Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

13

В этом докладе Сен-Жюст немалое место уделял депутатским миссиям в тылу и на фронте. Он был убежден, что такие миссии весьма полезны в борьбе с врагом, они углубляют и закрепляют революцию. Ему, человеку действия, не терпелось снова, но уже с более широкими полномочиями, отправиться в прифронтовую полосу.

К этому времени народные представители в миссии, особенно при армии, стали подлинным политическим институтом революции. Измена Дюмурье внесла в отношения между гражданскими и военными властями серьезные поправки, и Конвент серией декретов усилил их и закрепил. Специальная инструкция, составленная от имени Комитета общественного спасения Робером Ленде, дала общую схему поведения народного уполномоченного, касаясь военной дисциплины, снабжения, мобилизации местных ресурсов и отношений с администрацией; Сен-Жюст дополнил эту схему рядом пунктов, составивших в совокупности своеобразный кодекс комиссара, которым он был намерен руководствоваться сам и который рекомендовал всем представителям в миссии.

Чтобы рассчитывать на успех в борьбе с врагом, утверждал Сен-Жюст, армии необходима однородность, внутренняя устойчивость, постоянная сила духа и уверенность в победе. Представитель нации призван всемерно содействовать выработке этих качеств. Он обязан заменить неспособного генерала, гальванизировать робкого офицера, воодушевить солдата. Он должен быть готовым показать пример. А для этого в первую очередь ему самому надлежит быть примерным, образцовым, достойным доверия. Пламенный революционер, добродетельный гражданин, преданный народному делу законодатель, скромный, верный принципам, безукоризненно честный и цельный, он готов к самопожертвованию, но вместе с тем стоек, требователен и непреклонен в исполнении своего долга.

Он друг и отец солдата. Беспощадный к генералу, строгий к офицеру, он чуток и внимателен к рядовому. Он заботится о том, чтобы солдат был сыт, обмундирован, воспитан в республиканских принципах и не чувствовал себя ущемленным.

– Несчастный солдат, – уверял Сен-Жюст, – более несчастен, чем всякий другой человек; за что же сражается он, если ему нечего защищать, кроме правительства, которое покинуло его?..

Чтобы завоевать любовь и уважение солдата, посланец Конвента должен вести жизнь простого воина. Он спит в палатке, ест солдатскую пищу, не ведет дружбы с генералами, днем и ночью готов выслушать жалобу любого угнетенного.

Представитель в миссии, находясь постоянно на глазах у солдат и народа, обязан выработать свою манеру поведения, свой стиль работы. Он решителен, быстр, ничего не откладывает на завтра; он суров, но справедлив; он лаконичен – не только в речи, но и в поступках. Его постановления и приказы составлены кратко и ясно, они понятны всем; его прокламации читаются всеми и передаются из рук в руки. Не довольствуясь приказами, он убеждает. Ведя солдат к победе, он превращает их в добрых республиканцев…

Сен-Жюст полагал, что перед посланцем нации стоят два ряда задач. Первый включает проблемы немедленного значения. Сюда относятся надзор за генералами, заботы о единстве армии, ее обмундирование, снабжение и в конечном итоге обеспечение победы над врагом. Второй ряд составляют проблемы более отдаленного будущего: революционизация армии, создание устойчивой зкономики, разрешение социальных конфликтов, иначе говоря, стабилизация режима. Следовательно, представитель в миссии не только агент правительства, обязанный проводить волю Конвента в условиях кризиса; так же как и законодатель, он воплощает собой суверенитет народа и причастен к созданию нового общества. Единство национальной защиты, необходимое для сокрушения завоевателя, должно предварить формирование послевоенного облика единой и неделимой республики.

25 сентября на Северный фронт отправились депутаты Карно и Дюкенуа.

Во время отсутствия Карно Сен-Жюст снова взял на себя бремя Военной секции Комитета. Теперь его беспокоили дела в Эльзасе. Конечно, переброска сил на Северный фронт спасла Францию от вторжения с севера, но и оголила Восточный фронт. Положение на востоке приобретало все более угрожающий характер.

Со времени падения Майнца Рейнская и Мозельская армии терпели поражение за поражением. Вынужденные отступить, они поначалу пытались задержаться, первая – на Лаутере, вторая – к западу от Лаутера, до Саара.

Некоторое время Рейнская армия удерживала фронт по Виссамбурским линиям, проходившим к северу от Лаутера, но двукратная победа австрийцев Вурмзера при Виссамбуре и Лотербуре заставила ее снова отступить. В руки врага попал Агно, а Форт-Вобан и крепость Ландау – важнейший укрепленный пункт на северо-востоке, оставшись без прикрытия и поддержки, подверглись осаде.

Не лучшим было положение Мозельской армии. Разбитая при Пирмазенсе прусскими и гессенскими силами герцога Брауншвейгского, она оставила врагу две тысячи пленных и отступила к Саару, причем крепость Бич, долгое время служившая ей опорой, была блокирована врагом.

В результате обе армии Восточного фронта, отсеченные одна от другой, очутились в одинаково беспомощном положении; линия обороны была прорвана, открыв противнику путь в Лотарингию и Нижний Эльзас.

Сен-Жюст, понимая остроту положения, поспешил принять меры. Не имея возможности немедленно оставить Комитет, он провел решение о посылке в Эльзас депутатов Лакоста и Малларме с весьма широкими полномочиями и одновременно начал переговоры с Неподкупным по поводу своей поездки на фронт.

В течение августа – сентября Робеспьер категорически отказывал ему.

– Ты необходим Комитету, – утверждал Максимильен. – В армии справятся и без тебя, а здесь смертельная опасность угрожает родине ежедневно. Теперь, после отъезда Кутона [20]20
  Кутон был послан в Ньевр, затем руководил взятием Лиона. Лион был освобожден 9 октября.


[Закрыть]у нас не осталось работников.

В начале октября, когда Антуан снова заговорил об Эльзасе, Робеспьер заметил:

– Ты же отправил туда Лакоста и Малларме!

– Но Лакост и Малларме – это не ты и не я, – отпарировал Сен-Жюст.

Робеспьер задумался.

– А кого бы ты хотел взять с собой? – спросил он после паузы.

– Еще не решил, – ответил Сен-Жюст.

– Возьми Леба.

Сен-Жюст удивленно вскинул брови.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

– Но ведь он недавно вернулся!

– Вот и хорошо: он знает дело. Его миссия в августе была успешной.

– Но позволь, у Филиппа же медовый месяц!

– Затянувшийся медовый месяц погубил Дантона.

– И потом… Он, конечно, отличный малый, но… как бы это тебе лучше выразить… Он слишком мягок, у него нежная душа…

Глаза Робеспьера смеялись.

– Чудак, но в этом же все и дело. Он честен, великодушен, добр. Нам нужны такие люди – это противовес горячим головам вроде тебя, Бийо-Варенна или Колло Д'Эрбуа…

– Благодарю за приятную компанию.

– Не обижайся. Я, разумеется, не ставлю тебя на одну доску с этими ребятами, но ведь ты тоже непримиримый. Голубиная душа Филиппа ослабит твою чрезмерную суровость.

На этот раз задумался Сен-Жюст.

– Что ж, может, ты и прав, – промолвил он наконец. – Но мне никогда не простила бы этого Элиза.

– Простит, – заверил Робеспьер. – Ну вот мы и договорились. Впрочем, пока это лишь праздный разговор: твоя поездка не решена.

16 октября, в день, когда войска Северного фронта под руководством Журдана и Карно одержали победу при Ваттиньи, решившую поездку Сен-Жюста, оба друга, еще ни о чем не знавшие, мирно обедали в кафе Венюа. С ними рядом сидел Барер. Время приближалось к шести, кафе наполнялось публикой. Вошли несколько присяжных Трибунала.

– Уф, ну и денек сегодня, – громко сказал один из них.

– Весь Париж на ногах, – добавил второй, обращаясь к децимвирам.

– Вы это о чем? – удивленно спросил Барер.

– Как о чем? – перебивая друг друга, закричали вошедшие. – Или вы забыли, что сегодня в полдень подлая австриячка чихнула в мешок?..

Робеспьер и Сен-Жюст переглянулись; за делами они и правда забыли, что сегодня по приговору Революционного трибунала была гильотинирована бывшая королева Мария-Антуанетта…

Сен-Жюст вспомнил нарядную красавицу с капризно надутыми губами, которую он созерцал в июне 1790 года на празднике Федерации… Как давно это было!..

Между тем один из присяжных рассказывал о судебном заседании. Он смачно, под хохот завсегдатаев кафе, пародировал Эбера, который выдвинул против королевы обвинение в растлении малолетнего дофина.

Робеспьер брезгливо передернул плечами.

– Каков негодяй! – тихо сказал он Сен-Жюсту. – Мало того, что он сделал из нее Мессалину, он превратил ее еще в Агриппину! [21]21
  Мессалина – жена римского императора Клавдия, славившаяся развращенностью; Агриппина – его вторая жена, бывшая в кровосмесительной связи со своим сыном Нероном.


[Закрыть]

Сен-Жюст, уткнувшись глазами в стол, задумчиво произнес:

– От этого акта народного правосудия нравы только выиграют!

– Выиграют, несомненно выиграют, – подхватил Барер. – И при этом не следует забывать, что гильотина разрубила очень крепкий узел дипломатии европейских дворов…

На следующий день в Париж вернулся Карно.

– Победа, друзья! – воскликнул он. – Блестящая победа, и я сообщаю вам о ней раньше, чем вы получите официальное извещение!..

Он подробно рассказал о подготовке и проведении битвы при Ваттиньи, покончившей с успехами союзников на севере, но при этом подчеркнул, что положение в Эльзасе ухудшается с каждым днем: австрийцы рвутся в Страсбург, а богачи Страсбурга, по слухам, тайно договорились впустить их в город…

Сен-Жюст вскочил.

– Еду сегодня же! – воскликнул он. – А ну-ка кто-нибудь составьте мне и Леба мандат, да, если можно, побыстрее!

Барер сел к столу.

– Каким числом пометить?

– Я же сказал, сегодняшним, – резко ответил Сен-Жюст.

И Барер написал:

«26-го дня, 1-го месяца, II года Республики». [22]22
  То есть 17 октября. Республиканский календарь был принят Конвентом 5 октября 1793 года; новые названия месяцев были официально приняты по докладу Фабра д’Эглантина 24 октября и вступили в силу 5 ноября (см. приложение в конце книги).


[Закрыть]

Сен-Жюст схватил мандат, кивнул коллегам и помчался в Комитет общей безопасности.

Комитет был рядом, на Карусельной площади, в отеле де Брионн. Пройдя по дощатому переходу, Сен-Жюст очутился в темном коридоре, ткнул одну из хорошо знакомых дверей и вошел в главный зал Комитета. Там было всего трое: Вадье, Моиз Бейль и Леба. Вадье и Бейль о чем-то разговаривали, Леба писал.

Отозвав Филиппа в сторону, Сен-Жюст тихо сказал:

– Собирайся, мой друг, сегодня едем.

– Куда? – наивно осведомился Леба.

– В Эльзас.

– А, в Эльзас… Но почему в Эльзас?

– В миссию. Мы должны обеспечить победу Рейнской армии.

Только тут до Филиппа начал доходить смысл услышанного. Лицо его приняло сосредоточенное выражение.

– Позволь, значит, это надолго?

– Очевидно.

– А как же Элиза?

– Подождет. Ведь с ней останется твоя сестра.

Вид у Леба был растерянный. Сен-Жюсту стало жаль его. Но перерешать что-либо было поздно. Он вручил другу мандат.

Леба читал рассеянно, не вникая в прочитанное. Наконец поднял глаза на Сен-Жюста.

– Ты знаешь… – он запнулся. – Элиза… Ну словом, она беременна…

Сен-Жюст послал проклятие Робеспьеру. Ведь Неподкупному-то наверняка было известно об этом от Дюпле! Но он не пощадил их. Революция требует жертв…

– Революция требует жертв, – спокойно сказал он Филиппу.

– Да, понимаю, – заторопился тот. – А когда нам выезжать?

– Я ведь сказал тебе, да ты и сам видел число на мандате: сегодня.

– Сегодня? – переспросил Леба, В голосе его слышалось подавленное отчаяние.

Сен-Жюст, сделав вид, будто ничего не заметил, сказал:

– Мы выедем к вечеру, и поэтому у тебя есть время собраться.

Двое других прислушивались к разговору. Вадье, который считал себя первым лицом в Комитете, рискнул вмешаться.

– Позвольте, граждане коллеги, куда это вы собираетесь?

Не отвечая, Сен-Жюст протянул мандат.

– Но это же черт знает что такое! – заорал Вадье. – С нами совсем перестали считаться! У нас нет людей, все время толкуем об этом, и вот новый сюрприз. Мы не отпустим Леба!

Старый Вадье трясся от ярости. Его горбатый гасконский нос стал похож на клюв хищной птицы.

Сен-Жюст, не говоря ни слова, вышел.

Он вернулся в свой Комитет. В общем зале Робеспьера не оказалось. Тогда он поднялся в кабинет на втором этаже.

– Ты что, сердишься на меня? – спросил он Максимильена.

Тот часто заморгал близорукими глазами.

– А на самом деле сердиться-то должен я, – продолжал Сен-Жюст. – Почему ты не сказал мне, что Элиза беременна?

– А какое это имеет значение? – пожал плечами Робеспьер.

– Большое. Мне жаль ее. Мне жаль Филиппа. Надо было выбрать кого-то другого. Скажем, Девиля, с которым я уже ездил.

– Девиль не принадлежит к нашим комитетам, и мы о нем ничего не знаем. Что до Леба, то я ведь объяснил причину своего выбора, и ты со мной согласился. А об Элизе не беспокойся: здесь у нее столько опекунов и помощниц, что исчезновения мужа она почти не заметит.

– Ну прощай, – сухо сказал Сен-Жюст.

– Стой! – крикнул Робеспьер. Он подошел к другу и крепко обнял его. Так неподвижно простояли они несколько секунд.

– Иди, – тихо сказал Робеспьер, отстраняя Антуана, – спасай республику. Но при этом береги себя. И береги Филиппа, – его будущее дитя не должно остаться сиротой.

Сен-Жюст с удивлением смотрел на друга. Глаза Робеспьера были полны слез.

14

«1-го числа 2-го месяца. Солдатам Рейнской армии.

Мы прибыли и клянемся от имени армии, что враг будет разбит. Если есть среди вас предатели или люди, равнодушные к делу народа, то мы имеем меч, чтобы их покарать. Солдаты! Мы пришли, чтобы отомстить за вас и дать начальников, которые приведут вас к победе. Мы решили отыскивать, вознаграждать и повышать в чинах достойных и преследовать за преступления, кто бы их ни совершил. Мужайся, храбрая Рейнская армия, отныне тебе будет сопутствовать удача, и ты победишь».

Сен-Жюст отложил перо и передал листок секретарю.

– Поскорее в типографию, и чтобы завтра – на двух языках.

Он повернулся к Леба.

– Пусть это будет нашей первой прокламацией и нашей программой. Когда события развернутся, все узнáют, что мы не бросаем слов на ветер.

Филипп кивнул. Впрочем, лицо его не выражало полной уверенности. Лицо было сонным: он страшно устал и был готов согласиться со всем, лишь бы его оставили к покое.

Сен-Жюст понимал товарища. Он и сам чувствовал себя не лучше.

– Иди-ка вздремни, мой друг, – ласково сказал он.

– А ты?

– Еще посижу немного. Надо составить реляцию для Комитета.

Филипп замялся.

– Иди же, сейчас ты мне не нужен. И не забывай, что завтра рано утром мы отправляемся в Страсбург.

Убежденный, Филипп поплелся в соседнюю комнату.

Сен-Жюст помассировал виски и снова сел к столу. Разыскал среди груды бумаг рабочий блокнот, открыл записи последних дней…

…Эти два дня дали ему много. Недаром, загоняя коня, мчась сквозь леса и равнины, двадцать раз рискуя сломать шею и нарваться на вражеский патруль, он облетел все позиции и теперь представлял себе линию фронта Рейнской армии лучше, чем мог бы сделать это с помощью подробной карты. Он понял, что Саверн, расположенный у главного перевала через горную цепь Бьема, [23]23
  Северные Вогезы.


[Закрыть]– заветная цель для противника: это ключ к Страсбургу и департаменту Верхний Рейн. Именно поэтому против Саверна, у Буксвиллера, Вурмзер расположил свои главные силы; именно поэтому и нам, прежде чем думать о контрнаступлении, нужны значительные силы для прикрытия Савернского ущелья и соседних перевалов.

Значительные силы… Но их-то как раз и не было!

Сен-Жюст воочию убедился в том, о чем раньше догадывался: там, в Париже, знали далеко не всё и подменяли иной раз жизнь схемами и дутыми цифрами. Сам Карно, профессионал, крупнейший специалист, безапелляционно утверждал, что Рейнская армия имеет сто тысяч бойцов, хотя в действительности нет и половины этого… После отступления от Виссамбурских линий многие батальоны потеряли до трети, а то и до двух третей состава. Ну а те, кто остался, – да разве можно назвать их армией? Это голая и голодная орда, покинутая офицерами, обглоданная интендантами, сбитая с толку тайной агентурой врага. На этих солдат нельзя смотреть без скорби и боли: их мундиры утратили цвет и покрой, а обувь – ее зачастую и вовсе нет. И это в преддверии зимы! Разве удивительно, что они поносят своих командиров? И что это за командиры! Недаром командующих Рейнской армией, всех одинаково безвольных и недееспособных, одного за другим смещали и отдавали в Трибунал: Шауенбурга, Дельма, Мунье, Карлана… Они ведь все из «бывших», и даже те из них, кто не предавал явно, оставались равнодушными к судьбам республики…

«…Мы имеем меч, чтобы их покарать…»

Нет, это не пустые слова.

Сен-Жюст пододвинул один из листков, лежавших на столе. Это был его «Приказ № 1», данный здесь, в Саверне. Отныне комиссия из пяти патриотов будет арестовывать, судить и расстреливать военных и гражданских лиц, виновных в преступлениях против родины. До полного изгнания врага. И так будет повсюду.

Сен-Жюст записал в блокноте:

«1. Одеть, обуть и накормить солдат.

2. Установить дисциплину и наказать предателей.

3. Потребовать у Комитета 12 батальонов для создания ударного корпуса в Саверне».

Он хотел было закрыть блокнот, но не закрыл: что-то еще беспокоило его, что-то важное… Наконец вспомнил.

Едва очутившись в Эльзасе, они с Леба были неприятно поражены множеством народных представителей, болтавшихся вокруг. Кроме Лакоста и Малларме здесь находились отправленные в разное время Конвентом Мийо, Гюйардан, Ниу, Рюам, Бори, Субрани, Генц, Кюссе и Эрман, не считая Эро де Сешеля, «наблюдавшего за резервами». Все эти посланцы (большинство их было известно Сен-Жюсту лишь по имени), мешая друг другу, издавали противоречивые приказы и только ухудшали дело.

Сен-Жюст написал:

«4. Добиться немедленного отзыва всех прочих представителей, которые не дают нам возможности проводить единую линию».

Ну, теперь, кажется, все. Можно приступать и к реляции…

Страсбург. Аргенторат древних галлов. Вольный город в эпоху средневековья. Столица Эльзаса. Один из своеобразнейших городов Франции – самый странный из тех, что довелось видеть Сен-Жюсту.

«Партикуляризм, – думал молодой комиссар, впервые проезжая по городу и с изумлением рассматривая сверкающие витрины магазинов, степенных бюргеров, что-то говорящих на своем языке, тут и там мелькавших офицеров, которым надо бы находиться при своих частях, чинных лакеев на запятках карет, занимавших всю ширину улицы, – партикуляризм, обособленность, полное безразличие к республике – вот что прежде всего характеризует столицу Эльзаса и ее обитателей. Они словно живут не в революционной стране, судорожно бьющейся за свою независимость, не в прифронтовой полосе, где днем и ночью слышатся артиллерийские залпы, а так, в некотором царстве, в тридесятом государстве».

В Страсбурге комиссары пробыли почти безвыездно со 2 по 25 брюмера.

Первые десять дней ушли на знакомство с положением в столице Эльзаса. И на самые срочные меры: организацию армии, контроль над командным составом, разрешение главных хозяйственных трудностей, заботу о безопасности города и – в связи со всем этим – проверку работы администрации. За эти дни Сен-Жюст и Леба издали десятки прокламаций, распоряжений, приказов. Они реквизировали обувь и проверяли солдатские пайки, вникали в работу лазаретов и обследовали артиллерийские парки, создавали комиссии для выявления подозрительных и налагали дисциплинарные взыскания на нерадивых офицеров. Помогали комиссарам верные Тюилье и Гато, проводившие реквизицию продовольствия и фуража в соседних департаментах и часто наезжавшие в Страсбург.

Сен-Жюст делил население Страсбурга на три группы.

В первую входило подавляющее большинство: поденщики и мастеровые, малоимущие и неимущие санкюлоты, бедняки, замордованные патрициями, сбитые с толку войной и голодом.

Второй группой были сознательные патриоты якобинского настроя, те, на кого можно было опереться, единомышленники.

К третьей относились патриции, недоброжелатели и идейные враги, те, кого следовало подавить или во всяком случае обезвредить.

Бедноту нужно было накормить, одеть и просветить. Она могла бы стать оплотом и силой, способной обеспечить победу: ведь именно она составляла людскую массу, из которой предстояло набирать солдат местного призыва, те резервы, которые при отсутствии подкреплений из центра – а в них Сен-Жюст верил все меньше – должны были в решающий момент поразить и отбросить врага.

Нужны были, правда, деньги. Антуан быстро понял, и Филипп с ним согласился: их можно было получить, если заставить раскошелиться представителей третьей группы.

И правда, среди недоброжелателей и равнодушных – а Сен-Жюст не видел большой разницы между ними – преобладали финансисты, дельцы, обладатели крупных состояний: промышленник Дитрих, прежний мэр Тюркгейм, декан нотаблей миллионер Мейно, бывший начальник национальной гвардии Вейтерсгейм, профессор богословия Вильгельм Кох и, наконец, внушительная группа банкиров, возглавляемая Серфом Берром. Богатые либеральные буржуа, файетисты, [24]24
  Сторонники генерала Лафайета, изменившего революции и эмигрировавшего после падения монархии.


[Закрыть]застывшие в революции на уровне 1789 года, интеллектуалы и члены масонских лож – все они имели тесные связи со своими зарейнскими собратьями и держали в прочных сетях республиканскую администрацию, которая потворствовала их преступным сделкам.

Подавляя эту группу, полагал Сен-Жюст, ее следует прежде потрясти, принудительно изъять у богачей то, что они столетиями отнимали у народа, и вернуть ограбленным хоть часть принадлежащего им по праву. Этим, с одной стороны, был бы ослаблен враг, с другой – привлечен друг, да сверх того появились бы средства, достаточные, чтобы полностью обеспечить победу над иноземным захватчиком…

Для осуществления этой программы надлежало объединить патриотов, полностью использовать тех, кто предан якобинской партии и не побоится рисковать жизнью ради общего дела, иначе говоря, сплотить, организовать и целенаправить всех, входящих во вторую группу. Сен-Жюст понимал, что сделать это будет не просто, поскольку группа эта оказалась довольно пестрой и разнородной.

Главной опорой комиссаров должна была бы стать республиканская администрация, совсем недавно сменившая прежний административный корпус, верный Мейно и Тюркгейму. Но как раз администрация эта и не внушала доверия: беглая и выборочная проверка показала ее равнодушие, нерадивость, склонность к попустительству по отношению к богачам. Всего лишь несколько администраторов показались Сен-Жюсту и Леба достойными доверия; к их числу относились молодой савоец, энергичный Моне, избранный мэром вместо Тюркгейма около полугода назад, его правая рука, член муниципалитета Тетерель и мировой судья Нейман. Комиссары приблизили к себе коменданта крепости генерала Дьеша, из-за чего у них возникло первое разногласие с местным Народным обществом.

Генерал Дьеш, уроженец Руерга, был чужд политической борьбе, кипевшей в Эльзасе. Здоровяк с лицом бульдога, он покорил Сен-Жюста патриотизмом, выдержкой, исполнительностью. Однако, запросив у Народного общества деловую характеристику Дьеша, комиссары получили письменный ответ: «Пьяница и дурак».

– Пренебрежем, – сказал Сен-Жюст, бросая в огонь это послание. – Они ненавидят коменданта, во-первых, за то, что он для них иностранец, и, во-вторых, потому, что он власть, а они боятся власти. Нам же и то и другое только на руку…

Еще большее доверие Сен-Жюст и Леба испытывали к новому органу безопасности – Комитету надзора Нижнего Рейна, созданному незадолго до их приезда. Одну из главных ролей в Комитете играл австриец Евлогий Шнейдер, бывший викарий епископа, а ныне апостол веротерпимости, общественный обвинитель и редактор патриотического журнала «Аргус». Членами Комитета были те же Моне, Тетерель и Нейман, а также активные патриоты, якобинцы города, композитор Эдельман, священник Вольф и сапожник Юнг. Комитет надзора помогал комиссарам в выявлении подозрительных и реквизициях на местах. На него-то и рассчитывал опереться Сен-Жюст, осуществляя задуманную финансовую меру.

Впрочем, этого не потребовалось. Богатые граждане Страсбурга, трепетавшие перед неизвестностью, решили опередить комиссаров и, не желая того, сами подсказали им способ и форму действий.

День 9 брюмера угасал: неяркое осеннее солнце клонилось к закату. Часы на башне кафедрального собора пробили пять раз. Именно в этот момент они услышали цокот копыт и скрип колес.

Леба подошел к окну.

– Ого! К нам прибыла роскошная карета, одна из тех, что катят по улицам Брольи!

– Некогда катили по бывшей улице Брольи, – поправил Сен-Жюст. – Но кто же владелец сего необычного экипажа?

– Сейчас узнаем, поскольку он уже на пути к нам.

Действительно, раздался стук в дверь, и в следующую секунду появилась улыбающаяся физиономия, обрамленная редкими седыми волосами.

– Привет и братство, граждане комиссары, – прошамкал старик. – Я Мейно, здешний деловой человек…

Они с любопытством разглядывали визитера. Так вот он каков, богатейший негоциант города, признанный лидер патрициев… Хитрые подслеповатые глазки, беззубый рот, кривящийся в угодливой улыбке, черный потертый редингот…

– На ловца и зверь бежит, – беззвучно прошептал Сен-Жюст.

Старик опирался на палку, ноги его дрожали, шажки были мелкими и частыми.

– Разрешите присесть, граждане комиссары?

Сен-Жюст кивнул, затем спросил холодно:

– Что вам угодно, гражданин?

– Сейчас, сейчас, милые госпо… простите, граждане. Дайте прийти в себя.

– Наше время ограничено.

– Знаю и потому начну без предисловий. Нам известно, граждане…

– Кому это «нам»? Вы говорите не только от своего имени?

– И от своего. И от имени других. Всех подлинных патриотов и защитников республики…

– Гм…

– Точно так, патриотов и защитников республики. Итак, нам известно, что родина находится в тяжелом положении, что город, наш город, осажден врагом. И мы, как верные сыны Французской республики, всегда готовые к жертвам во имя общего дела, хотели бы предложить посильную помощь, так сказать, наш патриотический вклад…

Комиссары переглянулись.

– Мы предлагаем внести в военную кассу некую сумму денег – чем еще может помочь родине бедный старик, не имеющий сил держать ружье в руках?..

Руки Мейно и правда дрожали.

– Откуда взялась такая прыть? – тихо удивился Леба.

– Сейчас все поймешь, – так же ответил Антуан и обратился к посетителю: – Это похвально. Какую сумму вы могли бы предложить?

– Какую сумму? Каждый в соответствии со своими возможностями: один – сотню, другой – тысячу. Но уж во всяком случае на одежду и обувь для храбрых защитников Эльзаса, я думаю, набралось бы.

Сен-Жюст криво усмехнулся.

– Вы могли бы составить список жертвователей?

– Он готов, гражданин комиссар. Вот, возьмите. Здесь проставлены примерные суммы и указаны имена патриотов, готовых внести их.

Старик протянул сложенный вчетверо лист бумаги.

– Ну что ж, это похвально. – Сен-Жюст снова усмехнулся, помолчал, а затем вдруг, взглянув в окно, спросил совершенно иным тоном: – Вы приехали в карете?

– Разумеется. У меня больные ноги.

– У вас прекрасные лошади.

Мейно промолчал. Ему явно стало не по себе.

– Армия испытывает острый недостаток в лошадях, – ледяным тоном продолжал Сен-Жюст. – Вам придется сдать лошадей в артиллерийский парк. Сдайте заодно и карету.

Мейно молчал. Он был красен как рак.

– Вас сопровождали люди. Это лакеи?

– Закон не запрещает иметь слуг.

– Не запрещает. Но они молоды и здоровы, а у нас не хватает солдат. Им придется вступить в ряды армии.

Мейно вытирал шею клетчатым носовым платком.

– Мы не задерживаем вас больше, – сказал Сен-Жюст и отвернулся.

Он долго смеялся. Его забавляло недоумение друга.

– Зря ты его так, – сокрушался Филипп. – Ведь пришел он с благой целью!

– С благой целью? Так ты и правда ничего не понял?

– А что здесь понимать?

– Изволь, растолкую. Эта хитрая лиса приползла прямо из становища врага, чтобы бросить пробный шар и попытаться заткнуть нашу жадную глотку. Он решил дать нам нечто, чтобы мы не забрали все.

– Ты так думаешь?

– Уверен. «Кто сотню, кто тысячу»! Ха-ха-ха… А что скажете, почтенные господа, если мы попросим несколько миллионов?.. Короче говоря, этот прохиндей оказался ротозеем. Он подсказал решение. Мы поддержим их идею и устроим принудительный заем.

– Ну и хитрец же ты!

– Поневоле станешь хитрецом с подобными фруктами. Однако возьми-ка перо и бумагу – попробуем набросать черновик…

Утром 10 брюмера граждане Страсбурга читали указ народных представителей Сен-Жюста и Леба, расклеенный на всех улицах и площадях:

«…Убежденные в том, что родина не имеет неблагодарных сыновей, осведомленные о готовности граждан департамента Нижний Рейн… принять меры для изгнания врага, тронутые глубоким чувством, с которым состоятельные граждане Страсбурга выражали свою ненависть к врагам Франции и желание содействовать победе над ними…»

Обыватели читали. Им были хорошо известны все эти формулы и обороты, они пропускали их, спеша добраться до сути. А вот и суть:

«…Будет проведен заем в 9 миллионов ливров с граждан Страсбурга, список которых прилагается… Сумма займа должна быть внесена в течение 24 часов. 2 миллиона из общей суммы пойдут на оказание помощи неимущим патриотам Страсбурга, один миллион будет использован для укрепления крепости и 6 миллионов будут внесены в кассу армии».

Далее следовал список. Первые места в нем занимали промышленник Дитрих, крупные финансисты Серф Берр и Золикофер, негоцианты Мейно, Дилеман, Паске и Ливо. Не были забыты Тюркгейм и профессор Кох. Каждый из этих господ должен был уплатить максимальный взнос – 300 тысяч ливров. Далее шли более мелкие дельцы – торговцы и ремесленники средней руки, владельцы ресторанов и кафе, аптекари и парикмахеры, адвокаты и священники; взносы их уменьшались пропорционально состоятельности, самый мелкий равнялся 4 тысячам ливров…

…Позднее Сен-Жюст вспоминал, как трудно было взыскивать установленные суммы. Пришлось применить «малый террор»: начались обыски и аресты. Кроме того, он лично кое-что придумал и гордился этим…

В тот же день он вызвал военного коменданта.

– Генерал, – спросил он Дьеша, – в городе есть гильотина?

Дьеш просиял.

– Что, начнем рубить головы, гражданин комиссар?

– Потрудитесь ответить на вопрос.

– Никак нет, гражданин комиссар, в городе нет гильотины.

– Знаете ли вы ближайшее место, где она есть?

– В Мольсеме, гражданин комиссар. Там еще до вашего приезда по приговору Шнейдера отрубили голову нескольким изменникам.

– Прекрасно. Распорядитесь, чтобы к вечеру инструмент был доставлен и собран на центральной площади Страсбурга.

– Будет исполнено. – Дьеш улыбнулся и снова спросил: – Что, начнем рубить головы, гражданин комиссар?

Он тут же раскаялся в своем вопросе. Сен-Жюст, прежде чем ответить, держал свой тяжелый взгляд на нем в течение целой минуты. Затем сказал:

– Может статься, и головы. Но сейчас гильотина нужна мне не для этого.

«А для чего же?» – хотел было спросить комендант, но благоразумно воздержался. Вместо этого он повторил:

– Будет исполнено, гражданин комиссар.

Вечером застучали молотки…

Моросил дождь, но никто не расходился. Все смотрели на эшафот. На эшафоте, у самой гильотины, стоял старик. Руки его были связаны за спиной, а на груди висела доска с надписью: «Злостный неплательщик».