Текст книги "Возвращение из мрака"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Стелла тоже поразила меня устрашающим сверхцинизмом и тем, что при этом сохранила живую душу. Возможно, я ошибался, но вряд ли. Я вышел из ее квартиры не тем человеком, каким вошел. Все мои грехи остались при мне, но к ним добавился грех вожделения. Уже у лифта я знал, что вернусь. И она об этом знала. При прощании насмешливо улыбалась, а полные, яркие губы приоткрылись и между зубами блеснул алый, змеиный язычок. Она принадлежала к редчайшему типу женщин, которые точно знают цену слову и поступку. Своему и чужому. В новой реальности она ориентировалась как рыба в воде, но ее изящный носик то и дело вздрагивал от отвращения. Она чувствовала, какой гнилью несло из каждой щели. Но все это, разумеется, эмоции. Главное, после долгого перерыва, после многолетней прострации я вдруг в самое неурочное время ощутил опасный сердечный толчок, который всегда предвещает перелом судьбы. О-о, Маша-Стелла если и товар, то штучный. Мне не по карману, это понятно. Но ведь есть другие способы, чтобы сойтись мужчине с женщиной. Были и будут. И Стелла из тех, кто об этом хорошо помнит.

Другой вопрос, ей, возможно, не захочется вносить путаницу в отлаженный конвейер: деньга – товар – деньга. Но в ее внимательном взгляде, в нюансах поведения, особенно в ту минуту, когда она рассказывала о дочери Исламбека, проживающей в Оксфорде, я приметил тень приязни. Нет, в сердце своем она наверняка не отвергла окончательно всю прелесть, божественность бескорыстной, бесплатной любви.

Смущало другое: как мало я ей подходил. Светская львица, красавица, психолог, пожирательница мужчин, прошедшая огни и воды, не раз ставившая на кон свою умную головенку, и я – спившийся интеллигенток, из того поганого племени, которое способно только языком молоть, обслуживать сильных мира сего, важно надувать щеки и смердеть. Вон их сколько заново обнаружилось по всей России в эту страшную пятнашку, унесшую миллионы жизней, как в гражданскую, как в отечественную войну. Вылезают на экран, щебечут, лыбятся, сладко жрут и пьют, пишут по-прежнему книжки, музыку, картины, будто не слыша густого похоронного звона, упоенные только собой. Стелла, конечно, раскусила меня с первого взгляда, расщелкнула, как гнилой орешек. Ей во сто крат приятнее, милее с абреком Гараевым или еще с кем попало, чем с таким, как я, и я ее вполне понимаю. Но еще она не могла не увидеть, что я не совсем пропащий. Я ведь сказал, что разыскиваю Вишенку, который мне дороже собственной шкуры, и это чистая правда. У настоящего интеллигентка так не бывает. Дети ли, возлюбленные, мать с отцом – все для него по фене, все люди для него лишь отражение его собственных рефлексий, тем он еще более мерзок.

В этот день я сперва позвонил Свете, поговорил с ней, узнал новости, потом заехал к Каплуну, а оттуда – в контору «Золотого квадрата» – к полковнику Дарьялову. Света рассказала про похороны и про то, как к ней подходил Гараев, похититель нашего мальчика. В ее голосе, как ни странно, не было слез, и даже не было особой тоски, а так – напряжение измотанных нервов. Видимо, как и я, она по каким-то таинственным признакам угадывала, что с Вишенкой все образуется, ничего с ним плохого не случится, то есть, хуже того, что уже случилось, и он опять будет с нами – одухотворенный, непостижимый и уверенный в себе до такой степени, как будто прожил на свете намного дольше нас. Но она сказала, что когда взглянула в глаза Гараеву, то увидела столько черноты, сколько ее бывает лишь в преисподней или на телевидении. «Он другой, Володечка, не такой, как мы. Я не думаю, что он причинит зло Вишенке, но он другой. От него мурашки бегут по спине». Я позволил себе съязвить. «Надо же! А твой нынешний убиенный муженек вроде как ангел небесный, вроде как православный христианин, так что ли?» Она ответила по-чудному, с каким-то не совсем понятным намеком. Вроде того, что никого не надо осуждать и хоронить прежде времени. Вообще разговаривала скованно, обрывала фразы на середине, что ей несвойственно. Но я убедился, что она не в распаде, держит себя в руках, и это меня успокоило. Я сообщил, что собираюсь в «Золотой квадрат» за дальнейшими инструкциями – на этом и распрощались.

У постели Каплуна дежурила преданная Карина. По виду обоих было очевидно, что между ними заладилось что-то новое и необычное. Федор непривычно задумчив и сосредоточен, без присущего ему гогота, Карина тиха, застенчива и похожа на сиротку с преждевременно развившимися женскими формами. Елейным голоском предложила мне тарелку супа-харчо. Я отказался. Спросил: как он? Не обижает?

– Что вы, Володя! Феденька очень хороший, когда болеет.

– Это верно, – согласился я. – Но все-таки беспокоюсь за тебя, малышка. Как ты тут с ним наедине. Натура-то необузданная, первобытная. Хоть и калека, а надо остерегаться. Близко подходишь?

– Иногда приходится. То водички попросит, то еще чего-нибудь.

– Можно на ухвате передавать издали.

Федор смотрел на меня печальным взором вечного скитальца.

– Неужто надеешься, старина, что твои шутки могут кого-нибудь рассмешить?

Карина оставила нас одних, полыхнув по комнате коротенькой синей юбочкой.

– Ну? – спросил Федор.

– Что – ну? Все по-старому. Ищу. Как твои кости?

Каплун перевернулся на бок со стоном.

– Еще немного и к тебе присоединюсь. Все равно их достанем, не волнуйся.

– Не сомневаюсь… А что у вас произошло?

Я знал ответ – и его именно услышал.

– Не знаю, как сказать, Вальдемар, вроде решили пожениться. Смешно, да?

– Скорее, грустно. Она девушка хорошая, красивая, но ведь не твоего уровня. Ей родители не позволят. Кто она и кто ты? Ты для ее батюшки, насколько я понимаю, вроде бомжа. Зачем отдавать дочь за нищего.

– Ты всерьез? Да кто сейчас спрашивает родителей… Володь, она тут вторые сутки безвылазно. Любит меня, Володь, честно… И знаешь, прямо скажу, я таких баб не встречал.

– Дело не в любви, а в разнице социального положения. У восточных народов с этим особенно строго. Там родители думают о будущем своих детей… Чем же она такая особенная, если не секрет?

– Самоотверженная, чистая… Я с ней сам, чувствую, преображаюсь. Вся накипь с души куда-то уходит. Хочется все заново начать. Вплоть до того, чтобы деток завести. Она не против, Володь. Хоть завтра готова.

Я видел, что он не в себе, но в его одурении было что-то обнадеживающее. Еще я почувствовал себя лишним на этом маленьком пире. Карина! Надо же. Кто она такая? Серая мышка или принцесса на горошине? И может, правда влюбилась в Каплуна. С кем не бывает. Вот так иногда и кончаются затяжные баталии между мужчиной и женщиной – обыкновенным браком. Сколько водила за нос, мурыжила, дергала за усы, а оказалось – любит. Полюбила, когда его чуть не прихлопнули. Это как раз типичный случай. У нормальных женщин жалостливые сердца. Они редко отказываются облагодетельствовать умирающего человека, которого при жизни готовы были кромсать на куски. Впрочем, в эту красивую сказку я не верил. Скорее всего через три дня оба напрочь забудут о сумасбродных прожектах.

Я попрощался с ним, пообещав к вечеру заглянуть, и вышел на кухню к Карине.

– Это правда? – спросил у нее. Увидел лучистое сияние смородиновых глаз и белозубую, блаженную улыбку. Необыкновенно привлекательная девушка – еще один минус.

– Вы так недоверчиво спрашиваете, потому что у нас разница в возрасте?

– Я так спрашиваю, потому что Каплун мой старый товарищ по партии, а сейчас, вижу, вроде он немного спятил.

– Нет, – успокоила девица. – Он не спятил. Он счастливый.

Хороший ответ, подумал я. Вслух сказал?

– Милая Карина, я хорошо знаю Каплуна. Он только с виду напоминает танк. Сердце у него хрупкое, как стебелек, вдобавок истерзанное годами страданий. Еще одной подножки судьбы он просто не переживет.

– С моей стороны все честно, – сказала Карина с той трогательной уверенностью, которая отличает тихо помешанных и влюбленных.

Пока я катил в «Золотой квадрат» на своем «жигуленке», в моем сознании как-то смешались Стелла, Карина, Света и Вишенка, и я словно погрузился в легчайшее из сновидений, какое иногда накатывает на рассвете, да и то в ранней молодости. И строчки в голове вертелись соответствующие: а ты все спишь, мой друг прелестный… пора, красавица, проснись…

Петр Петрович Дарьялов-Квазимодо на сей раз держался скованно, словно чего-то опасался. Худенькое, сухое лицо сморщено в скорбную гримасу. Ну это понятно. Похоронили босса, неизвестно, что будет с фирмой. Реорганизация или полное затопление. Не думаю, чтобы такой человек, как Дарьялов, с его хваткой и опытом, беспокоился за собственное будущее. Но – опять перемены. Для человека в возрасте это всегда нежелательно. Лучше худой стульчик, но постоянный. Тем не менее, встретил меня дружеской улыбкой, любезно усадил в кресло, угостил сигаретой и неожиданно, скорбно подмигнув, предложил коньяку.

– Помянем, что ли, раба божьего Атаева, а, Володя? Ничего, что я так, по имени?

От рюмочки я не отказался, но, вдохновленный подчеркнутым дружелюбием, сразу взял быка за рога.

– Петр Петрович, если Атаева больше нет, какой смысл им удерживать мальчика? Они еще не звонили?

– Никто пока не звонил, – выпив, он с нежностью пригладил несуществующие усы. – Но обязательно они объявятся. Все с мальчиком образуется. Я в этом уверен.

Из суеверия я не спросил, какие у него основания для такой уверенности. Тем более, вполне ее разделял. Мое сердце вещало: Вишенка живой, он подавал сигналы – и мне, и Светлане. Он умел это делать. С ним все в порядке. Иначе мы с женой давно были бы в отключке. Нам без него каюк. Это не пустые слова, это очевидность, причем не обременительная. Ведь не обременяет человека мысль о том, что он не сможет жить без печени, без сердца, без легких.

Я осушил рюмку, закурил и спокойно смотрел в дружеские глаза многоликого полковника.

– Петр Петрович, все же, какие шаги вы предпринимаете? Вы как-то сносились с Гараевым? У вас есть подтверждение, что мальчик у него?

– На все отвечу – да. Наверное, вас еще интересует, что будет с фирмой без Атаева? Не исчезну ли я?

– Верно.

– Фирма, естественно, подвергнется некоторой чистке, но возглавлять ее по-прежнему будет Кузьма Савельевич. Не судите о нем по внешнему виду, он не такая уж пешка. Во всяком случае владеет ситуацией в коммерческих аспектах… Теперь ответьте вы, Володя. У вас есть какая-то новая информация?

– Не информация – идея.

– Так поделитесь.

Я поделился. Идея заключалась в том, чтобы поехать в Англию, найти там дочь Гараева, скрывающуюся под именем Марианны Сударушкиной, связать ей руки и ноги и переправить в Россию. А здесь уже обменять на Вишенку – один к одному. Идея казалась мне достаточно продуктивной, но полковник смотрел на меня ошеломленный. В дружеском взгляде я приметил опасение за мой рассудок. Он осторожно уточнил:

– Похоже, Володя, увлекаетесь детективами?

– Я увлекаюсь жизнью, Петр Петрович. Вернее, увлекался до недавних пор. За нынешней жизнью никакой детектив не поспеет… А что, собственно, я предложил нереального?

Дарьялов опустил глаза, опечалился. Видно, заново вспомнил босса в могиле.

– Да нет, были бы, как говорится, деньги и желание… И кто, по вашему, может осуществить такую пустяковую операцию?

– Вы у меня спрашиваете?.. Что ж, полагаю, можно привлечь Стеллу, полюбовницу Гараева. Терять ей нечего. С Марианной, как я понял, они знакомы. Девочку она сумеет убедить. Даже связывать не придется.

– И сколько после этого проживет ваша Стелла? Вам ее не жалко? Да вы опасный человек, Володя.

Я решил выложить все свои мыслишки, выстраданные за последнюю ночь.

– Петр Петрович, позвольте быть откровенным?

– Это лучший способ прийти к взаимопониманию.

– Вам, наверное, лучше меня известны способы, как спрятать человека, чтобы его не могли найти достаточно продолжительное время. С другой стороны, от гнева Гараева ее не спасет никто. Повод рано или поздно найдется. Стелла не девочка, она и сейчас живет как в тюрьме. Я видел Гараева. Он изувечил моего друга. Он из тех людей, которые, если берутся за дело, не останавливаются до победного конца. И Стеллу, и меня, и Вишенку, и Светлану, и всех, кто был близок к покойному Атаеву, он так или иначе постарается убрать. Вопрос лишь в очередности. Напрашивается один единственный вывод.

– Какой же?

– После того, как обменяем его дочь на Сашу, Гараев должен исчезнуть. Разве это так сложно организовать?

– Вы не просто опасный человек, – повторил полковник с оттенком уважения. – Вы еще и мечтатель. Как я догадываюсь, вы сами не прочь смотаться в Англию в хорошей компании?

– Да, не прочь, – подтвердил я с идиотской улыбкой. – Надо же что-то делать. Под лежачий камень вода не течет. Я не могу сидеть сложа руки и ждать милости от этого бандита. Девять дней прошло, о Саше ничего не известно. Любое терпение лопнет.

– В принципе вы не так уж плохо придумали, – полковник опять загрустил и автоматически наполнил рюмки коньяком. – На первый взгляд, конечно, кажется бредом, но это не бред. Взять в заложницы дочурку Гараева можно, такие вещи делаются сплошь и рядом, наравне с убийствами, кидками и прочей атрибутикой российского бизнеса. Хотя операция, повторяю, влетит в копеечку, а финансами я не распоряжаюсь. Но не в этом суть. Давайте не торопиться. Давайте поразмыслим денек, другой. Прозит, Володя!

– Что вас смущает, Петр Петрович?

– Реакция Гараева. Она непредсказуема, но скорее всего будет бурной. До этого ведь что происходило. Просто два земляка-бизнесмена, два новых русских кавказца по-семейному выясняли отношения между собой. Кто кого первый замочит. Повезло Исламбеку – ну и вроде бы все довольны. Занавес опущен.

И вдруг откуда-то сбоку появляется новый игрок. Как бы не навредить сгоряча. Когда Гараев узнает про похищение дочери, он может таких дров наломать, никому мало не покажется. Настоящих мафиозных войн на Москве еще не бывало. Я бы не хотел участвовать в первой из них. Я уже стар, Володя. У меня внуки постарше вашего сына. Куда мне тягаться с молодыми. К тому же человечка, парламентария к Гараеву я уже снарядил, завтра отправлю…

– Почему не сегодня?

– И на это есть причина, Володя. От вас у меня, разумеется, секретов нет. Дело в том, что Гараев не уверен на сто процентов в смерти конкурента. Он сейчас как раз проверяет, не подсунули ли на кладбище куклу.

– Как это? – от изумления я выпил рюмку, не ощутив вкуса.

– Что же удивляться. Тоже обычное дело. Бизнесмены исчезают, их хоронят, потом они снова появляются. Еще когда я работал в системе, наши аналитики отметили этот специфический феномен. Некоторые особенно крупные фигуры, типа Бориса Абрамовича, как бы обрели бессмертие противу всех законов природы. Нередко эта штука повторялась на чеченской войне. Помните, сколько было загадочных историй, связанных с известными полевыми командирами? Только его убьют где-нибудь в Гудермесе, покажут по телевизору, поздравят друг дружку с успехом, как на следующий день покойник опять устраивает диверсию в другом месте, допустим, в Аргуне.

В связи с тем, что разговор принял свойственный нынешним дням шизофренический уклон, я по-хозяйски заново наполнил рюмки. Туманные глаза полковника подернулись мечтательной дымкой.

– Прозит, Володя!

– Прозит, Петр Петрович… Как, интересно, ваши аналитики объяснили это явление?

Квазимодо положил в рот шоколадную конфету и сладко ею хрустнул.

– А никак. Научного объяснения не существует, а теорий, замешанных на мистике, советская власть не признавала.

– Значит, получается, Атаев, возможно, окончательно не умер, а с Гараевым вообще ничего нельзя поделать? То есть, нельзя элементарно его убрать?

– Нет, Володя, нельзя, – полковник сурово насупил брови. – Это все пустые мечтания. Если хотите знать мое мнение, думаю, все нынешние господа, так называемые хозяева жизни, исчезнут все сразу, а не поодиночке. Как и возникли. Ведь вспомните, как все было. Мы однажды проснулись утром, и нам объявили, что Союза больше нет, и денег ни у кого нет, зато каждый может получить ваучер и купить на него две «Волги». Потом народец начал вымирать, а все союзное имущество поделила между собой сотня, другая никому не известных людишек. Впоследствии их прозвали олигархами. Никто до сих пор не может понять, как это произошло. Причем, не только у нас. Не могут понять и за бугром… Но дальше больше. Теперь осталось землю оприходовать. Я видел карту новой приватизации. Там, к примеру, Сибирь-матушка обозначена как страна Бурундия. И перейдет она во владение какого-нибудь Роллс-ройса Рокфеллеровича. Со всем, что на ней есть, – с озером, алмазами, нефтью и, разумеется, россиянским народишкой, всеми этими мужичками-лапотниками и бабами в сарафанах… Но как началось, так и кончится. В один прекрасный день из того же телевизора вдруг узнаем, что все как было, так и осталось. Кроме советской власти. Советская власть больше никогда не вернется. Нечего и надеяться.

– Вам хотелось бы, чтобы вернулась?

– Хотелось бы, – просто ответил Дарьялов. – При советской власти я был бедный, но честный. Все меня уважали. А теперь я сам себя презираю, хотя деньжата завелись, скрывать не буду. Да что деньги, Володя? Мы ведь так и остались русскими, только трепаться об этом не надо. А что для русского деньги? Повод, чтобы покуражиться. Не больше того. Смысла жизни они в себе не несут. Такими нас, Володя, Господь создал. Не умеем богатством наслаждаться. Оно давит на нас, если в больших количествах скопляется. Душу мутит. С ума иной раз сводит. Разве я не прав?

Может и прав, только я не понял, отчего он сделался пьяный. Не от трех же рюмок. Да и меня нехорошо повело, куда-то в левую сторону. Сам не заметил, как опять очутился в машине за баранкой, в своей старенькой «шестехе». И следующий поступок, который совершил, был совсем хмельной. В бардачке лежал «мобильник», которым я так редко пользовался, что почти о нем не помнил. Копейку экономил. Год назад, тоже по пьяной лавочке, раздухарился, Каплун, конечно, подначил, и приобрел дешевенькую «мотороллу» за шестьдесят баксов, и даже периодически ее подкармливал. Сейчас, сунув в пасть сигарету, достал из бардачка и, не мешкая, набрал домашний номер Стеллы.

Ответила после пятого звонка, полусонным голосом. Краем глаза я глянул на часы: начало двенадцатого. Утро. Для работниц ночного конвейера вообще спозаранок. Хотя с другой стороны, она теперь узница любви. Какой там конвейер.

Я назвался: помните, тот мужчина, который приходил по поводу похищения сына, Володя Шувалов.

– Нашли, Владимир Михайлович? – спросила без энтузиазма, однако продемонстрировав феноменальную память на имена. Такой она и должна быть при ее занятиях. А какие у нее занятия? Пожалуй, перефразируя фразу из когда-то популярного фильма, можно сказать: есть такая профессия – облегчать тяжелые карманы мужчин.

– Стелла, возникла острая необходимость повидаться. Не удивилась. Просыпаясь окончательно, уточнила:

– Со мной?

– Ну да. Есть кое-какие идеи. Может, вас заинтересуют.

– Говорите.

– Что вы, по телефону нельзя. Все телефоны на про-слушке.

– Володя, вы немножко выпили?

– Три рюмки коньяку. Но перед этим несколько дней ни грамма. Все время ушло на безрезультатные поиски.

– Тогда соберитесь с мыслями и четко объясните, что вам от меня надо?

Прозвучало насмешливо, но не резко. Хватка у нее, конечно, железная, знает, как обращаться с мужчинами. Но я должен был проверить, не померещилась ли мне искорка обещания с ее стороны. Ведь она меня уже выпроваживала, но потом вдруг остановила – и рассказала о дочери Гараева, студентке Оксфорда. Ее никто не дергал за язык. Она многим рисковала, делясь этой информацией. Почему? Только ли из ненависти к Исламбеку? Но суть даже не в этом. Когда она сообщила о Марианне, она тем самым дала мне высокую оценку как мужчине. Как мужчине, способному использовать взрывоопасные сведения, извлечь из них пользу. Она могла так подумать только в том случае, если…

– Стелла, вы отказываетесь?

– От чего?

– От встречи. От чашечки кофе. Я угощаю. Услышал в трубке короткий смешок, затем прямой и честный вопрос:

– Вы что же, Володя, решили со мной переспать?

– Было бы неплохо, – ответил я так же честно. – Но вряд ли возможно, да? Насколько я понял, вы носите пояс верности одному господину.

Думал, повесит трубку, нет, после паузы ответила без улыбки.

– Подъезжайте через час к «Солнышку». Небольшой бар на улице Чехова. Найдете?

– Людей поспрашиваю, найду.

– До свиданья, Володя. Пока больше не пейте.

– Само собой.

Через сорок минут я сидел за столиком в полуподвальном помещении, освещенном настенными бра, выполненными в виде факелов – каждая лампочка венчала конец толстой и как бы суковатой пластиковой палки. Народу мало – в основном молодые парочки. Я почитал меню – недорого, но выбор ублюдочный, все те же гамбургеры, чизбургеры, куры в гриле… С напитками получше, но мне не хотелось ни пить, ни есть. Я раздумывал над двумя вещами, мало совпадающими. Первое: почему мы оба с полковником Квазимодой окосели от нескольких рюмок коньяка и что он хотел мне внушить своими пространными речевками. Теперь, освободившись от его чекистской магии, я не сомневался, что он разыгрывал передо мной какой-то маленький спектакль, но с какой целью? И второе, над чем я раздумывал: кто же я такой на самом деле – человек или туповатое, похотливое животное, безропотно подчиняющееся сигналам, поступающим от сперматозоидов. У меня украли сына, я испытал и продолжаю испытывать состояние смертной, непреходящей тоски, но в то же время не остался глух к чарам красивой и умной куртизанки, и готов немедленно, если повезет, лечь с ней в постель. Как это понять? Как умопомешательство? Как матерый, дремучий эгоизм?

Стелла опоздала всего на двадцать минут, и когда вошла в зал, не сказать, чтобы все головы повернулись к ней. Я сам едва узнал ее, хотя не сводил глаз с входной двери. Стройная женщина в длинной юбке, в сером жакете, с волосами, туго стянутыми серой лентой, и вдобавок без всякой косметики на лице. Ее можно было принять за кого угодно, может быть, даже за директора какой-нибудь фирмы, или, к примеру, за школьную учительницу, но уж никак не за ту, кем она была на самом деле, то есть за удачливую, расчетливую, профессиональную пожирательницу мужчин. Спохватившись, я поднялся навстречу и она чуть приоткрыла губы в вежливой (именно так) улыбке, и вот только когда блеснули белые зубы и ярко, угрожающе вспыхнули глаза, я почувствовал слабый толчок в сердце и некоторую, без преувеличения, слабость в коленях. Да, это была она, та самая, которая без спросу вошла в мое сознание, укрепилась в нем и заставила совершить фактически один из самых бестолковых поступков в жизни. А как еще назвать. Я ведь пригласил на свидание любовницу одного из могучих московских баев, женщину, к которой нормальный обыватель не подумает подойти ближе, чем на сто шагов без крайней необходимости.

Она опустилась на стул и смотрела на меня, продолжая улыбаться, но выражение улыбки стало другое, она приобрела оттенок сочувствия.

– Что, Володя, уже жалеете, что позвонили, отчаянный вы человек?

– Нет, почему… У нас деловая встреча, что тут плохого.

– Не хитрите, вам не идет. Вы не умеете хитрить.

– Не понимаю, – я торопливо закурил. – На что намекаете?

– Я не намекаю. Я же спросила, хотите со мной переспать? И вы честно сказали: хочу. Мне это понравилось. Осталась самая малость. Решить, во сколько это вам обойдется. Вы собирали информацию и безусловно знаете, что я дорогая штучка.

– В смысле денег? – уточнил я.

– Во всех смыслах, Володя. Абсолютно во всех… Для начала закажите даме французский коктейль. И еще соленые орешки. Тут очень вкусные орешки, Володя.

Она умела разговаривать так, что каждое слово в ее устах обретало множество значений – меня от этого кинуло в жар. Не по плечу замахнулся, Володечка, сказал я себе, ох, не по плечу. Но вслух пошутил:

– Кто даму ужинает, тот ее и танцует.

– Это не про меня, – возразила она. – И все-таки, Володя, если откровенно, я рада, что вы позвонили. Знаете, почему?

– Догадываюсь.

– Ну-ну, покажите, какой вы сообразительный.

– Любая игра рано или поздно надоедает. А вы заигрались в этакую крутую женщину-вамп. Строго установленные правила, определенная клиентура. Скучно, пошло, хотя и сытно. Захотелось чего-то естественного, незатейливого, неопасного. А что может быть в России естественнее спившегося интеллигента.

– Во-он вы какой, – похвалила она. – Прямо в корень. Но с одной поправкой. Я не считаю вас спившимся. Не наговаривайте на себя.

– А интеллигентом считаете?

– Смотря что под этим понимать. Если вы зарабатываете на жизнь умственным трудом, то да, считаю. Что до всего остального, пожалуй, нет. Никакой настоящий интеллигент никогда не посмел бы пригласить меня на свидание, зная, кому я принадлежу.

– Верно, – я уже минут пять выдерживал ее прямой, ясный взгляд, в котором переливалось что-то иносказательное, и совершенно протрезвел. – Как раз сегодня об этом думал.

– К чему же пришли?

– Скорее всего, у меня сексуальный психоз. Столько потрясений за последние дни. Вот крыша и поехала. Никак не могу тебя забыть, Машенька. Какая-то заноза в сердце. Сто лет ни к кому не тянуло, как к тебе.

Могу поклясться, ее смуглые щеки слегка порозовели, и она отвернулась. Порылась в сумочке, достала радужную пачку каких-то особенных сигарет с ослепительной мулаткой на коробке. Я поднес зажигалку. Продолжал делиться сокровенным.

– Есть такая фирма «Луксор», ремонт бытовой техники и прочее. Там я обретаюсь. За последние годы деньжат немного накопил, долларов пятьсот. Если хочешь, отдам тебе.

Видно, я как-то чересчур изысканно объяснялся в любви, девушка словно язык проглотила.

– Кроме того, у меня действительно есть деловое предложение. Тот, кому ты принадлежишь, моего сына добром не вернет. Я чувствую. И тебя добром не отпустит. Я ведь сразу тебе сказал, у нас общие интересы. Все остальное не так уж и важно. С похотью справлюсь как-нибудь. Но без Вишенки мне хана. Почему молчишь? Скажи что-нибудь. А то нечестно получается. Обо мне знаешь все, а я о тебе ничего.

Она сказала:

– Можем так просидеть два часа, и никто не подойдет. Здесь самообслуживание. Надо самому взять, что надо. Мне – орешки и коктейль. Вон у той стойки.

Я сходил, куда велела. Себе взял кружку пива и бутерброд с сыром. Во рту пересохло. Было ощущение, что погружаюсь в бездну, из которой, возможно, вынырнуть не удастся. Коктейль (в основном ром с молоком) и орешки в серебряной вазочке обошлись всего в пять долларов. Пиво и бутерброд – в доллар. Для кого пустяк, а для кого финансовый штопор.

За несколько минут мы уже переступили в новые отношения, хотя трудно определить в какие. Не во враждебные – это точно. И не в доверительные. И уж, конечно, не в любовные. Возможно, в рыночные. И все же за ее профессиональным умением говорить, ничего не выдавая, я угадал самое важное – она тоже думала обо мне. В каком ключе – непонятно, но думала. Иначе, с какой стати вообще согласилась на встречу? С другой стороны обыкновенное женское любопытство безгранично.

Строгий жакет чуть приоткрывал загорелые, золотистые груди и трогательную ложбинку между ними. Когда ставил перед ней коктейль, невзначай туда заглянул – и вожделение вдруг затуманило глаза почти до куриной слепоты. Словно по лицу полоснули прожектором. Помнится, подобные ощущения я испытывал последний раз лет тридцать назад, в пионерском лагере, когда влюбился в пионервожатую. Студентка (имя забыл, внешность помню) занималась с младшими отрядами, а я был среди старшеклассников, и у нас затеялся нешуточный роман. Она подманивала меня со всем пылом дерзкой, заносчивой юности, но многого не позволяла. Только в последний день, в вечер прощального костра мы провели вместе несколько часов: топтались на полянке в медленном танго, бегали по лесу, целовались и обнимались, наговорили друг другу много любовной чепухи, на том все и кончилось. И вот тяжкое, мучительное сладострастие той волшебной ночи четверть века, лишь зажмурь глаза, заново гудит в клетках. Нынче много говорят и пишут о том, что при прошлом режиме, при лагерях и очередях за колбасой девочки были более целомудренными, мальчики все как один мечтали стать космонавтами, а секса как такового, в его мировоззренческом западном варианте, не было в помине, но все это вранье. Думаю, отношения между мужчиной и женщиной и сила их влечения не изменились с тех достославных времен, когда люди жили в пещерах и мужчина от избытка чувств бросал избраннице лучший кусок пропеченного на костре, полусырого лосиного мяса. От чистой, примитивной физиологии люди иногда поднимались к возвышенным любовным переживаниям, окрашенным светом звезд, и снова падали в бездну черной похоти, и век за веком любящие сердца при слишком плотном соприкосновении разбивались на множество хрустальных осколков, не поддающихся склеиванию. Попытка нынешних новых прогрессистов начинать растление детей прямо с колыбели, причем с поголовным охватом, все эти программы планирования семьи, порнография по телевизору и на книжных прилавках, распространение среди девочек и мальчиков глянцевых журнальчиков типа «Коул» и «Иес», где темы для обсуждения связаны исключительно с гениталиями, и еще многое другое в этом роде, конечно, принесли некоторые результаты, несколько поколений оказались духовно стерилизованными, но это не навсегда и даже ненадолго.

– Володя, – напомнила о себе Стелла, – ты о чем-то задумался? Неужели все о том же?

– В основном о Вишенке. Где он? Что с ним? Так сердце давит.

– Володя, увы, ничего не могу для тебя сделать. Даже если бы захотела. Но я понимаю, что значит, когда похищают твоего ребенка.

– Нет, ты можешь помочь. Я ведь сказал, что есть предложение.

– Какое, Володя?

Я отпил пива, собрался с духом.

– Ты знакома с дочкой Гараева?

– Да, знакома… – я ждал продолжения, и она добавила: – Было время, абрек доверял мне больше, чем кому-либо другому. За это теперь я расплачиваюсь.

– Ненавидишь бека?

– Скорее боюсь. Он – моя главная ошибка в жизни. Ты прав, я мечтаю освободиться, но не знаю как. Это, Володя, хищник с железным желудком. Переваривает все, что попадет в пасть. И никогда не отрыгивает. Прости, я…

– Ничего… Ты уверена, что пришла одна?

– Да, конечно… Он приглядывает за мной, но не так плотно, как думаешь. Считает, достаточно преподал мне науки, чтобы я больше не рыпалась.

Мы не заметили, как перешли на «ты», и не заметили, что разговор принял такой откровенный характер, словно мы знакомы сотню лет и не раз проворачивали вместе темные делишки. Когда я это сообразил, на сердце потеплело. Я ей нужен. Может, не меньше, чем она мне. Она в который раз легко отгадала, о чем я думаю.