Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Он вынул из нагрудного кармана свой маленький блокнот и в сумерках, с трудом разбирая слова, стал просматривать свои афоризмы.

Ага, нашел. Нашел страницу, на которой была одна только строчка: Любовь – это поиск счастья.

Улыбнулся. Зачеркнул. Вместо этого написал:

 
Любовь, ты телесна, фривольно-легка,
От сердца великого так далека…
 

Удивительно, как он вспомнил это двустишие… Он написал его когда-то в дни юности, когда сочинял свою никем не признанную комедию «Арлекин-Диоген». Уже тогда он понял, что обладает великим сердцем, созданным не для любви к женщине, а для любви к родине… Понял? Нет, конечно же в те времена, шатаясь вместе с Демуленом по грязным притонам Пале-Рояля и заводя интрижки со случайными актрисами, он ничего подобного понять еще не мог – где ему было понять это в те времена! Но он почувствовал это помимо погрязшего в пороках сердца, помимо мозга, разгоряченного крепкими напитками, он почувствовал пророчески…

 
От сердца великого так далека…
 

Ну разве мог он теперь любить Терезу? Да и не только Терезу, а и кого бы то ни было, скажем эту самонадеянную восемнадцатилетнюю девочку, Анриетту…

Сердце его болезненно сжалось.

Он сразу постарел на несколько лет, он вдруг понял многое, о чем и не догадывался раньше. Он понял, между прочим, почему бедная Элеонора Дюпле никогда не дождется своего сказочного принца, почему его друг Максимильен Робеспьер никогда не станет ей ни мужем, ни любовником.

Нет, мы не созданы для обычных чувств. Мы обрекли себя на иную любовь, и эта любовь выжгла наши сердца и опустошила наши души, она отказала нам в самом обычном, чем наделен всякий; мы слишком любим человечество, чтобы любить человека, мы навсегда останемся одинокими в этом огромном мире. Мы сами обрекли себя на одиночество и борьбу, борьбу без перспектив. Ибо мы будем бороться до последнего врага или до последнего патрона; если не сможем одержать победу, то погибнем, и если одержим ее, но не закрепим, погибнем тоже…

В комнате стало совсем темно.

Постепенно все мысли ушли, точно влага в песок, и осталось одно оцепенение. Так он лежал бездумно и бесцельно, потеряв представление о времени, не имея ни желаний, ни боли, ни надежд.

И вдруг почувствовал страх.

Он вспомнил, что пригласил ее на завтра. И она придет! И даже не завтра, а сегодня, сейчас! Еще миг – и он услышит это противное поскребывание. И тогда он умрет.

Сен-Жюст вскочил. Он задыхался от ужаса.

Прочь отсюда! Он не может здесь оставаться дольше, ни единой минуты, ни единой секунды…

Набросив что-то, он устремился к двери, открыл ее и быстро пошел, почти побежал в темноту холодной январской ночи.

Было около двенадцати, когда он появился у Добиньи.

Старый приятель был несказанно удивлен.

– Вот так сюрприз, черт возьми! Откуда ты, старина, среди ночи? Стряслось что-нибудь?

– Ничего не стряслось, Вилен. У тебя можно переночевать?

– Переночевать у меня? Тебе? В моей жалкой конуре? Вот так штука… Может, сгорел твой отель?

– Отель на месте, Вилен. Пожалуйста, постели где-нибудь, а то я безумно хочу спать.

Хозяин квартиры понял, что расспросы бесполезны.

Вилен Добиньи был старинным приятелем Сен-Жюста. Когда-то он вместе с Демуленом участвовал в юношеских забавах Антуана. Потом, уже находясь в Конвенте и Комитете, Сен-Жюст тянул за уши Добиньи, помогал устроиться ему на хорошее место и отбивался от его врагов. И все же сердечной близости между ним и Виленом теперь не было. Быть может, именно потому, что в прошлом их сближало слишком многое?..

На следующее утро, едва открыв глаза, он спросил у Добиньи, готовившего кофе:

– Вилен, нет ли у тебя адреса дома, где можно было бы устроиться на длительный срок?

– Есть, конечно же есть адресочки. Сейчас ежедневно арестовывают у кого мужа, у кого брата, а то и целыми семействами – пустых квартир много.

– А можно не из таких?

Добиньи порылся в бумажнике и вынул крохотную записку.

– На ловца и зверь бежит. Вот, возьми. Улица Комартен, дом номер 3. Сдается комната. Хозяйка – очаровательная особа и к тому же художница.

– Вероятно, дорого?

– И это спрашивает всесильный децимвир! Стыдись, друг.

В тот же день Сен-Жюст перебрался на новую квартиру. Но этого показалось ему недостаточно. Она ведь могла узнать его новый адрес точно так же, как узнала старый!

Нет, нужны коренные меры.

Он отправился в Комитет общей безопасности.

В Комитете, как всегда, дежурил старый Вадье. С ним находился член Комитета Жаго. Ни Леба, ни Давида, к счастью, не было.

– А, – приветствовал Вадье Сен-Жюста, – опять явился подбирать матерьяльцы?

– Нет, Вадье, ты ошибся. На этот раз, напротив, я собираюсь вам их дать.

– Это занятно, – протянул Вадье.

– Запиши, гражданин. Поступили сведения о подозрительной женщине, приехавшей откуда-то из провинции.

– Кто такая? – схватил блокнот Жаго.

– Некая Тереза Торен.

– Чем подозрительна?

– Связана с эмигрантами. Ее муж и отец бежали к тиранам.

– Ого! Это серьезно.

– Живет по фиктивным бумагам.

– Это еще серьезнее. А где проживает опа теперь?

– В отеле «Тюильри», что против Конвента.

– Ишь ты, где укрылась! Спасибо, гражданин. Возьмем ее немедля.

Сен-Жюст помялся.

– Я полагаю, ее нет нужды арестовывать. Можно ограничиться высылкой из столицы.

Он ведь вовсе не желал зла Терезе; он только хотел обезопасить себя от встречи с нею…

Его желание исполнилось скорее, чем он думал.

Вечером Жаго поймал его в Комитете общественного спасения.

– Ты что же, коллега, смеяться над нами вздумал?

Сен-Жюст вопросительно посмотрел на него.

– Твоей красотки и след простыл. Сразу после разговора с тобой я принял меры. Днем Эрон с ребятами нагрянул в «Тюильри». И что же ты думаешь? Там таковой не оказалось. Она выбыла рано утром в неизвестном направлении.

«Слава богу, – вздохнул Сен-Жюст. – Она оказалась умнее, чем я думал, и жаждет новой встречи не более моего. Теперь совесть моя спокойна и честь спасена».

День спустя он уехал на фронт.

21

Антуан Сен-Жюст не возился со своими ранами, сколь бы глубоки они ни были. Дело у него всегда перевешивало, не оставляя места для мелких страстей, воспоминаний, сожалений.

Тем более что рядом был верный Филипп.

Правда, присутствие Филиппа и радовало, и смущало: слишком уж внимательно смотрел он в глаза, слишком откровенно и упорно ждал признаний. Сен-Жюст под конец даже разделил инспекцию между собой и другом: в то время как сам он направился в Гиз, Леба покатил в Авен, и далее, вплоть до встречи в Амьене 24 плювиоза, они действовали раздельно.

Впрочем, это произошло уже после Сен-Поля, когда Филипп уехал часа на два в Фревен, где жил его старый отец.

А в Сен-Поле, куда они прибыли 6 плювиоза, произошла неожиданная и неприятная задержка.

Смеркалось. Сен-Жюст, не собираясь задерживаться в городе на ночь, хотел было дать распоряжение вознице, когда экипаж вдруг замер, словно остановленный невидимой рукой.

На подножку вскочил офицер.

– Выходите!

– В чем дело? – осведомился Сен-Жюст.

– Это приказ властей. И побыстрее!

– Но мы уполномоченные правительства республики. Вот документы.

– Покажете там, где их спросят. Эй, ребята, помогите гражданам!..

Помогать, разумеется, не пришлось. Сен-Жюст и Леба спустились прямо в жидкую грязь дороги. Их окружили гвардейцы и куда-то повели. Сен-Жюст был сдержан и спокоен, но Филипп, хорошо знавший друга, видел, что тот задыхался от ярости.

…Маленькая комната освещалась сальной свечой. За столом сидел человек в заштопанном мундире и что-то писал.

– Кто вы? – спросил его Сен-Жюст.

– Здесь вопросы задаю я, – надменно ответил незнакомец.

Немного помолчав, он добавил более благодушно:

– Я начальник почты, за свой патриотизм избранный в местный Наблюдательный комитет. Вы заподозрены в шпионаже. Сам я, к сожалению, ни допросить, ни отправить вас в тюрьму не могу. Придется подождать уполномоченных, за которыми уже послали.

– Вы умеете читать? – саркастически спросил Сен-Жюст.

– Разумеется.

– Тогда посмотрите это, и если вы действительно патриот, то, думаю, разберетесь и примете верное решение.

Чиновник долго рассматривал бумаги и даже понюхал их. Потом, с сомнением покачав головой, вернул Сен-Жюсту.

– Это, быть может, фальшивки.

– Что нас погубит, так это косность и рутина, – сказал Сен-Жюст Леба. – Впрочем, даром такое им не пройдет…

…Конечно, не минуло и четверти часа, как все выяснилось. Растерянные члены Комитета униженно просили извинить их чрезмерный патриотизм. Но Сен-Жюст был неумолим. Он тут же составил приказ: двенадцать членов Наблюдательного комитета объявлялись низложенными, подлежали немедленному аресту и заключению в тюрьму в Бетюне. Исполнение приказа было возложено на офицера, задержавшего комиссаров; он был бледен как мел, без конца отдавал честь Сен-Жюсту и стремился проявить усердие сверх всякой меры…

Четверо суток спустя, находясь в Лилле и будучи в хорошем настроении, Сен-Жюст уступил просьбам Филиппа и отменил приказ: двенадцать слишком пылких патриотов, уже заключенных в тюрьму, помиловали, простили и восстановили в должности; один лишь незадачливый начальник почты получил строгое заключение сроком на месяц.

…Этот неприятный эпизод никак не отразился на их двадцатидневной миссии: используя свой эльзасский опыт, они действовали спокойно и твердо; в Мобеже, Лилле, Дуллане и Аррасе налаживали финансовую дисциплину, преследовали воров и ажиотеров, устанавливали порядок в армии. И если они, между прочим, постановили «арестовать всех бывших дворян Па-де-Кале, Нор, Соммы и Эны», то сделано это было с исключительной целью – помешать вражеской агитации и шпионажу в прифронтовой полосе. Одновременно Сен-Жюст и Леба освободили многих военных и штатских, несправедливо арестованных местными властями.

Двадцать дней промелькнули быстро; он и оглянуться не успел, как снова оказался в Париже, в квартире на улице Комартен.

Сен-Жюсту нравилась его новая квартира, нравилась молодая расторопная хозяйка, проявлявшая постоянную и ненавязчивую заботу о нем – впервые со времени проживания в столице он чувствовал себя устроенным по-домашнему. Погруженный в дела Конвента и Комитета, он, не желая преждевременной физической изношенности, умел урвать время и занимался гимнастикой, по утрам скакал на лошади, часто посещал китайские бани близ моста Турнель.

Весной 1794 года Сен-Жюст как-то особенно сблизился с Кутоном. Этому содействовал переезд Кутона в дом № 366 по улице Сент-Оноре, где он снял у столяра комнаты, прежде занимаемые Огюстеном и Шарлоттой; теперь, навещая Максимильена, Сен-Жюст каждый раз заходил и к Кутону. И однажды Кутон поведал ему то, чем не делился ни с кем, – историю своих страданий. Его болезнь, поразившая спинной мозг и развивавшаяся постепенно, началась давно, в дни юности. В 1787 году Жорж женился на Мари Брюнель, дочери небогатого чиновника, которая стала его добрым ангелом. В период Учредительного и Законодательного собраний он еще передвигался с помощью палки, потом – на костылях, а в Конвент его уже носили на руках. Теперь наконец отыскали это кресло на колесах, в котором Кутон перемещался самостоятельно – даже по улицам, – умело двигая верхними рычагами.

И что за человек был Жорж Кутон! Словно здоровый, ездил он по стране, спал на постоялых дворах, руководил освобождением Лиона, а теперь, в Комитете и Конвенте, один из ведущих политиков и ораторов!..

Собратья-депутаты оценили деятельность Сен-Жюста и показали, что признают его заслуги: 1 вантоза он был единодушно избран главой Великой Ассамблеи, стал председателем Конвента, [30]30
  Председатель избирался сроком на две недели.


[Закрыть]он, один из семиста сорока девяти, начавших свой исторический путь 21 сентября 1792 года, когда, за исключением Демулена, его не знал никто. Сегодня его знает вся Франция. Сегодня, когда претворяется в жизнь все то, чему он положил начало.

Он во время своей первой поездки в Арденны на свой страх и риск предписал засеять брошенные земли эмигрантов; сегодня это стало обычным для всей страны.

Он основал в Эльзасе бесплатные школы для изучения французского языка; сегодня Конвент декретировал организацию подобных школ по всей Франции.

Он во время миссии в Рейнской армии добивался, чтобы заботу о семьях воинов брали на себя коммуны и местные власти; сегодня Конвент узаконил эту меру для всех департаментов.

Да и только ли это? Не он ли предложил «амальгаму» как основу новой армии? Не он ли, наконец, первым понял необходимость учреждения Революционного правительства и наметил его принципы?

Конечно, он мог бы гордиться, если бы обладал честолюбием. К счастью, он лишен честолюбия. Он просто знает, что сегодня по праву занял это высокое место над трибуной ораторов и столом секретарей, визави десяти рядов скамей, полукольцом окружающих зал.

Он привык к этому залу. Огромному, нескладному, длинному и узкому, с плохой акустикой и корявой росписью стен.

Он каждый день приходит в маленький салон за креслом председателя, приходит первым, чтобы проверить, все ли в порядке, на месте ли секретари, разобрана ли корреспонденция, которая будет оглашена.

Иной раз его посещают странные мысли.

Как-то, явившись слишком рано и не успев позавтракать дома, он послал в соседнее кафе с просьбой чего-нибудь принести. И вот он закусывал, прохаживаясь вдоль бюро, и, казалось, был занят серьезными размышлениями. Так казалось Бареру, который, будучи услужливым и любезным, стал приходить столь же рано, чтобы состоит, компанию председателю. Вдруг Сен-Жюст остановился, посмотрел внимательно на коллегу и воскликнул:

– Как ты думаешь, что бы сказал Питт, увидев председателя Конвента, завтракающего куском дешевой колбасы?

Барер оторопел и ничего не ответил.

Сен-Жюст и не ждал ответа. Он тут же понял, что сказал глупость. «Куском дешевой колбасы»… А был ли тот кусок у каждого из тех, кто составлял «державный народ», делегировавший его в Конвент?

Каждое утро начиналось с чтения корреспонденции.

Это был поток адресов от народных обществ из разных провинций и городов. Все уверяли «отцов отечества» к «святую Гору» в благоденствии и преданности народа. В «Бюллетене», рассылаемом по департаментам и в армии, он приводил выдержки из этих восторженных посланий, устраняя лишь иногда мелькавшие «фальшивые ноты» жалоб, касающихся продовольствия.

А жалобы все-таки нет-нет да и мелькали.

Эти жалобы сквозь славословия глубоко огорчали Сен-Жюста.

Как член Комитета общественного спасения, он ежедневно просматривал сводки полицейских наблюдателей, следивших за общественным мнением столицы. С конца плювиоза сводки стали приобретать угрожающий характер.

«Единственными виновниками своих бед, – писал наблюдатель Гривель, – люди из народа считают торговцев и мясников. Говорят, что достаточно часть их гильотинировать, чтобы вновь прийти к изобилию».

Наблюдатель Бакон доносил:

«Я слышал, как двадцать женщин уверяли, что народ с оружием в руках пойдет в Конвент, чтобы потребовать у депутатов ответа, собираются ли они положить предел разбою торговцев, грабящих бедняков».

Что и говорить, это было далеко от официальных славословий, каждое утро раздававшихся в Конвенте. Сводки наблюдателей заставляли о многом задуматься. Впрочем, что сводки… У Сен-Жюста были свои глаза и уши, он сам многое видел и еще больше слышал от своей хозяйки Полины, в доме Дюпле, в кафе да и в других местах.

Зима II года Республики выдалась на редкость тяжелой. Необычные для Парижа холода грянули неожиданно и застали врасплох. В плювиозе Сена покрылась льдом, и подвоз угля прекратился; пришлось снаряжать лесорубов в Булонский, Венсенский, Верьерский леса и в Сен-Клу. Сажень дров стоила 400 франков, и парижане, чтобы согреть еду детям, стали жечь столы, этажерки и кровати. Замерзли городские бассейны, и водовозам приходилось ездить за водой в отдаленные места реки; поскольку бедные люди не могли платить 20 су за доставку, они сами носили воду, а когда в вантозе оттаяли фонтаны, возле них стали образовываться очереди – «хвосты», как стали их теперь называть.

Хвосты… Если бы они были только у фонтанов!..

Зимой к картофелю и овощам было не подступиться: одна морковка продавалась за 4 су, кочан капусты стоил 12–15 су; достать сушеных овощей, риса, чечевицы, бобов не было возможности – все это поглотили военные склады. Хуже всего было с мясом. Вандейский мятеж отсек районы, дававшие убойный скот. Парижские мясники покупали мясо по высоким ценам и, вынужденные продавать его по ценам максимума, стремились обойти закон. Хорошее мясо приберегали для богачей, которые платили вдесятеро против таксы. Санкюлотам же оставались последки, к которым принудительно добавляли кости; впрочем, и подобное мясо, цена которого с 18 су на фунт быстро подскочила до 25, купить было невозможно. Женщины собирались у мясных лавок с полуночи и всю ночь шарахались от конных жандармов, «наводивших порядок». К рассвету вытягивался хвост. Чтобы не нарушать очереди, к двери магазина привязывали веревку, за которую покупатели хватались друг за другом, стараясь не допустить «втиравшихся». «Шутники» норовили перерезать веревку, и тогда очередь сбивалась, начинались споры и потасовки. Все эти мытарства не приводили ни к чему. К часу открытия лавок вдоль них выстраивались дюжие парни, под их прикрытием выносили лучшие куски и целые туши, большинство же стоявших с ночи расходились с пустыми руками.

Все это знал Сен-Жюст, знал прекрасно. Но знал он и другое. Комитет общественного спасения неустанно трудился над проблемами продовольствия. Робер Ленде возглавил Центральную продовольственную комиссию, которая учитывала как потребности граждан, так и возможности производства. Реквизиции, продовольственные налоги, увеличение посевных площадей, создание складов зерна – все эти меры, проводимые Ленде в сотрудничестве с Сен-Жюстом, осенью и зимой II года обеспечили снабжение армии. С гражданским населением дело обстояло сложнее. Установление максимума вызвало недовольство фермеров и купцов, что дезорганизовало торговлю. Но и здесь Комитет добился многого. Главное, кое-как решили краеугольную проблему – проблему хлеба. Ввели хлебные карточки. Запретили изготовлять пирожные и бриоши, отныне выпекался единый «хлеб равенства» из смеси пшеничной муки с ячменем, овсом или кукурузой. Суточные пайки держались на уровне 3 су за фунт. Сахар, растительное масло, соль и молочные продукты были также нормированы, что обеспечивало всем необходимый минимум. Сен-Жюст был уверен, что будут преодолены и трудности с мясом. Пока Конвент предложил «гражданский пост», а Коммуна расклеила указ, ограничивающий потребление мяса одним фунтом в декаду на человека, – приходилось считаться с обстоятельствами. И революционный народ, полагал Сен-Жюст, будет с ними считаться. Тем более беспокоила и возмущала борьба фракций, каждая из которых вводила в заблуждение народ, тем более было необходимо положить предел опасному пожару, разжигаемому рукой Иностранца.

В эти дни он записал в своем блокноте: «Иностранец, толкая от перемены к перемене, привел нас к крайностям; он же внушил и средства. Первая идея максимума пришла извне, принесенная Батцем; это был проект голода. Сегодня Европа играет на голоде, стремясь вызвать народную ярость и сокрушить Конвент, а с ликвидацией Конвента расчленить и уничтожить Францию…»

Этот блокнот он носил на груди и ни с кем не делился мыслями, которые туда заносил. Кто понял бы его мысль, что максимум – подарок Батца, если он сам поддерживал и защищал этот максимум?

Такова была сила обстоятельств.

Поддерживал и защищал, поскольку в данный момент не видел иного выхода: без максимума были невозможны реквизиции, а без них нельзя было выиграть войну. Но из этого вовсе не следовало, что максимум – благо. Он, как и Робеспьер, никогда не смотрел на максимум как на благо. Он подчинился силе обстоятельств. И всегда считал: по мере одержания побед над контрреволюцией, по мере перехода от войны к миру принудительные меры в области промышленности и торговли нужно ослаблять, а затем и вовсе свести на нет – только в этом случае республика устоит на ногах.

Но ослаблять постепенно – вот в чем суть вопроса.

А между тем Дантон утверждает, что отменять любые принудительные меры следует сразу и немедленно, точно так же как немедленно надо открыть тюрьмы и прекратить террор, в то время как Эбер беспрерывно будоражит народ, призывает к новым эксцессам и усилению террора.

Впрочем, Сен-Жюст давно понял, что противоположность этих внешне враждующих сторон только кажущаяся, а хозяин у них один…

Он представлял себе Батца как некую мифологическую фигуру титана, чья голова скрыта в облаках, руки охватили народные общества, а ноги увязли: правая – в дантонизме, левая – в эбертизме. Дернет титан правой ногой – умеренные зашевелились, дернет левой – и на поверхность вылезли ультра, сожмет объятия – и затрещали народные общества. А головы не видать, она в облаках, и никак не узнаешь, кому она скалит пасть, куда повернута: в сторону Англии, Австрии или Пруссии, Питта, Кобурга, Луккезини или графа Прованского?..

И что же такое этот Батц? Один человек? Или группа лиц? Подлинное имя или, может быть, псевдоним?

Его разыскания об экс-бароне подвинулись вперед; и чем больше он узнавал, тем более убеждался: на Батца работали обе группировки.

Между февралем 1792-го и августом 1793 года Батц трижды пытался спасти из тюрьмы королеву, происходило это буквально под носом у Эбера, фактического хозяина Тампля, а некоторые эбертисты лично участвовали в деле; однако ни один из них не пострадал, и даже те, кого по явным уликам арестовали, вскоре оказались на свободе.

Один из полицейских, участников третьей попытки, подкупленный Батцем, решил его шантажировать. Барон отправился с жалобой… в Комитет общей безопасности! Комитет первого состава был дантонистским, главную роль в нем играл Шабо. И что же? Батц был внимательно выслушан и отпущен с миром, полицейского же арестовали.

Спохватившись, Комитет решил задержать Батца и 30 сентября поручил полицейскому комиссару арестовать барона и обыскать его жилище. Арестовать его, однако, не удалось, он успел скрыться, обыск же ничего не дал; правда, были схвачены немногие служащие и друзья Батца, но по непонятным причинам их всех отпустили.

В афере Индийской компании Батц был изобличен доносом Шабо. Доносчик просил прийти полицейских к нему на квартиру в 8 вечера, уверяя, что в этот час заговорщики будут в сборе и их всех захватят; но почему-то жандармы пришли в 8 утра, и Батц, узнав об аресте сообщников, как обычно, растаял в воздухе.

Ну можно ли было еще сомневаться? И не следовало ли приоткрыть Конвенту завесу?..