Текст книги "Возвращение из мрака"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Но и этого мало. Днем Атаев связался с Дарьяловым-Квазимодой, начальником своей безопасности, и тот огорошил известием: якобы оборзевший конкурент не успокоился на мальчишке, и плюс ко всему, заказал Атаева у некоего киллера-надомника, что было вдвое оскорбительнее, чем похищение.

– Сомневаюсь, Петя-джан, – мягко возразил полковнику. – Кто-то тебе туфту слил.

– Увы, Руслан Атаевич, сведения хотя до конца не проверенные, но очень похоже на правду. Информатор надежный.

Надежными полковник считал свои связи, сохранившиеся со времен службы в ГРУ.

После недолгого раздумья Атаев спросил:

– У тебя все готово, Петя-джан?

– Если имеете в виду то, о чем говорили несколько дней назад, то да, готово.

Атаев имел в виду именно это. Он словно предвидел, как могут сгуститься тучи, и накануне отъезда заранее обозначил стопроцентный вариант отходняка. Во-первых, Дарьялов должен развить бурные поиски исчезнувшего босса, действуя так, чтобы никто не усомнился в их натуральности. Во-вторых, в нужный момент инсценировать покушение на Кузьму Савельевича, подставного директора «Золотого квадрата», и коли понадобится, прихлопнуть божьего человечка. Это должно было вызвать через прессу и телевидение вокруг фирмы этакую ауру трагической обреченности. И третье – центральный аккорд! – устроить пышные похороны самому Атаеву, неожиданно погибшему якобы от несчастного случая, допустим, от падения из окна высотки, неузнаваемо изменившего его внешность. Все это позволяло перейти в иную сущность, в мнимую смерть, в абсолютное перевоплощение. Последний штришок предстояло нанести Светлане, которая публично признает в погибшем своего мужа. Не хотелось ее втягивать, да ничего не поделаешь. Ей это даже понравится. Сейчас она переживала из-за Саши, и ей трудно объяснить, что, как все женщины, независимо даже от национальности, она боится совсем не того, чего на самом деле следует бояться. Зато, когда Атаева похоронят, сын к ней вернется и никто больше не будет их преследовать. Как можно воевать с мертвым, который похоронен со всеми подобающими почестями? По всем понятиям его лучше оставить в покое. Однако если допустить, что сведения у полковника верные и Гараев нанял россиянского убийцу, то он как раз уже не успокоится на достигнутом. У кого нет совести, того не урезонишь. Только рассмешишь. Скорее всего Гараев воспримет трагический уход соперника из жизни как капитуляцию и постарается свести счеты со всеми, кто был дорог покойнику. И это только на руку Атаеву. Откроются возможности для интересной, многоходовой игры. Во время инспекционной поездки он сумел увести и заморозить основные активы «Золотого квадрата», но об этом знают лишь трое преданных сородичей, причем двое из них уже отправились на небеса. После похорон начнется бешеная охота за его капиталами, где обязательно столкнутся лбами неукротимый Гараев и туповатые турки и рижане из «Прозит-аспекта». Как мертвецу, ему останется наблюдать за дракой да корректировать ситуацию в ту или другую сторону выборочным отстрелом. Когда ряды врагов поредеют, наступит торжественный момент воскрешения в новом, еще более внушительном обличье. Конечно, жаль, в заварухе погибнут Светлана и ее отрок, и еще много людей, так или иначе причастных к его бизнесу, зато какой сокрушительный урок получат те, кто решил, что может так запросто сузить жизненное пространство Атаева. Что касается самого бека, то с ним он расправится лично, но не раньше того дня, когда безумец перестанет опасаться возмездия.

В телефонном разговоре с Квазимодо ему пришла в голову забавная мысль. Он предложил положить в гроб этого русского пенька, бывшего мужа Светланы, что, по его мнению, придаст похоронам особый шик, но наткнулся на возражения полковника.

– Не стоит, ата, – помедлив, ответил тот. – Это может вызвать ненужные пересуды. И потом, впоследствии он нам пригодится.

– Каким образом? – удивился Атаев. От короткого знакомства с Шуваловым у него осталось впечатление, будто прикоснулся к улитке, с которой содрали панцирь. Это был типичный интеллигент, то есть существо полудохлое, но несущее в себе яд непомерных амбиций. Худшие из представителей гяурского племени как раз были интеллигентами. Прикрываясь красивыми словами, вычитанными из книг, они продали детей, родину, за лишний доллар готовы жрать собственное дерьмо и у нормального человека не могли вызвать ничего, кроме отвращения. Чем может быть полезен двуногий смердящий паук?

– Я вывел его на контакт с «Топазом», – пояснил полковник. – Он мне нужен. Не беспокойтесь, ата, найдем, кого похоронить. Мало ли подходящих объектов.

Атаев холодно заметил:

– Тебе виднее, Дарьялыч. Только не прогадай… Не путай бизнес со своими гебистскими штучками.

– Давно не путаю, досточтимый Руслан.

Полковнику Атаев доверял, тот стоял за фирму вмертвую. У него выбора не было: старый уже, всеми преданный. Идею обосрали, приходилось за деньги служить. Но служить он привык честно, в людях Атаев разбирался. Дарьялыч наверх пробился собственным горбом, такие за понюшку табаку не предают. Однако Атаев не упускал случая беззлобно подковырнуть служаку. Любил смотреть, как в глубине седых глаз вспыхивают искры бессильного гнева. Когда-то у русачков тоже были бойцы, об этом не стоит забывать. Если были, могут и вернуться. Круговорот природы – многоступенчатая таинственная вещь.

Атаев прошелся по двору, погулял. В отдалении неотлучно, как тени, маячили преданные псы, Вахрам с Джамилом. В дальнем углу сада наткнулся на рабов, копавших яму и углубившихся уже почти по пояс. Он не знал, как зовут двух заросших волосами, как звери, пожилых мужиков, да и не хотел знать. Вообще держал рабов, отдавая лишь дань обычаю, который считал предрассудком. Но куда денешься. Обычай – деспот среди людей. Не будет рабов, как и нескольких жен, откуда возьмется уважение? Эту мысль не хотелось додумывать до конца. Окликнул волосатиков:

– Эй, парни, чего делаете-то? Клад ищете?

Увидев хозяина, рабы выскочили из ямы и повалились на колени.

– Роем силосную яму, ваше благородие. Барышня распорядилась.

– Какая еще барышня? – не понял Атаев. Не было в поместье никакой барышни, если не считать за таковую тетушку Зульфию, но старуха вряд ли унизится до общения с рабами. И тут же обругал себя: сколько раз зарекался и сам не вступать в разговоры с этими жилиными и костылиными, отловленными неизвестно где и для какой надобности. Из этих разговоров никогда не выходило ничего путного, лишь во рту оставался привкус, будто разжевал гнилой плод. Давно сделал наблюдение, что среди россиян есть две категории, с коими лучше избегать любого контакта, – интеллигенты и вот такие мужики с выпученными глазами, от извечного черного труда превратившиеся в рабочий скот. И те и другие несут в себе некую заразную душевную инфекцию, от которой излечиться бывает труднее, чем от сифилиса.

– Как же, ваше благородие, – бодро отрапортовал ближний раб, – молодая барышня с косичками. Пробегала мимо, распорядилась: копайте здеся, будем силос грузить. Мы сразу за лопаты, ослушаться не моги… Разве что не так, барин?

Атаев сплюнул себе под ноги, потер лоб ладонью, молча пошел прочь.

Прямиком на кухню, где возился с ужином старый Федотыч. С ним как раз любил Атаев перекинуться словцом, а то и распить рюмочку на сон грядущий. Забавный умный человек – и мастер своего дела. Когда-то поварил в ресторане «Прага», еще до победы демократов, и однажды так угодил Атаеву своим узбекским пловом, что тот, расчувствовавшись, пообещал: «Будет нужда, звони по этому телефону. Возьму к себе, в обиде не будешь».

Через пятнадцать лет постаревший Федотыч, выгнанный на пенсию, разыскал его в «Золотом квадрате» – и Атаев сдержал слово. Второй год держал сироту на вилле, и ни разу об этом не пожалел. В благодарность за харч и попечение старик ублажал его и гостей изысканными, редкими блюдами, которые не всегда и за морем попробуешь.

– Чего сегодня затеял, Федотыч? – с улыбкой спросил с порога. – Пахнет остро, вроде шашлыком, а?

Старик смахнул тряпицей несуществующую пыль со стула. На огромной плите что-то бурлило, булькало и кипело во множестве кастрюлек.

– Ты же знаешь, пан Атай, не люблю допрежь времени. Будет готово, отведаешь… Смородиновой примешь для аппетита?

– Приму, давай.

Старик достал графинчик с фурнитурной затычкой, нацедил хрустальную рюмку густой, ароматной влаги темно-фиолетового цвета. Атаев сладко представил, как сейчас полыхнет в груди и заклинит горло. Настойка Федотыча имела крепость спирта, еще он добавлял туда травяной сбор для омоложения организма. Ему были ведомы многие тайны природы, включая секрет вечной жизни. Он частенько повторял вслед за греческим философом, что человек способен жить на свете, сколько захочет. Сам, правда, не собирался тянуть земную лямку дольше девяноста годов. Не потому, что устал, а потому, что ему не нравился новый порядок вещей, заведенный при Борисе. С волнением, скрестив руки, проследил, как хозяин осушил рюмку смородиновой мальвазии. На суровом лице отражалась такая же забота, как у наседки, хлопочущей над цыпленком. Атаев отдышался, смахнул слезинку с глаз, закурил.

– Хорошо?

– Лучше не бывает… Скажи, милый, почему называешь паном? Разве я поляк?

Старик вернул графин в шкафчик, а рюмку тут же сполоснул под краном и протер вафельным полотенцем. Он был человеком строгого кухонного порядка.

– Не поляк, но пан. Всякий джигит нынче пан, а мы, русичи, прозванные руссиянами, – быдло. Хочешь не хочешь, а выходит так.

Атаев кивнул: разговор на эту тему затевался меж ними частенько, но все равно был обоим интересен.

– Почему же так случилось, Федотыч, были великим народом и вдруг стали быдлом?

– Наказание подоспело за грехи, еще из прошлого веку. Когда по наущению бесов народец начал церквы валить. Враг человечий, пан Атай, для всех наций единый, и он никогда не дремлет. Русский мужик особенно доверчивый к иноземному внушению. Покажи фигу, хохочет. Помани жар-птицей, за сине море убежит. Последнюю рубаху с себя легко сымет, но и ножом в брюхо ткнет не задумываясь. Народец разумом слаб, больше чувствами живет. На чувствах и спотыкается каждый раз заново, как на арбузной корке. Кто поманит, посулит новый рай…

Старик не досказал, ринулся к плите на одному ему внятный сигнал. Атаев спросил в спину:

– Что же теперь дальше будет с вашим чувствительным народцем?

Федотыч поправил крышки на кастрюльках, что-то понюхал, ложкой зачерпнул, подул. Обернулся разгоряченным ликом.

– Ничего страшного. Перенесет положенные страдания – и заново воскреснет. Господь милостив к своим неразумным чадам. Не надейся, пан Атай, что русичи окончательно сгинут. Обязательно ошибешься и сам не рад будешь. Я ведь тебя упреждал.

Атаев ответить не успел. В дверь просунулась тетушка Зульфия в цветастом наряде. Поманила пальчиком. Удивленный, вышел к ней.

– Что стряслось, матушка?

Повела молчком, как у ней водилась, в диванную комнату. Там в углу на карачках примостился дачный сторож Петруша, но не в своем привычном пьяном виде, а словно весь дымящийся, с черными подглазьями, с налитыми глазищами. Это был настолько пустой, никчемный человечек, что, наверное, действительно случилось что-то особенное, коли Зульфия пустила его в дом.

– Вот, – прошипела злым голосом. – Послушай его, племянничек дорогой.

– Ну, – изрек Атаев, – говори, Петруша, чего надо? Денежек на похмелку?

Глаза сторожа сверкнули алым огнем, и он, не вставая с карачек, пополз к Атаеву, причитая:

– Прости Христа рада, барин! Не знаю, как грех отмолить. Дозволь к ручке приложиться!

Больше всего на свете не терпел Атаев, когда спившиеся россияне начинали ломать комедию. Ничего нет гнуснее. Они особенно удачно изображали из себя юродивых и припадочных, но все это чистый обман. Между собой они общались нормально и ядовито посмеивались над теми, кого удалось провести. Однако Атаев сам был неплохим актером, потому редко попадался на удочку россиянского лицедейства. Он пнул Петрушу ногой под ребра и грозно рыкнул:

– Говори, чего надо, и убирайся, смерд!

– Не бойся, Петруша, – вмешалась тетушка. – Признайся ему, он добрый. Он денежек даст.

– Бес попутал, барин! – взвыл сторож, но после второго пинка сразу успокоился и довольно внятно рассказал странную историю. Дескать, к нему утром подошел подозрительный господин и стал расспрашивать про Атаева. Какой его дом, кто с ним живет – и все такое прочее. Сторож якобы заподозрил неладное и хотел связать подлеца, чтобы доставить к барину на правеж, но тот оказался недюжинной силы и отметелил Петрушу так, что если бы его не обнаружил в кустах Сухоротый, то вполне мог дать дуба на сырой земле.

– Бил кастетом, – пожаловался сторож. – Почки отбил, печень и мозги.

– Как он выглядел? – спросил Атаев.

Петруша дал точный портрет: похож на разжиревшего кролика, в летах, одет прилично, почти как бизнесмен. Приехал в поселок на такси, и на нем же, скорее всего, уехал, когда расправился со сторожем.

– Я за вас, за благодетеля нашего, глотку бы ему перегрыз, да вот не получилось, – покаялся сторож.

Атаев понимал, что сторож не врет, как такое выдумаешь, но и полной правды от россиянина не дождешься. Его неприятно поразила слишком быстрая перекличка с информацией полковника.

– Что-то не вяжется, Петруша, – сказал миролюбиво. – Говоришь, кролик, пожилой – и надавал тебе тумаков? Ты ведь, хоть и алкаш, а мужчина крепкий, а?

– Приемчики, гад, знает. Полагаю, он из особистов.

– Номер машины запомнил?

Сторож, все еще оставаясь на карачках, затряс головой, заохал, заквакал, изображая потерю рассудка.

– Дай ему денег, Таюшка. Не жалей. Он вспомнит номерок, – опять встряла тетушка.

– Да я из него задаром всю душу вытрясу, – возмутился Атаев. – Из говнюка.

Сторож снизу взглянул сухо и трезво.

– Не стоит, барин. Кроме меня, кто подлеца опознает?

Атаев швырнул комок смятых ассигнаций.

– Ну?! Быстро!

Сторож, спрятав деньги, назвал номер машины и описал, как выглядел водила. Потом добавил спокойным голосом, без подлых ужимок:

– Право слово, поостерегись, барин. Опасный был гонец.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СИДОРКИНА

В горах светает рано, но об этом мало кто знает. По утрам, когда солнышко уже бродит по кустам, горы все еще кажутся насупленными, черными и спящими. Саша никогда не ощущал мир так отчетливо, выпукло, ярко, как здесь. Но совсем не тянуло домой. Он не испытывал ни страха, ни тоски, ни скуки. Школа, родители, Москва – все отступило, кануло в неведомую бездну. И скорее всего надолго. Не навсегда, но надолго. Это тоже его не пугало. Было смутное ощущение, что сбылось нечто такое, о чем и мечтать не мог. Его вполне удовлетворяла новая реальность – горы, дедушка Шалай и пес Бархан. Он даже не стремился узнать, в каком он здесь качестве – пленник, гость, подопытный кролик.

С каждым днем у него прибавлялось обязанностей – уборка в доме, приготовление еды, уход за растениями в маленьком палисаднике, но главное, началась для него новая наука. Для того чтобы перевоплотиться из животного в человека, объяснил старик, и не просто в человека, а в высшее существо, надобно прежде всего увидеть свою истинную сущность беспристрастными очами, как изредка, может, раз или два за всю жизнь человек видит своих близких, словно при вспышке молнии. Обычно он лишь воображает, что видит кого-то, а на самом деле блуждает, путается в фальшивых, надуманных образах. Чтобы познать себя, необходимо восстановить внутреннее зрение, утраченное в долгой череде, и для этого придется опять, как до рождения, стать глухим, слепым и немым и не отзываться на сигналы извне.

Старик предупредил, что первый этап постижения займет всю зиму и весну, дальше видно будет. Он усадил мальчика на мшистом камне, велел закрыть глаза, а под ноги вывалил рой ярко-рыжих, крупных мурашей, которые устроили на Сашиной коже виттову пляску. Он терпел не больше пяти минут, потом с воплями и проклятиями начал стряхивать с себя насекомых. Бархан сочувственно завыл, а дедушка Шалай оценил опыт достаточно высоко. С улыбкой вспомнил, что сам когда-то, сто лет назад, выдержал только минуту. Передавив с десяток рыжих тварей и до крови расчесав лодыжку, Саша сказал, что готов попробовать еще разок. Услышав такое, Бархан отбежал в кусты и горестно светился оттуда желтыми глазами в черных окружьях, как двумя фонариками, а старик заметил нравоучительно:

– Наука постижения не терпит суеты, – после чего завязал Саше глаза платком и полную банку мурашей-людоедов высыпал под рубаху. Началась чудовищная мука, и в какой-то миг мальчику почудилось, что разъяренные мураши сожрали его целиком, разделив на составные части, и он готов был зареветь от ужаса, – но вдруг нестерпимая жара, жжение и зуд схлынули и сквозь сомкнутые веки он различил ток времени, подобный темному водопаду, обтекающему мозг. Это было почти блаженство и почти смерть… Дедушка Шалай снял с его глаз повязку, и мальчик без спешки, сосредоточенно начал собирать с себя мурашей одного за другим – с живота, с плеч, с бедер – и осторожно опускать их в стеклянную банку с узким горлышком. Вернулся из кустов Бархан и бешено бил хвостом о землю. Старик смотрел на Сашу с изумлением, но не произнес ни слова.

Вечером, при свете керосиновой плошки он с подвыванием читал суры Корана, заставляя мальчика повторять их за собой, и после одного-двух раз Саша произносил наизусть целые страницы, не особенно вникая в смысл. Опять в нем возникло ощущение, что это уже бывало с ним, не в этой, а в одной из прежних жизней – или в давних младенческих снах. Саша был доволен собой, своими маленькими победами и тем, что сумел удивить старика. Когда покончили с молитвой, спросил:

– Дедушка, когда я смогу увидеть Наташу?

– Рано думать об этом, – проворчал старик.

– Рано по возрасту или по уму?

– По всему. Наталья – дочь князя. Она не ровня тебе. Забудь про нее.

Саша не хотел уступать.

– Она спасла мне жизнь. Хочу поблагодарить. Отпусти завтра в деревню.

– Никуда не пойдешь. Будешь здесь сидеть. Еще долго. Пока человеком не станешь. Я же говорил. Совсем ничего не понял, да?

– Значит, я все-таки в плену?

– Человек бывает в плену только у самого себя. Никакого другого плена нет.

Когда старик уже начал глухо посапывать, засыпая, Саша снова подал голос:

– Дедушка, зачем все это?

– Что – это?

– Горы, города, мы с вами… Весь мир зачем устроен?

Старик недовольно пробурчал:

– Наверное, затем, чтобы такие, как ты, задумывались об этом… Спи, пожалуйста…

– Спокойной ночи, дедушка.

Старик не ответил.

Сидоркин вернулся в последней декаде сентября, и хотя не был в Москве больше месяца, не заметил в ней особых перемен. Как все последние годы, она напоминала озорную, подвыпившую старушку, подрумяненную и подкрашенную для, возможно, прощального бала, но ничуть от этого не унывающую.

Любимую Надин он оставил в глухом ухороне у дальних родичей в тамбовской губернии, наказав не являться без специального вызова. Надин его слушалась беспрекословно, но обревелась в три ручья. Сидоркин был в курсе событий, происходивших в его отсутствие, поэтому прямо с вокзала позвонил Сереже Петрозванову и уговорился о немедленной встрече. Старлей так обрадовался, услышав в трубке голос наставника, что начал заикаться, но по свойственной его характеру сосредоточенности не задал никаких вопросов, кроме одного-единственного: привез ли майор копченого омулька?

– Почему омулька? – удивился Сидоркин. – Где омуль и где я был? Ты что, Серж, с утра набухался?

– Никак нет, – счастливым голосом ответил старлей. – Просто вспомнил песню: славный корабль омулевая бочка… Ну и показалось…

Встретились на заветной точке – в пивбаре «Затейник Яша» на Таганке. Перед тем Сидоркин выгадал время, чтобы наведаться в свою однокомнатную квартирку на Юго-Западе. Убедился, что там все чисто, принял душ и побрился. Потом достал из-под стрехи семизарядный «вальтер», личный подарок полковника Санина, командира группы «Варан», уселся в любимое кресло и с полчасика подремал, размышляя о том о сем. Он уже знал, что неугомонный Магомай-Дуремар остался живой и опять на свободе. В свое время он хорошо изучил почерк этой загадочной личности и понимал, что тот не успокоится, пока не выполнит заказ покойного Ганюшкина. Тем более, на заказ нал ожил ось оскорбленное профессиональное самолюбие. В первые же минуты на вокзале почувствовал себя на мушке. Магомай будет преследовать их с Сережей, пока не убьет. Но это не слишком беспокоило майора, ему предстояло решить более сложные проблемы, можно сказать, мировоззренческого порядка. Не удивило его и то, как легко Магомай покинул централ. Теперь богатеньких по тюрьмам не держат, не за то сражались на баррикадах 91-го года, когда быдло в последний раз попыталось оказать сопротивление прогрессивной части нации, возглавляемой Ельциным, на ту пору еще крепышом, трижды облетевшим на вертолете статую Свободы и поклявшимся на партийном билете устроить для россиян свою маленькую благодатную Америку. Клятву он выполнил меньше чем наполовину. Действительно, денежные мешки в России теперь защищались всей мощью армии и флота, зато у остального электората хорошо если остались ножки да рожки.

Поразмыслив, вернул «вальтер» под стреху: против Магомая это не сыграет, он нападет исподтишка, а носить железяку на авось Сидоркин давно отвык. Это только расхолаживало, создавая иллюзию защищенности. При встрече с космическим киллером все решат извилины, а не железяки.

Несколько раз тянул руку к телефону, чтобы позвонить в контору, но решил это сделать после разговора с Петрозвановым.

В «Затейнике Яше» уселись за угловым столиком, где всегда сидели, и только в эту минуту Сидоркин в полной мере ощутил, что вернулся. Яркие глаза Петрозванова лучились истинно россиянским безумием, он застенчиво выставил на стол бутылку «Гжелки», принесенную за пазухой широченного модного пиджака. Произнес умиленно:

– Ну вот, начальник, теперь можно выпить по маленькой. В спокойной обстановке.

Недавнее ранение, чуть не унесшее богатыря в могилу, на нем не отразилось, если не считать поперечного шрама на лбу, да провала на месте трех выбитых верхних зубов. А так по-прежнему чистый ангельский лик, ничем не замутненный взгляд синих, с бирюзовым отливом глаз, вкрадчивые жесты. Женщины, любящие Петрозванова, а имя им легион, никогда при знакомстве не могли догадаться о его профессии, а некоторые, даже проведя с ним много времени и вынужденные расстаться по воле злой судьбы, так и оставались в уверенности, что молодой человек их разыгрывал, никакой он не опер, а просто благородный бездельник из богатой семьи, вынужденный по каким-то причинам скрывать свое происхождение. Сидоркин был из тех немногих, кто знал, что Сережа Петрозванов один из самых опасных людей в Москве, а это что-нибудь да значит, если учесть, сколько сорвиголов в нее набилось за долгие, счастливые годы перемен.

Едва пропустили по первой чарке, попенял младшему побратиму:

– Зубехи надо вставить. Некрасиво так ходить. Примета плохая.

– Надо, – грустно согласился старлей. – Знаешь, сколько стоит одна коронка? И потом, я заметил, без зубов как-то люди ко мне стали добрее. Особенно дамы. Жалеют, что ли?

– Могу одолжить. Сколько надо? Тысячи хватит?

– Смотря какие делать. Может не хватит. Все равно я взаймы не беру. Тут дело принципа.

– Как не берешь? – от изумления Сидоркин машинально разлил по второй, хотя обычно контролировал выпивку Петрозванов. – Ты же лично мне уже должен пять кусков.

– После ранения, – объяснил Петрозванов. – Я многие вещи переосмыслил. Пуля в позвоночнике – это не шутка. Было время подумать. Назанимать легко, а тут как раз пристукнут. Кто будет отдавать? Неэтично. Не по-гвардейски… Кстати, Антон. У тебя я, пожалуй, могу еще призанять деньжат. Ты вроде на очереди первый у Магомая. А мне похоронить тебя не на что будет. У тебя бабки с собой?

Сидоркин не клюнул на наживку, Магомай подождет. Сперва ему хотелось узнать, как Петрозванов вылетел из конторы, почему вдруг оказался в охранной фирме «Кентавр», и что за всем этим кроется. То, что Сережа наболтал по междугородке, было, конечно, заморочкой, кто из них станет всерьез давать такую информацию по телефону. У них у всех в крови вирус бдения, повышенной осторожности, почти инстинктивной и поэтому необременительной. Суть в том, что ангелок и богатырь Сережа Петрозванов взращен из государственной молочной бутылочки, в него вложены немалые средства, как в подводную лодку, и такими кадрами никакая схожая контора в мире не бросается, их холят и берегут до последней возможности, и, в том числе, судьба их не зависит от каприза какого-нибудь оборзевшего начальника, вроде их нынешнего Паши Крученюка. Тут что-то другое.

Оказалось, да, другое, но не совсем. После истории с Ганюшкиным, после трагической смерти олигарха, полковник на Сережу шибко осерчал и начал его по-всякому трамбовать и допекать, используя хитрые, задевающие самолюбие штучки, которым, видно, обучился на каких-то своих прежних, никому неведомых должностях. Трогал за уши по любому поводу, не больно, но как-то чрезвычайно обидно. Видно, Крученюк сам сильно прокололся на тайной связи с покойным магнатом, и по мелкости натуры хоть на ком-то, хоть на младшем чине отводил душу. И постоянно, кстати и некстати, поминал майора Сидоркина, которого почему-то именовал не иначе как дезертиром. Говорил: ничего, дескать, набегается этот дезертир, вернется в отдел, никуда не денется, и тогда он устроит им обоим, старлею и майору, настоящий суд офицерской чести, другим в науку.

– Конкретно-то что? – поинтересовался Сидоркин.

– Конкретно – ничего. Говорю же, одни намеки. Но все очень подлые.

– Кто бы ему поверил, – засмеялся Сидоркин. – Это он, поганец, нас Ганюшкину сдал.

– Конечно, сдал. Все знают. Но поди докажи.

Оба ненадолго загрустили, еще и потому, что первая бутылка как-то быстро опустошилась.

– И дальше что? – спросил Сидоркин, налегая на пивко.

– В каком смысле?

– Как ты оказался в «Кентавре»? Уж конечно не из-за Крученюка. Что он тебе мог сделать? Крученюки приходят и уходят, сыск вечен. Давай, Сережа, колись, не тяни.

Петрозванов сиротливо заглянул в пустую рюмку, уныло объяснил:

– Я же на консервации. На поправке здоровья. Вызвал дед…

– Сам? – не удержался, перебил Сидоркин. – Тебя?

– Ну, – скромно потупился Петрозванов. – А чего такого? Вызвал, да… Причем, к себе на дачу… Угостил копченым осьминогом… Хорошо посидели, по-товарищески…

У Сидоркина отвисла челюсть, и он понял, что одной бутылкой не обойтись.

– Старик советовался со мной, – застенчиво продолжал старлей. – Между прочим, тобой интересовался. Он уж всегда в курсе, чего ни коснись. Спросил, в порядке ли у тебя психика. Наверное, читал твои рапорты о вампирах и пришельцах.

– И что ты сказал?

– Ты же знаешь. С виду, говорю, производит впечатление нормального, но с другой стороны…

– Проехали, – одернул Сидоркин. – Значит, дед лично отправил тебя в «Кентавр»?

– Ну да… проваливай, говорит, из конторы, чтобы духу твоего не было. Я спросил, надолго ли? А это, говорит, не твоего ума дело. У нас, говорит, у всех очень длинные стали языки. Даже осьминога не дал толком распробовать… Вот я уже вторую неделю в «Кентавре». Учти, на хорошем окладе. Двести баксов в месяц, плюс почасовая надбавка, если на задании.

– И чем занимаешься?

– Фактически ничем. У меня и места рабочего нет, сижу дома на телефоне… Антон, еще здесь закажем или в магазин слетать?

Новости Петрозванова означали одно: дед по-старому пекся о них, не забывал своих «соколиков», помнил, кто они все есть на самом деле – одна большая, сиротская горсть, часовые пространства, – и озаботился, увел Сережу в тенек, укрыл от злого пригляда, но, увы, за этим отеческим поступком просматривалась неуверенность в себе. Дед уже, видимо, не имел возможности распорядиться открыто, чтобы исподличевшегося Крученюка сдуло с насиженного места, как ветром, и, спасая верного солдатика, ему приходилось идти на неуклюжие уловки. Кто поверил бы в такое еще пять-десять лет назад? Эра предательства продолжалась. Дело меченого живет и процветает. Те, кто служит отечеству, вынуждены изощренно маневрировать, скрывать свои истинные взгляды, прикидываясь циниками американскими, зато подобные Крученюку ничего не боятся, правят бал, диктуют свои условия, и каждый раздулся от наглости, как клопина от дурной крови. Когда Сидоркин задумывался об этих материях, то всегда приходил к спасительной мысли, что задумываться как раз не надо, иначе сбрендишь. Для незамысловатого россиянина путь без размышлений ясен: как сказано в Писании, делай, что должен, и пусть будет, что будет.

– Санин как? Одобрил?

– Я молодой инвалид, – гордо ответил Петрозванов. – С поврежденным позвоночником. Для Санина я выбраковка. Ты сам давно его видел?

– В прошлом году.

– Говорят, очень изменился. Забурел со своим «Вараном». Придумал для ребят какие-то диковинные проверки на живучесть. Его теперь все боятся, даже свои.

– В чем же заключаются проверки?

– Никто не знает. Кто прошел, молчат в тряпочку. Может, зарок дали. А кто на подходе, трепещут… Да зачем мне к Санину? Мне в «Кентавре» хорошо. Прокантуюсь месячишко, другой, там видно будет… Знаешь, кто у нас главный?

– Кто?

– Яня Мендельсон. Помнишь, который расковырял алмазное дело, а его подвели под статью. Целый год на следствии прикидывался идиотом, пока не комиссовали. Гениальный человек. Я перед ним преклоняюсь. Его и дед уважает. С Мендельсоном шутки плохи. Он, пока прикидывался, на самом деле свихнулся. Да чего я рассказываю, ты лучше меня знаешь.

Да, Сидоркин знал. На раскрутке алмазного дела ему тоже изрядно досталось. Они тогда по оплошности замахнулись на святая святых, на собственность олигархов, среди которых было аж два члена правительства. Сидор-кину повезло, на предварительном следствии никто из фигурантов, и в первую голову сам Мендельсон, ни разу не упомянул его фамилию. Кстати, советник юстиции Мендельсон к их ведомству напрямую не принадлежал, выдвинулся по линии прокуратуры, но все равно крепкий оказался орешек, многие об него зубы обломали, пока не загнали за Можай. Но ведь за Можай, а не в могилу.

Отвлеклись на заказ: подошел Коляна Сивопал, который был в этом заведении человеком за все про все – официантом, и вышибалой, и частичным держателем акций. Обслуживал он лично далеко не всех, а по строгому выбору. У него был глаз-алмаз, он сразу определял рукопашников. Впрочем в «Затейнике Яше» меню небогатое – гамбургеры, шамбургеры, лямбургеры и – голос родины – курица в гриле. Но пивко подавали отменное, без новомодных примесей, бочковое, доморощенное, с ядреным солодовым заквасом. Называлось: «Яшина чесотка».