Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

7

Со времени его первого политического труда проблема общественного договора постоянно волновала Сен-Жюста. Потому он и рвался в Конвент, что Конвент был избран с единственной целью – сформулировать и принять основной закон свободной Франции; это было завещано восстанием 10 августа, низвергшим вместе с королевской властью и устаревшую цензовую конституцию. Но Конституционная комиссия, состоявшая из жирондистов, раскачивалась медленно: только 15 февраля Кондорсе представил от ее имени проект, встреченный весьма сдержанно. В Якобинском клубе Кутон подверг его резкой критике, отметив, что вариант Кондорсе мало чем отличается от конституции 1791 года, будучи абстрактным, схоластичным и во многом антинародным. Тогда-то Сен-Жюст и углубился в конституционные проблемы. События марта отвлекли его; снова и с еще большим упорством он погрузился в них с начала апреля.

Вопрос Робеспьера, читал ли он трактаты Руссо, задел Антуана: произведения Жан-Жака были для него родными и близкими, с ними он познакомился еще в ранней юности, а затем тщательно изучал их в студенческие годы в Реймсе. Именно Руссо открыл ему глаза на естественное право, народный суверенитет и добродетель.

Добродетель… За нее Сен-Жюст был особенно благодарен великому философу. Понятие это как бы разделило его жизнь на две части…

…Дело происходило в 1786 году, когда он получил отказ отца Терезы. Это убило его. Озлобленный, он не желал больше видеть блеранкурских обывателей, терпеть сплетни у себя за спиной и чувствовать долгие насмешливые взгляды. Он решил бежать. В ночь с 8 на 9 сентября он взял фамильное серебро матери, продал его в Париже за бесценок, после чего был задержан комиссаром полиции и помещен в одно из самых строгих исправительных заведений, в интернат госпожи Коломб на улице Пикпюс, где томился долгие четыре месяца – целую треть года… До постижения добродетели он был себялюбцем, презирающим все и всех, не знающим, что такое совесть и честь, готовым обмануть. Но зато после постижения, поднятый на крыльях революции, которая в его глазах была лишь воплощением мыслей Жан-Жака, он полностью порвал с прошлым, без тени сожаления уничтожил память о нем и всем сердцем, всеми помыслами и чувствами отдался добродетели, которой твердо решил посвятить дальнейшую жизнь. Именно поэтому ему сделался так неприятен легкомысленный Демулен, товарищ юношеских забав, остававшийся и теперь по ту сторону рубежа, несмотря на старание петь гимн новому. Именно поэтому ему стал так близок Робеспьер, который лучше других понимал Руссо и следовал его предначертаниям, считая добродетель основой сознательной жизни. Что же здесь удивительного? Антуану, познавшему добродетель, стал ненавистен порок, и, повторяя жест Муция Сцеволы, он дал страшную клятву бороться с пороком до конца.

Добродетель… Если бы Сен-Жюста попросили определить это понятие, он вряд ли сделал бы это: он постигал добродетель больше чувством, нежели умом. И все же он без труда мог выделить главное, что ее характеризует. В основе добродетели, полагал Сен-Жюст, находится индивидуальная и коллективная нравственность. Нравственно же то, что отвечает интересам большинства: любовь к справедливости, к родине, к своему народу, постоянное стремление жить интересами этого народа. Нравственно, когда желание одного лица совпадает с желанием остальных; индивидуальная воля должна поглощаться общей волей, волей народа. Следовательно, народ всегда добродетелен и справедлив. Напротив, всякая злая воля – воля отдельных испорченных, безнравственных лиц – противостоит воле народа, а значит, и добродетели. Отсюда Сен-Жюст делал вывод, что все заставляющее индивидуальную волю отклоняться от общей воли, любая обособленность, келейность, оторванность от народа противоречит добродетели и подлежит устранению.

В этом выводе он почерпнул приговор Жиронде. На этих же принципах строились его представления о конституции республики.

Главная функция республики, полагал Сен-Жюст, состоит в защите добродетели. Добродетель народа является гарантией прочности правительства, а добродетель правительства должна гарантировать свободу народа. Фундаментом основного закона, венчающего царство добродетели, должны стать единство, свобода и равенство.

Единство – первый залог добродетели. Единство воли, единство морали, единство территории – не в этом ли сущность революционного народа? А жирондисты, пытающиеся поднять значение департаментов, отделить Париж от нации и создать искусственные противоречия между частями страны, не совершают ли уже одним этим тягчайшего преступления? Разве департаменты и Париж только территориальные единицы, разве это не части единого суверена? Кровь бойцов столицы, пролитая за революцию, разве отличается от крови бойцов провинции, пролитой за то же дело свободы?..

Свобода, святая свобода! Чего бы стоила добродетель без нее? Не больше, чем свобода без добродетели. Одна связана с другой, существовать порознь они не могут. Но если добродетель по своей природе активна, то свобода пассивна: она не действует, но противится действию. И правда, разве свобода не есть сопротивление гнету и завоеванию? Свобода, пытающаяся завоевывать, теряет смысл, полагал Сен-Жюст. Именно исходя из этого, он осуждал внешнюю политику жирондистов, пытавшихся насильственным путем привить свободу монархической Европе.

Идея свободы близка идее закона, поскольку свобода повинуется разумным, справедливым законам в той же мере, в коей рабство зависит от законов несправедливых.

И точно так же, как закон равен по отношению ко всем гражданам, свобода не может подчиняться одному человеку: в этом случае она превратилась бы в свою противоположность – в тиранию. Свобода должна быть не только полной, но и всеобъемлющей: свобода личности и народа не может иметь места без свободы совести, а последняя немыслима без свободы слова и печати.

И наконец, равенство.

Когда-то, во времена «Духа революции и конституции», плененный учением Руссо о народном суверенитете, он верил в политическое равенство как в конечную цель революции и основу демократической конституции. Поскольку каждый член нации есть равная часть суверена, думал Антуан вслед за своим учителем, между людьми не может быть иных различий, кроме добродетели и таланта. Что же касается имущественного равенства, то он считал его не только недостижимым, но и опасным, ведущим к анархии и распаду общества. Однако, когда он стал депутатом Конвента, когда в качестве народного представителя побывал в провинции и лучше понял жизнь, появились сомнения. Действительность показала Сен-Жюсту, что политическое равенство – далеко не все насущно необходимое для счастья народа. Народ хочет не только равенства перед законом, но и хлеба, а где взять хлеба, если его припрятал богатый собственник? И тогда, окинув единым взглядом прошлое и настоящее, Сен-Жюст вдруг понял, что на всех этапах революции именно санкюлоты, бедняки, люди труда толкали ее вперед, в то время как богачи, крупные буржуа и владельцы земли старались ее придержать. Такбыло в эпоху Учредительного собрания, такбыло при Законодательном собрании, такпродолжалось и теперь, во время Конвента. Но зачем же, коль знаешь это, бережно относиться к собственности и ломать из-за нее копья? Нет, теперь Сен-Жюст ни за что не повторил бы слов об экономической свободе, сказанных 29 ноября. Теперь он понимал, что в охране нуждается не собственность, а труд, которым создаются материальные блага, не богачи, трясущиеся над прибылями, а производители, составляющие армию революции. Теперь он считал, что надо нажать на богача, заставить его оплачивать не только расходы республики, но и тяготы бедняка. Все это привело его к необходимости переосмыслить свои старые взгляды на равенство. И тут на помощь ему пришел Неподкупный.

Он часто вспоминал разговор с Робеспьером после казуса с петиционерами; одна оговорка Максимильена насторожила его, и позднее он снова возвращался к ней мыслью. Заявив, что возврат к золотому веку полного равенства невозможен, Робеспьер на вопрос Сен-Жюста: «Ты так думаешь?» – ответил: «Так думал Руссо». Это Антуану было известно не хуже, чем другу. А вот что думал по этому поводу сам Робеспьер?.. Тогда Максимильен не стал объяснять свою точку зрения, да Сен-Жюст и не просил об этом. Но потом они часто возвращались к разговору в связи с проектом Жиронды. И Сен-Жюст с радостью убедился, что у него и у Максимильена полное единство взглядов на собственность и равенство. Как-то, вскоре после 15 февраля, Неподкупный сказал ему:

– В своей критике проекта Кондорсе Кутон абсолютно прав. Но, к сожалению, он отметил лишь второстепенные изъяны. Между тем в проекте есть куда более существенный дефект.

– Какой же? – спросил Сен-Жюст.

– Определение собственности. Ты помнишь его?

– Приблизительно.

– Я помню дословно: «Право собственности состоит в том, что человек волен располагать по собственному усмотрению своим имуществом, капиталами и продуктами промысла». Тебе не кажется, что подобная формулировка порочна и антинародна? Ведь каждый слой общества понимает собственность на свой лад. Для рабовладельца это рабы, для помещика – крепостные, для короля – подданные. Не представляется ли тебе, что жирондистское определение приемлемо для всех категорий собственников?

– Пожалуй.

– А если так, не следует ли из этого, что их проект написан не для простых людей, а для угнетателей, богачей и тиранов?

– Ты прав.

– Это несомненно. Настоящий революционер и защитник народного дела понимает, что право собственности условно, что собственность имеет различные формы и разный удельный вес в разном обществе, причем по мере того, как общество совершенствуется, собственность отступает и стушевывается, и в далеком будущем она, возможно, потеряет всякое значение.

Сен-Жюст крепко пожал руку друга. Да, Неподкупный обладал изумительной способностью формулировать мысль, придавать ей кристальную ясность…

– Ты открыл великую истину! – прошептал Антуан.

– Я всего лишь сделал свой вывод из учения Руссо, – улыбнулся Робеспьер. – Ведь очевидно, что право собственности, как и все другие права, должно быть ограничено обязанностью уважать чужие права и не может служить к ущербу безопасности, свободы, существования, наконец, собственности остальных людей. Всякое же владение, как и любая сделка, нарушающее этот принцип, на мой взгляд, незаконно и безнравственно. Эту мысль я намерен положить в основу речи, которую собираюсь произнести 24 апреля…

24 апреля день был напряженный.

Борьба между Горой и Жирондой достигала кульминации. Не ограничиваясь частными выпадами, Бриссо и другие теперь апеллировали к целой Франции, Франции предпринимателей и богатых торговцев. Верньо и Гюаде направляли пламенные призывы к департаментам, а Петион будоражил зажиточных парижан. Всю силу огня в Конвенте жирондисты сосредоточили на Марате. Воспользовавшись, что многие монтаньяры находились в миссиях, еще раз склонив нерешительное «болото» на свою сторону, они провели обвинительный декрет против журналиста. И вот сегодня одновременно с заседанием Конвента слушалось его дело в Революционном трибунале. Естественно, многие депутаты, несмотря на важность обсуждаемой темы, нет-нет да и поглядывали на дверь, ожидая вестей из Трибунала: они понимали, что приговор присяжных либо осложнит, либо облегчит их задачу, А задача была не из легких. Что могли противопоставить они блестящей речи Робеспьера, изничтожившего с трибуны Конвента их Декларацию прав? Тем более что ему аплодировала не только Гора, но и значительная часть «болота»?..

Но вот Неподкупный произносит последнюю фразу:

– Можно сказать, что ваша Декларация составлена для узкой группы, маленького людского стада в уголке земли, а не для той необъятной семьи народов, которой природа подарила весь мир!..

Среди продолжающихся оваций на трибуну поднимается Сен-Жюст. Он сознает трудность положения: после речи Робеспьера чем поразит он слушателей, чем привлечет их внимание? Но, не смущаясь этим, он говорит спокойно и уверенно:

– В дни суда над тираном все тираны обратили к нам взоры; ныне, когда вы обсуждаете свободу мира, на нас любуются народы мира, составляющие истинное величии земли… Новая конституция будет вашим ответом друзьям и врагам, манифестом вашей доброй воли. С ее принятием утихнут раздоры, исчезнут клики, труженики вернутся в свои мастерские и мир, установившийся в республике, заставит дрожать королей…

Он искренно верит своим посулам, и вера его передается значительной части депутатов. Он раскрывает главную идею конституции: единство страны, управляемой всеми гражданами посредством свободной подачи голосов; выборность всех ответственных должностей, благодаря чему избиратели контролируют правительство, администрацию, судебные и военные власти; общенародное обсуждение во всех случаях, когда закон устаревает и подлежит замене; унитарность конституции, ее целостность, убедительность, простота…

Выявив принципы, он предлагает Конвенту свой проект.

Сен-Жюст вовремя закончил речь. Не успел он спуститься с трибуны, как в зал вошел жандарм. Нагнувшись к председателю – по иронии судьбы им был Ласурс, – жандарм что-то шепнул. Лицо председателя исказилось; в ответ на требования депутатов он с дрожью в голосе сообщил, что Марат, оправданный Трибуналом, возвращается в Конвент…

Раздались возгласы радости и возмущения. Многие жирондисты в ужасе кинулись к дверям, но было поздно: появился Друг народа, сопровождаемый ликующей толпой.

– Начинается последний тур дебатов! – усмехнулся Робеспьер.

– Дебаты окончились, – серьезно ответил Сен-Жюст.

Ставка жирондистов на «законность» была бита.

«В этот день, – вспоминал позднее Марат, – я затянул им веревку на шее».

А дальше? Дальше с Сен-Жюстом произошло примерно то же, что случилось с ним после речи по делу короля: он охладел к ближайшему будущему, не представлявшему больше загадок.

Уже 15 апреля 35 секций при поддержке Коммуны потребовали изгнания из Конвента 22 лидеров Жиронды; дело Марата ускорило развязку. Главным очагом возмущения стал бывший епископский дворец, в котором собирались «бешеные». После ряда бурных совещаний было решено прибегнуть к «чрезвычайным мерам». Был сформирован Повстанческий комитет, начавший переговоры с Коммуной. Восстание могло разразиться со дня на день.

Сен-Жюст не принимал участия в его подготовке. Он продолжал заниматься конституционными проблемами. Во второй половине мая он еще дважды выступил в Конвенте, поддержав принцип неделимости республики, который оспаривали жирондисты.

Все это еще больше усилило его авторитет в Конвенте. На него стали смотреть как на виднейшего специалиста в области законодательства.

Сен-Жюст был введен сначала в Конституционную комиссию, а затем и в Комитет общественного спасения, на который была возложена задача окончательной разработки проекта новой, демократической конституции.

В Комитет Сен-Жюст пришел 30 мая – ровно за три дня до падения Жиронды.

8

Падение Жиронды…

Странно сказать, но событие это, столь яркое и долгожданное, прошло мимо Сен-Жюста, почти не оставив следа в памяти.

Нет, конечно, он помнил и день 31 мая, и день 2 июня; как сейчас, видел перед собой и народную армию, тесным кольцом окружившую Конвент, и ощерившиеся жерла орудий, и взметнувшуюся к небу саблю Анрио. Он не забыл обстановку в самом Конвенте: лихорадочное возбуждение Марата, уклончивость Дантона, перекошенное лицо Верньо и это голосование, отдавшее под домашний арест тридцать два лидера Жиронды. Разве можно было забыть такое? И все же он смотрел тогда на заключительный акт борьбы Горы и Жиронды словно чужими глазами: для него это было прошлое. Он целиком отдался новой деятельности.

30 мая он вместе с Кутоном и Эро де Сешелем был избран в Комитет общественного спасения на правах члена-адъюнкта; через неделю стал полноправным членом; еще через такой же срок возглавил Военную секцию Комитета. И с этого дня он стал юридически и фактически членом правительства.

Дел у него было по горло. Нужно было завершить работу над демократической конституцией, ведь ради этого его и выдвинули в Комитет. И тут он столкнулся с непредвиденным. Комитет общественного спасения неофициально именовали «комитетом Дантона», поскольку Дантон играл в нем главную роль. К Дантону, который представлялся ему политиком, неразборчивым в средствах, Антуан с давних пор испытывал антипатию. Не смог поладить он и с одним из ставленников Дантона.

Эро де Сешеля называли «красавчик Эро». Он был лет на шесть старше Антуана. Судьба ничем не обделила этого утонченного сибарита – ни внешностью, ни состоянием, ни положением в обществе. Выходец из сановной знати старого режима, двоюродный брат фаворитки королевы, генеральный прокурор парижского парламента, в революции Эро ловко плыл по течению: представитель умеренных конституционалистов, он вовремя перемахнул от них к жирондистам, от которых не менее своевременно перешел к монтаньярам. Обладая образованием и умом, Эро слыл человеком, преданным революции. В Комитете он сразу же взял на себя основной труд по составлению новой конституции; он использовал проекты Сен-Жюста и Робеспьера, но таким образом, что наиболее важные места оказались выхолощенными и потеряли свою остроту.

Присматриваясь к Сен-Жюсту, Эро начал было набиваться ему в друзья. Перешел на «ты», хитро подмигивал во время заседаний, а однажды, оставшись с Антуаном наедине, хлопнул его по плечу и сказал:

– Поедем в веселую компанию. Будешь благодарить всю жизнь.

Сен-Жюст знал о страшной развращенности Эро и наслышался вдоволь о его «веселых компаниях». Невольно он покраснел.

– Я занят, Эро, – сказал он.

«Красавчик» так и прыснул.

– Ох насмешил, право же насмешил. Кому ты врешь, дружок?

Сен-Жюст старался говорить спокойно.

– Я не вру, Эро. Я действительно занят.

Эро стал серьезным.

– Ты что, хочешь помереть прежде времени?

Краска мигом сошла с лица Сен-Жюста.

– Кто когда умрет – неизвестно. Однако, гражданин, договоримся раз навсегда: я не желаю иметь с вами ничего общего.

Эро отскочил как ошпаренный. Больше к Сен-Жюсту он уже не обращался.

«Подрабатывая» проект конституции, Эро убрал из статьи Робеспьера все, что касалось условного характера собственности; теперь статья эта ничем не отличалась от забракованного проекта Кондорсе.

Возмущенный Сен-Жюст пытался спорить, но его никто не поддержал.

– Сейчас не стоит обострять положение, – сказал Дантон.

Больше всего Антуана удивило, что сам автор первоначального проекта во время прений в Конвенте ни словом не обмолвился в защиту своей изуродованной статьи, а в Якобинском клубе сказал:

– Я не рассматриваю конституцию как законченный труд; я сам бы добавил народные статьи, которых ей недостает. Но ее нужно одобрить немедленно в том виде, как она есть, чтобы дать достойный ответ клеветникам, упрекающим нас в стремлении к анархии!..

В ответ же на все возражения возмущенного Сен-Жюста Робеспьер ответил словами Дантона:

– Сейчас не стоит обострять положение… Или ты не видишь, что делается вокруг?..

Сен-Жюст видел. И тут впервые в голову ему пришла мысль, показавшаяся сначала кощунственной: «А ведь верно, чего я так беспокоюсь? Не ясно ли, что эта конституция, в том или ином виде, не станет действующим документом? Разве не очевидно, что сейчас никакая конституция не может быть применима?..»

Да, он прекрасно видел происходящее, и тайный смысл всего стал ему особенно ясен после того, как он возглавил Военную секцию, тем более что его и Кутона нагрузили общей корреспонденцией, а затем ввели в состав комиссии по борьбе с Вандеей.

В тысячах писем, прошедших через его руки, он слышал вопль, непрерывный вопль отчаяния.

Никогда еще от начала революции Франция не находилась в таком безмерно тяжелом положении, как в эти летние месяцы 1793 года. Лидеры Жиронды, помещенные под нестрогий домашний арест, поспешили бежать. Прибыв в свои департаменты, они зажгли там пламя антиправительственных мятежей. Это совпало с расширением роялистской контрреволюции, охватившей весь запад страны. А с севера, востока и юга в ее пределы устремились пять армий иностранных государств, составивших антифранцузскую коалицию. И вот в то время, как жирондисты вооружали Нормандию, возбуждали Бордо, поднимали Марсель и становились фактическими союзниками роялистов Вандеи, департаментов Лозера, Вогезов, Юры и города Лиона, громадная армия австрийцев и голландцев окружила Конде и бомбардировала Валансьен, пруссаки обложили Майнц, Савойя и Ницца ожидали вторжения войск Пьемонта, а испанцы были на пути к овладению Русийоном.

С другой стороны, рядовые санкюлоты – победители 2 июня, благодаря натиску и силе которых Гора оказалась у власти, не собирались успокаиваться. «Бешеные», недавние союзники монтаньяров, видевшие полную неэффективность закона о максимуме цен на зерно, [13]13
  Этот закон под нажимом широких народных масс столицы был принят еще 4 мая, но фактически не соблюдался.


[Закрыть]добивались всеобщего максимума – установления твердых цен на все продукты первой необходимости. Они требовали дополнения проекта конституции статьями, карающими скупку и спекуляцию, а также широкой чистки генералитета и административных органов республики, устранения бывших дворян и удаления из Конвента всех оставшихся там жирондистов.

Неподкупный в полном согласии с Маратом и Дантоном считал, что в этих условиях наряду с карательными необходимы и «успокоительные» меры. В июне – июле Конвент издал три декрета, ставившие целью привлечь крестьян: им возвратили общинные земли, дали возможность увеличить участки за счет льготной распродажи эмигрантских поместий и безвозмездно отменили все феодальные повинности. Демократической конституцией в ее новом варианте Конвент рассчитывал погасить мятежи в департаментах и снять с себя обвинение в диктатуре, давно брошенное жирондистами.

В серии этих «успокоительных» мер немалое место занял доклад по делу лидеров Жиронды, порученный Комитетом общественного спасения Сен-Жюсту. Поручая ему этот доклад, старшие коллеги не удержались от советов.

– Будь умерен, – сказал Дантон. – Надо учитывать сложность создавшегося положения.

– Только не надо излишних резкостей, – сказал Робеспьер. – Помни, что мы между двух огней. Да, дорогой Флорель, общее положение настолько сложно, что…

В дни, когда он готовил доклад, Сен-Жюст и сам был расположен к умеренности: он стал невольным свидетелем трогательной идиллии.

Антуан снова бывал у Дюпле. Ему давно забыли его поведение накануне миссии в Арденны. Теперь не нужно было больше прятаться от Элизы, – добрые их отношения вполне восстановились, хотя и приняли иной оттенок. Постепенно он узнал все подробности романа, завершившегося у него на глазах.

По-видимому, все началось в конце апреля; именно в это время домашние заметили, что Элиза сделалась какой-то необычной: она худела, бледнела, перестала смеяться, на вопросы отвечала иной раз невпопад. Супруги Дюпле, как во всех важных случаях, посоветовались со своим прославленным жильцом.

– Надо обратиться к врачу, – сказал Робеспьер.

Вскоре в доме появился сухощавый доктор Субербиель, пользовавший некоторых членов Конвента.

– Ничего страшного не нахожу, – резюмировал он свои выстукивания и прослушивания. – Рекомендую для укрепления здоровья месяц-другой побыть на природе.

И Элиза отправилась в Шуази, к доброму дяде Жану. Правда, пробыла она в Шуази лишь неполный месяц, но вскоре после возвращения из деревни щеки ее снова порозовели.

Если бы близкие отличались большей наблюдательностью, они поняли бы, что виною этой перемены был не столько целительный климат Шуази, сколько один, всем хорошо знакомый, член Конвента по имени Филипп Леба.

Увы, любовь девичья нестойка и иной раз мечется, прежде чем окончательно найдет себя.

Когда Сен-Жюст узнал все в подробностях, он даже ощутил нечто похожее на ревность: хотя сам он и не любил Элизу, ему было весьма неприятно, что она могла так скоро изменить своему чувству к нему… Потом он сам смеялся над этим минутным ощущением, искренно радуясь за девушку, к которой испытывал чисто братскую нежность.

…С Филиппом Элиза познакомилась еще до того, как полюбила Сен-Жюста. Как-то она вместе с Шарлоттой Робеспьер отправилась на заседание Конвента, чтобы послушать знаменитых ораторов. Здесь-то ее и заметил Филипп. Он хорошо знал семью Робеспьера и, увидев его сестру в сопровождении очаровательной незнакомки, галантно предложил свои услуги. Посадив их на хорошие места, молодой человек принес лорнет. Он объяснял им выступления, пока вдруг не заметил, что у юной незнакомки слипаются глазки. Тогда он нанял извозчика и отправил девиц домой, не рискнув даже спросить у них чужой лорнет…

С тех пор Филипп оказался в плену у прелестной Элизы. Но отныне он напрасно ждал ее у Конвента: девушка больше не обнаруживала желания слушать речи. Тогда Леба начал действовать. Будучи близко знаком с Робеспьером, он сумел войти в дом Дюпле. И увидел, что опоздал…

Отчаяние Филиппа было так велико, что он даже заболел. Тем временем произошла размолвка Элизы с Сен-Жюстом, размолвка, о которой он долго и не подозревал. А потом Элиза уехала в Шуази…

Вот здесь-то, на лоне природы, имея неограниченные досуги для размышлений, девушка, в первые дни занятая своим горем, потом стала успокаиваться и вспоминать… Вспомнила красивого и деликатного молодого человека – не чета этому грубияну Сен-Жюсту – молодого человека, который бросал на нее пламенные взоры и был с ней так предупредителен и чуток…

Теперь Элиза рвалась в Париж.

Каково же было ее изумление, когда, вернувшись домой и на первом же вечере в первый четверг проявив к Филиппу, осунувшемуся и похудевшему, всю допустимую нежность, она почувствовала в ответ ледяной холод… И тогда Элизе показалось, что она любит Филиппа.

При следующей встрече молодой человек буквально ошеломил ее. Он сказал, что хотел бы жениться и, испытывая к ней глубочайшее уважение, просит ее подыскать ему невесту…

Бедняжка спросила чуть слышно, какой должна быть эта невеста.

И тут безжалостный «сердцеед» стал перечислять качества, которые совершенно отсутствовали у нее, Элизы…

Она была близка к обмороку.

Филипп почувствовал это и протянул к ней руки.

– Тебя, одну лишь тебя люблю я и буду любить всю жизнь! Прости меня, дорогая Элиза, я поступил очень коварно и скверно, я мстил тебе за ту боль, которую ты мне причинила. Еще раз умоляю, прости!..

Девушка, рыдая, упала ему на грудь.

…Все это много времени спустя, в Эльзасе, Филипп сам поведал Сен-Жюсту. А вот об успешном завершении романа ему рассказал Робеспьер как раз в конце июня 1793 года. Между обсуждением двух вопросов государственной важности…

– Кстати, – вдруг совершенно некстати проговорил Робеспьер, – а у нас скоро будет свадьба.

Сен-Жюст изобразил удивление, хотя вовсе не был удивлен.

– Да, да, – продолжал Робеспьер, – в этом месяце или в начале следующего.

– А кого жените? – с деланным интересом спросил Сен-Жюст.

– Выдаем замуж Элизу… Нет, ты только послушай, – Робеспьер вдруг рассмеялся, и это было так неожиданно, что Сен-Жюст даже вздрогнул. – Ты только послушай, – продолжал Робеспьер. – Несколько дней назад подходит ко мне старина Дюпле и говорит, а у самого вид какой-то кислый: «Максимильен, только что у меня было пренеприятнейшее дельце». – «Какое?» – спрашиваю я. «А такое, что дал от ворот поворот одному парню, и теперь Бабетта пускает слюни». И он рассказал, что к нему явился наш милый Филипп и торжественно просил руки его дочери. «Хорош, нечего сказать, – воскликнул я. – Да ведь это порядочнейший молодой человек, якобинец и патриот, всегда принятый в твоем доме!» – «Это верно, – почесал за ухом Дюпле. – Стало быть, зря я ему отказал». – «Еще бы не зря! Да я тебя просто не понимаю, друг мой». – «А ты ручаешься за него?» – «Сердцем и головой». – «Ну, тогда это можно исправить, благо молодец еще не ушел – он утешает Бабетту».

И тут Робеспьер захохотал так громко и заразительно, что ему мог позавидовать любой мальчишка. Но вдруг оборвал смех.

– Однако, – заметил он, – мы сильно отвлеклись. Продолжим же наш разговор. Итак, выступая в Конвенте, ты намерен сказать…

Сен-Жюст прекрасно знал, что намерен сказать, хотя до его выступления оставалось еще добрых две недели, что же касается предполагаемой свадьбы, то она, несмотря на успешное сватовство Филиппа, не была сыграна ни в июне, ни в июле. Весьма серьезные обстоятельства отвлекли Робеспьера и его друзей от этого домашнего торжества.