богатых. Отдайте мальчика – и разойдемся по-хорошему.

– Зачем по-хорошему, когда можно по-плохому, – пошутил абрек. – А этот красавец, – ткнул пальцем в притихшего Каплуна, – тоже отец мальчика? Тоже Светкин муж?

Каплун ответил, как сговорено:

– Володь, говорил же тебе, с ними не столкуешься. Надо было сразу позвонить.

– Куда позвонить? – смешливо прищурился Исламбек. – В милицию позвонить?

– Можно и в милицию, а что? Отдайте мальчика, зачем он вам.

– А тебе зачем? – Исламбек сунул в рот сигарету: он сидел в кресле, мы стояли перед ним. – Вам, ребятки, совсем делать нечего, что ли? Зачем пришли? Книг начитались, газет начитались, ничего не поняли. Звонить вам некуда. Милиция наша и весь Москва наш. Тебя, Володя, наказывать надо за хамство. Но я тебе сочувствую. У тебя крыша слабый. Но если мальчика так любишь, зачем бабу Атаю отдал? Испугался его?

– Он не спрашивал, – буркнул я. – Разве вы нас спрашиваете. Но мальчика верни. Иначе за себя не ручаюсь.

– Какой грозный русачок, – восхитился Исламбек. – Трепетать заставил. Все поджилки обтряслись… Давай так сделаем. Я наказывать не буду, а ты скажи, кто ко мне послал? Светка послал? Квазимодо послал?

Я подивился про себя: как точно полковник предугадал схему разговора.

– Предлагаю обмен, – сказал я. – Руслан Атаев в бегах, вам его не найти. А я узнаю, где он. Квазимодо мне доверяет. Отдайте Сашу, а я вам Руслана. Баш на баш.

– Сам придумал, Володя? – засмеялся абрек, пульнув в меня окурком: целил в лицо, но не попал. – Сам, говорю, придумал? Или тебе подсказали?

Этот вопрос не вписывался в схему, и Каплун тоже это уловил.

– Я человек посторонний, – заметил он. – Всего лишь опекун, но уверяю вас, господин Исламбек, вы напрасно горячитесь. У нас есть к кому обратиться за помощью. Очень серьезные люди. Вряд ли вы захотите с ними связываться из-за такой ерунды. Лучше верните мальчишку.

Исламбек грустно покачал головой.

– Тоже пугает, алкаш. У обоих крыша поехал. Придется немного делать больно, учить уму-разуму.

Хлопнул в ладоши – и в комнату влетели два амбала в черных рабочих халатах с нарукавниками. Действовали они согласованно и быстро. На хозяина, кажется, даже не взглянули. По всей вероятности, процедура вразумления нежелательных посетителей была у них отработана до мельчайших деталей. Они не особенно мудрили. Взялись в первую очередь за меня, как за ближе стоящего к двери. Один подсек под колени, второй двинул ногой в пах – и через секунду я уже сидел у стены, задыхаясь от боли, обалдело тараща глаза. Но с Каплуном у них вышла заминка. Он нарушил инструкцию полковника, который четко определил, что следует делать в случае побоев: закрывать уязвимые места ладошками и стараться не слишком сильно вопить. Якобы просьбы, жалобы и стоны их возбуждают. И главное, не оказывать сопротивления. Это их возбуждает еще больше. Склонный к буйству Каплун оказал сопротивление, тем более, пока они управлялись со мной, успел сориентироваться. Одному из амбалов нанес мощный удар в ухо, а на второго прыгнул и начал душить. У Каплуна девяносто килограмм весу и ручищи накачанные, поэтому амбалам сперва пришлось туго, но все же его повалили и тут уж они отвели душу. Молотили ногами с таким азартом, будто доводили до какой-то одним им известной кондиции. Каплун сперва уныло покряхтывал, потом затих и перестал уворачиваться. Я ничем не мог помочь, у меня даже голос пропал. Экзекуцию прервал Гараев, не дал забить до смерти. Войдя в раж, амбалы не реагировали на команду, ему пришлось оттаскивать их силой. При этом он навешал нукерам по паре оплеух, заодно пнув и Каплуна ботинком в зубы. Заметил раздраженно:

– Здесь вам что, дискотека, что ли? Ковер зачем пачкать? Отмывать кто будет?

Амбалы виновато потупились – и он отправил их вон. Обратился ко мне:

– Говорить можешь, Володя? Или пока так посидишь?

– Могу, – ответил я, предварительно сделав несколько глотательных движений. – Только о чем теперь говорить?

– Все о том же, Володя. Кто послал? Какие у тебя есть серьезные люди, кроме Квазимодо? Или все врешь?

У меня хватило сил переползти к Каплуну. Я потрогал вену у него на шее: живой. Но вместо лица густая сиренево-багряная блямба.

– Вы его убили!

– Ничего, Володя. Можем обоих убить, никто не заметит. Лучше скажи поскорее, кто послал. У меня дел много. Некогда с дерьмом возиться.

– Культурный человек, а ведете себя, как босяк, – укорил я. – Если бы у вас сынишку украли, вы бы тоже искали, да?

– Не равняй с собой, Володя. Правда можешь узнать, где Атай? Или пошутил?

– В обмен на сына – да.

– Курить хочешь?

– Хочу.

Исламбек протянул пачку «Парламента» и дал прикурить из своих рук. Для этого нагнулся: я вполне мог его укусить.

– Сынишку забудь, Володя, он тебе больше не нужен. Я тебе лучше сделаю, жизнь подарю. И денег дам на лекарства. Любой ханурик хочет подольше пожить, верно, Володя?

– Все так, – согласился я, – но скажите, уважаемый бек, зачем вам мальчик, если не требуете выкупа?

– Тебе знать не надо. У мальчик другой судьба, не как твоя. Из него большой человек получится. Жив будешь, гордиться будешь.

Каплун шевельнулся на полу и застонал. Я кое-как поднялся, но сильно покачивало. От водки так не качает, как от умелого удара в пах.

– Ладно, забирай эту падаль, – милостиво разрешил Исламбек. – Вечером позвонишь. Когда узнаешь, где Атай, сразу позвонишь. Всего даю три дня. Или два. Хватит тебе?

– С избытком, – поклонился я. – Спасибо, бек.

Он вторично хлопнул в ладоши – вбежали те же два амбала. Молчком подхватили Каплуна за ноги и за руки, понесли. Я побрел за ними. Спустились на первый этаж. Каплуна, раскачав, выкинули из дверей на асфальт, а я вышел самостоятельно.

В ГОРАХ И НА РАВНИНЕ

Высоко в горах, несмотря на конец сентября, еще царствовало лето, чуть мглистое, с густыми ароматами трав, с жарким солнцем, которое просвечивало сквозь зелень, как через огромную перламутровую линзу. Первую ночь Саша провел в пещере, на каменном полу, на жесткой плетеной циновке, и сказать, что плохо спал, значит ничего не сказать. Змеи и пауки ползали по его телу, забирались в спортивный костюм (в чем шел из бассейна в раздевалку, в том и остался), во всех углах шуршали, попискивали крысы, сверкали в кромешной тьме красные, как угольки, неизвестно чьи глаза. Грезилось все это или было явью – он не знал. Наступил момент истины, когда он остался наедине с черным, первобытным миром, но в глубине души Саша всегда чувствовал, что рано или поздно это произойдет. Вот и случилось и, как и все ожидаемое, чаемое, – совершенно внезапно. Словно по мановению волшебной палочки, с завязанными глазами, в фанерном ящике переместился из одной реальности, уютной, обустроенной, предсказуемой, в иную, где все было внове, вызывало трепет и невольный, необъяснимый восторг. Отодвинулись в пространстве родные, любимые лица, канули в прошлое детские невинные забавы. Зато подступила к сердцу вязкая глубина вечности.

Утром, когда в проеме пещеры, в голубовато-желтых блестках рассвета возникла сгорбленная фигура старика с узловатым посохом, Саша сидел, привалясь спиной к сырому камню, и внимательно разглядывал ползущего по ладони серенького жучка с хрустальной, как капелька росы, головкой.

– Живой? – спросил старик хриплым, будто простуженным, голосом.

– Живой, – отозвался Саша, – Доброе утро, дедушка Шалай.

– Доброе, доброе… Ишь ты, запомнил, как зовут… Не замерз ночью?

– Нет, ничего. К утру немного похолодало, а так – терпимо.

– Ну так выходи, будем день начинать.

Следом за стариком Саша выбрался наружу и опять, как накануне, дух захватило от зрелища гор, опаленных рассветным маревом. Старик наблюдал за ним.

– Что, красиво?

– Как на слайде.

Что-то в ответе мальчика не понравилось старику, он молча развернулся и начал спускаться по узкой тропке между кустами, усыпанными фиолетовыми бомбошками, точно елочными лампочками. Двигался старик необыкновенно ловко, учитывая его хромоту и возраст, Саша еле за ним поспевал. Идти пришлось недолго: за одним из уступов открылся журчащий, веселый водяной поток, вырывающийся из расщелины и скачущий по каменным площадкам, рассыпающийся разноцветным фейерверком ледяных брызг. Там, где они остановились, воздух был наполнен ожерельями бесконечно меняющихся крохотных радуг.

– Разденься, – приказал старик. – Смой с себя грязь.

– Б-рр, – фыркнул Саша. – Боюсь. Холодно.

– Забудь это слово – боюсь. Оно не твое… Раздевайся, кому говорят.

В тоне старика ни раздражения, ни угрозы. Саша подчинился. Он еще ночью решил, что будет пай-мальчиком до тех пор, пока не разузнает, как отсюда выбраться. К слову сказать, ни вчера, ни сегодня он пока не чувствовал желания сбежать.

Голый, хотел шагнуть под летящие струи, но старик задержал.

– На, возьми, – протянул желтый брусок мыла. Мальчик понюхал: запах резкий, скипидарный. Точно таким они с мамочкой недавно травили блох у избалованного пуделька Кудеши.

– Кожа не слезет, дедушка?

– Новая нарастет, ничего.

В каменной купели воды по шею, и в первое мгновение показалось, что ошпарился. Дыхание перехватило, из горла вырвался поросячий визг. В ужасе ринулся обратно, но наткнулся на стариковский посох – от резкого толчка в грудь погрузился в воду с головой. И сразу наступило блаженство, какого не испытывал прежде. Лед и пламень проникли в каждую клетку, и он почувствовал, что летит. Барахтался, вопил, уворачивался от тугих струй. Опомнился от грозного оклика:

– Прекрати, отродье шакала! Немедленно прекрати!

С удивлением обнаружил, что в немыслимых кульбитах ухитрился не выронить желтый брусок. Виновато поглядывая на старика, намылил плечи, грудь, ноги, а тот командовал сверху:

– Башку три, башку! Там вся дурь.

Мыло попало в глаза, и он бесстрашно подставил голову под водопад, словно под летящий град камней. Когда, наконец, чистый и сияющий вскарабкался на твердь, старик примирительно заметил:

– Сегодня у тебя первый день, Камил. Постарайся запомнить. Постарайся не валять дурака.

Мальчик поправил:

– Путаете, дедушка. Меня зовут Саша.

Старик хитро прищурился:

– Одевайся, щенок. Как тебя зовут, мне лучше знать.

Саша натянул на мокрое тело спортивные брюки «Адидас», рубашку и куртку. Обулся в яркие кроссовки стоимостью триста баксов. Старик, наблюдая за ним, укоризненно цокал языком. Пробормотал что-то осуждающее на чуждом, незнакомом языке.

В хижине (или сакле?) вся обстановка состояла из дощатого ложа с накиданными одеялами, двух колченогих табуреток и толстого ковра на полу. В одном углу газовая походная плита и два дощатых ящика, один из которых использовался как стол: на нем стояли миски и кружки, а также блюдо с серыми лепешками, на вид мало съедобными. Старик зажег конфорку, разогрел что-то в закопченной алюминиевой кастрюльке и деревянной ложкой разложил по мискам густое коричневое месиво. В кружки налил заварки из фарфорового чайника с наполовину отбитым носиком и добавил кипятку.

– Что это? – спросил Саша. – Не отравимся?

Старик взглянул на него недобро, но ответил спокойно:

– Ешь… потом поговорим.

По вкусу Саша определил, что это перловая каша, смешанная еще с какими-то крупами, он такую едал, когда жил с родителями на старой квартире. В новой богатой семье у Руслана Атаева простых каш не ели, там даже для собак и кошек покупали нарядные импортные упаковки, типа «Мюсли».

На сей раз коричневая горячая каша из нескольких круп, сдобренная ароматным маслом из высокой двухлитровой бутыли, показалась Саше восхитительной. Он умял ее мгновенно и завершил трапезу двумя лепешками, в подражание старику макал их в чай. На ощупь лепешки были каменные, но рассыпались во рту, оставляя приятный горьковато-сладкий привкус. За завтраком дедушка Шалай сделал ему очередное замечание:

– Не торопись, ешь медленно. Спешат голодные псы, не люди. Следи за собой. Тебе еще предстоит доказать, что ты человек.

По тону мальчик догадался, что подошло время светской беседы.

– Дедушка Шалай, а чем плохо было мое старое имя?

– Придет время, узнаешь. Сейчас запомни, ты – Камил.

– Фамилия тоже другая?

– Фамилии никакой пока нету. Фамилию надо заслужить. Заслужишь – будет фамилия. Не заслужишь – будет каюк.

Угрозу Саша пропустил мимо ушей. В единственное небольшое оконце свет втекал причудливым ручейком, лицо старика, изрезанное морщинами, оставалось в тени, поэтому Саша не мог понять, что он на самом деле думает. Словам он давно не верил, как всякий московский отрок, родившийся уже в рыночную эпоху. За словами можно спрятать что угодно, кроме одного: ненависть прорывается сквозь любые слова, независимо от их смысла. Старик был добр, это Саша понял еще накануне.

– Можно еще спросить?

– Не прикидывайся лисенком, я тебя вижу насквозь.

– Дедушка, зачем меня сюда привезли?

– Скоро узнаешь.

– Я долго тут пробуду?

– Сколько надо, столько пробудешь… Тебе здесь не нравится?

– Очень нравится, – признался Саша, – Но спать в пещере страшновато. Там змеи и крысы.

– Нет там крыс, не ври. Змеи есть, крыс нету… Ладно, больше не будешь спать в пещере. Вон твое место, на коврике, на полу. Только не хнычь среди ночи. Не люблю.

Саша отпил остывшего чая из кружки.

– Чудная история со мной приключилась, – протянул задумчиво. – Ни в одной книжке про такое не читал. Если бы меня хотели убить, давно бы убили, верно?

– Да, верно.

– И если бы хотели получить выкуп с Руслана, не увезли бы так далеко, верно?

– Тоже верно, да.

– Значит, ни то и ни другое. А что же третье?

Старик вытер рот рукавом коричневой рубахи, на мгновение закрыл глаза, словно коротко помолился. Посмотрел на мальчика со странным выражением то ли упрека, то ли сочувствия.

– Ты сыт?

– Да, спасибо, дедушка.

– После приберешь здесь все… И со стола, и в доме. Это твои обязанности. У тебя их будет много, не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, – уверил Саша, отметив про себя, какая у старика правильная и чистая, без всякого акцента, русская речь.

Вышли на двор. Солнце стояло довольно высоко, купалось в зелени, парило. Возле хижины в каменной стене выдолблена глубокая ниша, увитая диким виноградом. Старик нырнул туда и показал мальчику, чтобы сел рядом. Достал из складок одежды черную трубочку, подсыпал из бархатного кисета зеленоватого порошка, примял большим пальцем, пощелкал зажигалкой – и с наслаждением затянулся. Поплыл сиреневый дымок со смолящим, сладковатым запахом, не похожим на табачный.

– Давным-давно, – заговорил старик, – вон в том ущелье, видишь, внизу? – жил святой человек, его звали Атамил, он был не из нашего племени. Я его не застал, но мой прадед беседовал с ним. Два-три столетия миновало, а может, и больше. Тогда люди были другими, весь мир был другим, более приспособленным для добродетели. Но Атамил знал, что наступят иные времена. Он предрекал, в горы придет большое зло, и люди забудут обычаи предков, утратят веру в благодать, склонятся помыслами к мелким человеческим страстям. Атамил говорил, зло придет из России, так оно и случилось… Слушаешь меня, Камил?

– С большим вниманием, – отозвался мальчик, захваченный не столько словами, а какой-то проникновенной, глубокой тоской, звучавшей в голосе старика.

– Всевышний и прежде посылал народам земли суровые испытания – эпидемии, войны, революции, – но все это не идет ни в какое сравнение с нынешней бедой. По многим признакам близка победа антихриста. Можно пережить войну и вылечиться от страшной болезни, но нельзя спасти душу, проданную шайтану. Сегодня произошло непоправимое: целые народы, а может быть, все человечество, утратили представление о своем божественном предназначении. В погоне за дешевыми удовольствиями, ублажающими плоть, двуногие существа не заметили, как обратились в зверей. Понимаешь, о чем говорю?

– Понимаю, – глубокомысленно кивнул Саша. – Но какое отношение это имеет к тому, что я здесь?

Старик, косясь на него, сладко захлюпал трубочкой.

– Плоть лечат травами или ядом, душу спасают живой водой.

Закашлялся, ухватив слишком большую порцию дыма. Капелька слюны угодила мальчику в лицо: он не подумал ее стереть.

– Это был разве урок?

– Конечно, урок. Ступенька, на которую ты шагнул, не придав ей значения. Впереди будет много ступенек. Возможно, ты поднимешься высоко, а возможно, свалишься и разобьешься вдребезги. Все зависит только от тебя.

– Постараюсь не разбиться, – Саша спокойно выдержал тяжелый, как черная плита, взгляд старика.

Второй урок получился покруче. После обеда, состоявшего из миски кукурузной похлебки и вяленой рыбы, старик куда-то засобирался, объявив, что вернется с темнотой. Мальчику оставил задание: прибраться в доме, выскоблить песком и пемзой несколько закопченных кастрюль и чугунную сковородку и приготовить ужин. Не спросил, справится ли Саша, а просто сказал, что и как делать. Вскинул на плечо полотняную сумку на ремне и, бодро постукивая посохом, исчез за поворотом тропы, будто сгинул.

Саша решил, что времени предостаточно, и перво-наперво занялся осмотром территории. Облазил все вокруг, дважды чуть не свалился в пропасть и едва не утонул в небольшом озерце, укрытом среди скал. Озеро было чернильного цвета, словно лужа смолы, пролитая прямо с небес. Когда зачерпнул этих чернил в ладони, вода оказалась прозрачной и на вкус приятнее той, что продается в пластиковых бутылях с глупейшей надписью «Экологических примесей нет». В центре озерка что-то пузырилось и хлюпало, словно там вызревал громадный фиолетовый волдырь. Саша задрал штаны и ступил в воду, чтобы проверить глубину, и лучше бы этого не делал. Дно обрывалось почти отвесно и было скользким, как смазанное жиром стекло. Через секунду провалился в воду по шею, но этого мало: какая-то сила, вроде подводного течения, свирепо потянула вниз, в направлении булькающего пузыря. Он никак не мог преодолеть эту силу, словно неведомое чудовище ухватило его за ноги, и беспомощно бултыхался, захлебываясь, пока чья-то рука не ухватила его за ворот куртки и буквально выдернула на берег.

Увидел двух рослых черноволосых парней, постарше его на два-три года, и с ними стройную, тоже смугловатую девушку, пожалуй, его ровесницу. От ее бледного личика, на котором сияли изумительной сини глаза, не сразу смог оторваться.

– Попался, – удовлетворенно заметил один из парней. – Купальщик хренов. Русский собака, шпион-федерал.

– Ага, – радостно отозвался второй. – Зачем вытащил, Рахмет? Давай опять утопим.

– Нет, – возразил первый. – Сперва будем пытать. Пусть скажет, чего вынюхивает в горах.

Саша понял, дела его плохи, парни явно отвязанные, а красивая горянка смотрела на него, как на насекомое, презрительно поджав губки. Бежать некуда: позади озерко с ужасающим, хлюпающим пузырем посередине, впереди тропа и на ней дозор.

– Вы ошиблись, ребята, – произнес заискивающе. – Я не шпион. Я у дедушки Шалая в гостях.

Услышав такое, парни загоготали, а девица еще больше поскучнела.

– В гостях! У Шалая! – повторил Рахмет как добрую шутку, и товарищ его поддержал:

– Внучек объявился. Наверное, прямо из Москвы.

– Точно, – подтвердил Саша. – Из Москвы.

Парни враз посуровели.

– Наглый, – сказал Рахмет и обернулся к девушке: – Наташа, что с ним делать?

Девушка заговорила на незнакомом языке – голосок мелодичный и нежный. Рахмет ее выслушал и уточнил у друга:

– А ты как думаешь, Габай?

– Зачем тащить далеко, – ответил тот с досадой. – Отрежем уши. Принесем Аглаю. Какой разница?

Девушка вдруг замахнулась на него ладошкой – и парень со смехом отскочил. Она опять заговорила – быстро, взволнованно, гортанно, сверкая в гневе глазами. Между ними затеялся нешуточный спор, причем парни тоже перешли на свой родной язык. Саша ничего не понимал, но чувствовал, что его участь зависит от девушки с русским именем и с неземной синью в очах. Не то чтобы она его жалела, это вряд ли, скорее с пылом защищала что-то, казавшееся ей справедливым. Он улучил момент и вмешался:

– Парни, что вы в самом деле. Скоро вернется дедушка Шалай – и все объяснит. С какой стати мне врать. Я же похищенный.

– Он не просто наглый, – с горечью заметил Рахмет. – Он от страха ум потерял. Надо быстрее вешать.

Девушка обратилась к нему по-русски, и он отметил в ее речи какое-то неуловимое сходство с манерой говорить старика Шалая – почти никакого акцента и чересчур правильно расставленные слова:

– Тебе лучше признаться, чужеземец. Иначе тебя убьют.

– В чем признаться?

– Кто ты? Как попал сюда?

– Я же сказал, я похищенный. Меня сюда привезли.

– Ты плохо придумал, мальчик. Тот, кого ты называешь дедушкой Шалаем, – в ее глазах промелькнуло участие, – не может иметь с тобой ничего общего.

– Почему?

Рахмет и Габай звонко хлопнули себя по ляжкам и один воскликнул убежденно: – Пора гасить! – второй добавил авторитетно: – Русский собака лучше сразу резать, говорить не надо, – и в подтверждении этой мысли ухватился за нож, болтавшийся на поясе в кожаном чехле. Было бы смешно увидеть такую сцену в кино, но Саша понимал, что это отнюдь не кино, и намерения у парней серьезные. Девушка Наташа не ответила на его вопрос, внимательно его разглядывала, задержавшись взглядом на кроссовках.

– Мальчик, ты не мог забраться так высоко один. Где твои друзья?

– Он мог, – вставил Рахмет, цыкнув зубом, – его сбросили на парашюте. Они иногда так делают.

Саша сказал:

– Я сам не все понимаю, но говорю правду. Меня привезли из Москвы к дедушке Шалаю. Он куда-то ушел, но скоро вернется.

– Забудь про своего дедушку, – посоветовала горянка. – Он разговаривает с небесными жителями, такие, как ты, его не интересуют… Как тебя зовут?

По какому-то наитию Саша впервые назвался чужим именем:

– Камил. Меня зовут Камил. Хотя еще вчера звали по-другому.

Эти слова произвели на всех троих сильное впечатление.

– Видишь, Ната, совсем худой башка. Или притворяется идиотом. У русских это получается всегда хорошо.

Габай завел старую песню:

– Надо немного пытать. Потом отрежем уши. Аглай даст сто баксов. Гулять будем. Наташке сапоги купим. Чем плохо?

– Правильное решение, – согласился Рахмет. Саша и глазом не успел моргнуть, как на него навалились. Он не сопротивлялся. Через минуту оказался примотанным к дереву, да так умело, едва шею мог повернуть. Привязали тонкой, прочной бечевкой, которую парни, по-видимому, носили с собой на всякий случай.

Троица отступила в сторонку – и опять заспорила. Голоса он слышал, но ничего не понимал. Хотя что тут понимать. По бурной жестикуляции видно, что джигиты настаивали на быстром варианте: отрезать уши, – а девушка предлагала что-то свое, возможно, экспортировать его куда-то целиком. От того, кто приведет более весомые аргументы, зависела, вероятно, его жизнь. Сашу это почти не волновало. Он знал, что не умрет. Эта уверенность была сродни той, какую испытывает сумасшедший, прыгая с балкона и полагая, что взовьется над крышами подобно птице. По-настоящему его занимали три вещи: врезавшаяся в кожу бечевка (больно!), скорость, с какой менялись события – вчера летел в ящике, ночевал среди змей – и вот уже приготовлен к заключению, как жертвенный барашек, – но главное, смущала дикая красота девушки Наташи, которая называла его «мальчиком».

Вдоволь накричавшись, троица вернулась к дереву. Парни были хмурые, а девушка улыбалась.

– Я не позволила тебя убить, – сказала она.

– Спасибо, – ответил Саша.

– Временно, – уточнила она. – Надо посоветоваться кое с кем. Часа через три вернемся. Ты пока повиси. Может, вспомнишь, кто ты на самом деле.

– Чего вспоминать, – возразил не сломленный в споре Габай. – И так видно. Шпион вонючий. Давай отрежем одно ухо, чтобы Аглай поверил.

– Мне он и так поверит, – разозлилась девушка. – А тебе не поверит даже если принесешь три уха.

– Зачем так говоришь? Нехорошо говоришь.

Саша подал голос.

– Лучше вы меня отвяжите, и я подожду в дедушкином доме. Бежать все равно некуда.

– Наглый и подлый, – определил Рахмет. – Нормальный русский свинья. Зачем время терять, ходить туда-сюда. Сейчас резать, потом резать, никакой разницы.

– Уже решили, – повысила голос девушка. – Мы не убийцы, запомни, брат. Они убийцы, но не мы.

– Я тоже не убийца, – не утерпел Саша. – Я кавказский пленник.

– Ты кавказский сральник, – пошутил Габай и все же не удержался, двинул ногой в живот. Огромная подошва впечаталась от пупка до паха. У Саши аж в глазах позеленело. Возможно, парняга еще потешился бы, по Москве Саша помнил, как горцы увлекаются, когда начинают бить, но опять вмешалась Наташа. Схватила брата за руку и выкрикнула что-то резкое. Наверное, оскорбительное. Габай молча развернулся и потопал вверх по тропе. Рахмет обнял девушку за плечи и успокаивающе погладил по голове. У нее так яростно пылали очи, что Саша, заглядевшись, забыл про боль.

Рахмет сказал:

– Жди. Скоро вернемся.

Через мгновение все трое исчезли в зарослях, как будто их и не было.

Несколько часов Саша провисел привязанный. Солнце поднялось высоко и калило беспощадно. Он пытался освободиться, извивался, как червяк, потом беспамятно обмякал. Две черные вороны с блестящими клювами уселись на ближайшее дерево и с любопытством его разглядывали. Иногда начинали каркать, как полоумные. Мошкара жалила глаза, заползала в ноздри, в уши. Он чихал, кашлял, крутил головой. Это была самая настоящая пытка. Ему не понравилось висеть на дереве на солнцепеке.

Второй урок, который он получил в этот день, заключался в том, что в горах следует быть осмотрительным. Здесь намного опаснее, чем в Москве.

В ГОРАХ НА РАВВИНЕ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Чаевничали с дедушкой Шалаем. Старик снял его с дерева под вечер, когда солнце уже скрылось в ущелье, а у Саши начались видения. Ему чудился необозримый водный простор с зелеными берегами и с голосистыми чайками, ныряющими в прохладные волны.

Старик чуть ли не на руках принес его в дом, уложил на лежак, напоил, смазал желтой мазью вздувшиеся рубцы от бечевок. При этом неумолчно ворчал, напоминая бородатого, растревоженного шмеля. Он не расспрашивал, что приключилось, наверное, сам все прекрасно понял. Зато Саша, когда малость очухался, первым делом поинтересовался, кто на него напал. Старик туманно ответил:

– В горах людишек много, за всеми не уследишь.

– Девушка красивая, – осторожно намекнул Саша. – Наташей зовут.

– Тебе только о девушках думать, – буркнул старик. – Молод еще… Лучше скажи, почему не отбился? Мог ведь отбиться?

– Мог, – согласился Саша. – Но не захотел.

– Почему? Струсил?

– Не знал, кто это – враги или друзья.

– Ну да? – старик изумленно вскинул брови. – И что? Теперь знаешь?

– Они ни то и ни другое. Ребята одураченные, таких везде полно… Но вот девушка…

– Перестань про девушку, – нахмурился старик. – Запомни, она не для тебя.