Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Новая и окончательная дата генерального наступления была назначена на 27 брюмера…

…Когда наконец, преодолев крутой подъем, они достигли вершины, Леба не удержался и высказал давно занимавший его вопрос:

– Каким же образом доставляли сюда строительный материал?

– Одна из вечных загадок, – ответил Сен-Жюст. – Столь же трудно понять, как поднимали афиняне камни для своего Акрополя…

Они с любопытством рассматривали кладку полуразрушенной стены.

– Что-то на замок не очень похоже, – съязвил Филипп.

– Не меньше, чем на форт, – в тон ему ответил Антуан.

– Но посмотри: вот сторожевая башня! Она хорошо сохранилась.

– В первый раз слышу, чтобы форт располагал подобными сторожевыми башнями. Скорее это донжон.

Тут пришла очередь расхохотаться Филиппу.

– Донжон… Или ты думаешь, что я полный неуч? Ведь каждому известно, что донжон строили в центре двора. Только в центре, слышишь, знаток?..

Сен-Жюст опустил голову.

– Ты прав, возразить нечего. Теперь ясно: нужен специалист. Но что бы это ни было, постройка древняя: обрати внимание на кладку.

– Уже обратил.

– Стало быть, ее не могли воздвигнуть австрийцы, как кое-кто недавно предполагал, – улыбнулся Сен-Жюст.

– Не могли, согласен. А теперь, когда наши шансы уравнялись, не худо бы заглянуть внутрь…

Через пролом в стене они прошли во двор. Внутри двора оказалось несколько полуразрушенных зданий; одно из них примыкало к стене и заканчивалось высокой башней без кровли.

– Заберемся наверх, – Сен-Жюст указал на башню.

Леба кивнул.

По стершейся, выщербленной винтовой лестнице они стали подниматься наверх. Двигаться приходилось в полутьме, пробуя каждую ступеньку. Миновав две промежуточные площадки, они достигли верхней, открытой, здесь, ослепленные ярким солнечным светом, несколько секунд ничего не видели, а потом, пораженные, словно окаменели.

Они находились на одной из самых высоких точек Бьема. Необъятная панорама на все стороны света открылась перед ними. Напротив хорошо различалось ущелье, за ним – город. Среди городских зданий выделялась церковь; все это казалось кукольным, ненастоящим. С трех сторон тянулись бескрайние горы, леса, долины, превращавшиеся в легкую дымку, сливавшуюся по горизонту с небом.

Молча стояли они, любуясь сказочным зрелищем, испытывая ощущение какого-то мифического дедаловского полета, тем более что здесь ветер, почти не чувствовавшийся на плато, гудел в ушах и обжигал кожу. Наконец молчание нарушил Леба.

– Чудо, право же чудо. Но никак не пойму одного. Почему, если отсюда так хорошо виден Саверн, из Саверна совершенно не видна эта крепость?

– Она видна, вероятно, если хорошо присмотреться. Но скажи, большим ли кажется тебе отсюда город?

– Не очень. С ладонь, не больше.

– Вот и ответ на твой вопрос. Из Саверна эти развалины выглядят не больше точки, поставленной пером. Не больше вот этой движущейся точки, которую ты видишь направо внизу.

– А что это за точка?

– Вероятно, всадник: если бы был пешеход, движение казалось бы более медленным. Однако насмотрелись, довольно. Давай закусим. Не знаю, как ты, а я голоден…

…На заре 27 брюмера по всей линии фронта началось движение. Республиканские войска по плану Сен-Жюста и Гоша наступали одновременно в центре и с флангов, чтобы обмануть противника и скрыть главное направление удара. Этот маневр удался. По истечении 36 часов французы взяли Санкт-Ингеборг, Рорбах, Бликскастель, Брюмат и окружили Буксвиллер – место скопления австрийских войск, угрожавших Саверну. Под прикрытием флангов корпус Гоша быстрым броском овладел Бичем, занял Хорнбах и 1 фримера вступил в Цвейбрюккен.

Повсеместное наступление французов застало союзников врасплох. Если Вурмзер пытался сопротивляться и к северо-востоку от Бича начал быструю перегруппировку сил, то пруссаки герцога Брауншвейгского отступали почти без боя, что дало возможность Гошу направить движение правого фланга Мозельской армии на Пирмазенс.

Сен-Жюст и Леба, встретившись с Гошем в начале наступления, возвратились в Саверн, где наблюдали за движением левого фланга Рейнской армии. 30 брюмера они стали свидетелями взятия Буксвиллера генералом Бюрси. Удовлетворенные первоначальными успехами, спокойные за Саверн, комиссары покинули зону боев.

2 фримера они снова встретились с Гошем на его главной квартире в Цвейбрюккене. Гош рапортовал о ходе операций. Сообщив о предстоящем взятии Пирмазенса – город действительно был взят два дня спустя, – юный полководец поделился с комиссарами своими опасениями. В то время как Мозельская армия победно шла вперед, правое крыло Рейнской топталось на месте, застряв у Вантценау, в нескольких десятках лье от Страсбурга. Это создавало угрозу австрийского прорыва у самой столицы Эльзаса. Необходимо, заключил Гош, чтобы Рейнская армия ускорила развертывание, без чего нельзя и думать о совместных действиях обеих армий.

Сен-Жюст не мог не согласиться с Гошем. Покинув Цвейбрюккен, он и Леба снова направились в Рейнскую армию и 4 фримера встретились с Пишегрю. Настроение главнокомандующего им не понравилось. Впрочем, дела правого фланга Рейнской армии действительно были не блестящи. Обещанное Карно подкрепление не прибывало. В ответ на мольбы Пишегрю Гош перебросил ему шесть батальонов, но они также застряли в пути, тогда как Вурмзер явно готовился к контрнаступлению в районе Брюмата – Вантценау. Сен-Жюст немедленно вызвал резервы из Страсбурга, и положение выровнялось; но думать о новой атаке до прибытия свежих сил в этом районе не приходилось. Сен-Жюст и Леба, простившись с Пишегрю, вернулись в Саверн. Именно тогда-то, 8 фримера, ему и пришла злосчастная мысль об этой передышке…

…Вместо стола они использовали каменную плиту, сидеть же пришлось на полу. Они развернули свертки с нехитрой провизией, вынули походные фляги и с аппетитом принялись за еду.

– Пью за победу, – сказал Филипп и добавил: – А все-таки, друг мой, мы, кажется, поставили не на ту лошадку.

Сен-Жюст вздрогнул; он думал о том же.

Отправляясь на прогулку, они дали друг другу слово не думать и не говорить о войне. Но разве можно выбросить из головы и сердца то, что является главным, чему они отдали все свои силы?

– На первый взгляд, – ответил он после раздумья, – это действительно так. Гош даст сто очков вперед Пишегрю, Гош чертовски талантлив. Но… не будем спешить. У меня предчувствие, что он еще выкинет фортель. Он рвется вперед и забывает о тылах, о продовольствии, о фураже. Сейчас фронт неровен, опасаюсь, как бы Гош, мечтая о славе и легкой победе, не вытянул его еще больше, – тогда может произойти разрыв наших сил и еще бог знает что.

Филипп пожал плечами.

– Если у тебя подобные мысли, какого же черта мы не приняли своевременные меры? И какого черта полезли сегодня в эти горы?

Сен-Жюст опорожнил флягу. Он хотел было сказать, что все эти мысли лишь сейчас пришли ему в голову, что он не бог и не может все предвидеть и предусмотреть, что, наверное, предчувствие беды, которое вдруг его охватило, порождено какими-то событиями, происходящими там, внизу… Однако вместо всего этого он бросил небрежно:

– Могу ответить тем же: какого черта? О чем ты думал?

«Я слишком полагался на тебя, и, потом, я вовсе не хотел сюда ползти», – подумал Филипп, но промолчал.

– Это рок, – сказал чуть слышно Сен-Жюст, отбросив флягу.

Он подошел к краю площадки. Лицо его внезапно стало озабоченным.

– Подойди-ка сюда, – обратился он к другу. – Смотри, как выросла эта точка, движущаяся по направлению к нам. Это уже не точка, а всадник, он вполне различим. Догадываешься, кто это?

– Догадываюсь, – воскликнул Леба. – Бросаем все – и вниз.

Спуск оказался более трудным, чем подъем. С курьером они встретились на плато, на середине пути. Сен-Жюст вырвал пакет, вскрыл и, прочтя первые строки, испустил страшный крик.

– Мерзавец!.. Каналья!.. Собачье дерьмо!.. – вопил он. – К дьяволу его, в Комитет общей безопасности, в Трибунал!..

Леба, пробежавший послание, положил руку на плечо Антуана.

– Тебе изменяет обычное хладнокровие, и ты говоришь глупости. Какой Комитет? Какой Трибунал? Сейчас нельзя срывать его с места, нельзя даже ругать, ибо все может рухнуть, и наступление захлебнется.

– Оно уже захлебнулось, – более спокойно ответил Сен-Жюст и прибавил: – Ты прав. Возьмем себя в руки. Напиши этому подлецу…

…Позднее, в Биче, они узнали подробности. Гош, не посоветовавшись ни с кем и нарушая план Комитета, решил использовать видимую слабость пруссаков, сделать мощный рывок и овладеть Кайзерслаутерном, важной немецкой крепостью в тылу Ландау. Тщетно Пишегрю, догадавшийся о его планах, умолял не делать безрассудного шага – Гош уже сделал его. Отрываясь от соседних частей, упрямо идя вслед за коварным Брауншвейгом, он овладел Ландштулем и приблизился к Кайзерслаутерну, когда прусский полководец сбросил маску и перешел в контратаку. Лишенный продовольствия и резервов, под угрозой окружения, Гош отступил; затем отступление превратилось в бегство. Цвейбрюккен, Пирмазенс и соседние пункты были потеряны. Мозельская армия отходила к старым рубежам.

Комиссары понимали, что ситуация требовала всестороннего обсуждения в Комитете. Отправив Гошу успокоительное письмо и сделав необходимые распоряжения в Саверне и Страсбурге, они отбыли в Париж.

17

Фример – месяц изморози. Середина фримера – первая неделя декабря по старому календарю, время, когда начинали готовиться к рождеству и Новому году. Республиканский календарь уничтожил праздник рождества и покончил с католическим Новым годом. Фример II года Республики стал месяцем безбожия. Генеральный совет Коммуны постановил закрыть все церкви Парижа, а собор Нотр-Дам был превращен в «Храм Разума». Священники публично отрекались от сана. По улицам столицы шли толпы «богомольцев» – веселых санкюлотов, потрясавших крестами и хоругвями – знаками «проклятого фанатизма». Люди пели:

 
Не служить попам обедни,
Не обманывать людей…
Ударим же дружней
Сегодня на ханжей!
 

Сен-Жюст и Леба, проезжавшие 14 фримера по улицам Парижа, только переглядывались, слушая подобные куплеты.

Казалось бы, удивляться не приходилось. У них в Эльзасе, как и во многих провинциях Франции, антикатолический всплеск прошел еще в брюмере. 30 брюмера в кафедральном соборе Страсбурга, превращенном в местный «Храм Разума», торжественно отпраздновали отказ от старого культа. Евлогий Шнейдер, а за ним и его приверженцы сложили сан и заклеймили религию, как католическую, так и протестантскую. Не обошлось без курьезов. Бывший сапожник Юнг не побоялся встать на защиту «санкюлота Иисуса», в то время как пропагандист Делатр назвал Христа «величайшим мошенником на земле».

Леба и Сен-Жюст были в это время на театре войны. Но они не остались чужды движению, рассматривая его как один из аспектов борьбы с эльзасским партикуляризмом. Их участие в «дехристианизации» выразилось в подписании перед отъездом в Париж двух указов, один из которых предлагал разбить религиозные статуи, окружавшие кафедральный собор, и вывесить на его башне трехцветное знамя, другой касался вывоза в столицу утвари, конфискованной в церквах Страсбурга. Кощунственных же манифестаций они в Эльзасе не видели, антирелигиозных куплетов не слышали и теперь были всем этим несколько удивлены.

У Дюпле их ждали с нетерпением. Тут были и Элиза, переехавшая на время отсутствия супруга в родительский дом, и ее верная Анриетта, не замедлившая улыбнуться Сен-Жюсту, отчего у молодого комиссара потеплело на сердце. К началу обеда подошли еще несколько завсегдатаев салона гражданки Дюпле. Все бурно приветствовали друзей.

– Вы делаете большое дело, – сказал, пожимая им руки, Давид. – Какой благородный пример для других депутатов в миссиях!

– Да, – подтвердил Робеспьер, – не все так заботятся о престиже республики; вести из Лиона и Нанта куда менее утешительны.

За столом разговор также вертелся вокруг эльзасской эпопеи. Комиссары делились воспоминаниями, рассказывали забавные случаи и эпизоды.

– Вот вам любопытный пример, – сказал Робеспьер, – который как нельзя лучше характеризует моего сурового коллегу и друга. Некий жандарм явился в бюро народного представителя Сен-Жюста с просьбой предоставить ему отпуск. У него-де дома осталось состояние в 40 тысяч ливров, и он беспокоится о судьбе своего имущества. Он просил также дать ему на дорогу солдатский паек и фураж для лошади. Сен-Жюст тут же вынес решение. Поскольку жандарм предпочел свои личные интересы судьбе отечества, он объявлялся трусом и дезертиром. Он подлежал разжалованию перед строем и заключению в тюрьму. Этот письменный приказ Сен-Жюст вручил ошарашенному жандарму с тем, чтобы тот сам отдал его коменданту Страсбурга… Ну, что скажете на это?

За столом раздались дружные аплодисменты.

– А ведь так оно и было! – воскликнул Леба. – Быстро же все становится известно.

– В данном случае это совсем неплохо, – заметил Робеспьер.

– Я надеюсь, ты так же умерен и человеколюбив, как и в своей прошлой миссии, и дурные примеры тебя не заражают? – спросила Элиза своего супруга.

Вместо ответа он поцеловал ее. Но Сен-Жюст, сидевший рядом, расслышал слова Элизы, быть может умышленно произнесенные недостаточно тихо, и счел нужным возразить:

– Не беспокойся, милая Бабетта, дурные примеры его не заражают, он точно такой же среди врагов, как и дома, под твоим крылышком.

– Да уж надо думать – он не чета некоторым…

– Довольно вам пикироваться, – возмутился Робеспьер. – А тебе, гражданка Леба, давно уже пора простить разлучника.

– Я простила его, – со вздохом сказала Элиза, продолжая нежно смотреть на Филиппа. – Но мне право же хочется, чтобы мой муж всегда оставался таким же добрым и великодушным, каким я знала и знаю его.

– Но при этом не давал бы потачки пруссакам и австрийцам, – добавил Робеспьер.

– Послушай, Бабетта, – снова вступил в разговор Сен-Жюст, – я тебе поведаю нечто, и ты увидишь, что ошиблась в своем милом. Слушайте и вы все, друзья. Однажды, между двумя боями, к нам в бюро явился пьяный артиллерист. Да, он был настолько пьян, что не мог даже изложить свою просьбу и только икал. Я арестовал пьянчугу и отправил в тюрьму. Тут вдруг явился Филипп и – что вы думаете? – дал мне взбучку. А где же забота о рядовом? Где чуткость к меньшему брату своему?.. И так далее и тому подобное. Что же я? Сознаюсь, устыдился и немедленно отправил курьера, чтобы узнать, в чем заключалась просьба канонира, и незамедлительно исполнить ее…

Многие засмеялись; рассказчику послышалось, что Анриетта – громче других.

– Или вот, – продолжал он, изумляясь своей говорливости. – Некий кавалерист, потерявший в схватке коня, обратился ко мне за инструкциями. Лишних коней у нас не было; я дал бедняге письменное распоряжение: временно покинуть поле боя и отправляться в резерв. Взбешенный кавалерист, едва взглянув на предписание, разорвал его в клочки. Я не люблю подобных шуток. Подозвав конвой, я отдал приказ расстрелять безумца на месте. Но к счастью, рядом был Филипп. Он остановил меня, заметив, что храбреца следовало бы не расстрелять, а наградить. По здравом размышлении я согласился с моим коллегой…

Снова все дружно зааплодировали.

– Я знал, что делаю, – сказал вполголоса Робеспьер, обращаясь к Элеоноре.

Между тем многие встали из-за стола. Вокруг Сен-Жюста образовалась группа.

– Ты становишься легендарным, – сказал Давид. – Твои выражения повторяет весь Париж: они сделались крылатыми.

– Вот это, например, – подсказал стройный брюнет, внимательно прислушивавшийся к разговору, – «Мы не принимаем от врага и не посылаем ему ничего, кроме свинца».

– А по какому поводу это было сказано? – поинтересовался Дюпле.

– Эти слова были сказаны австрийцам, предложившим переговоры.

Сен-Жюст внимательно посмотрел на брюнета. Робеспьер уловил этот взгляд.

– Да ведь вы незнакомы. Флорель, рекомендую пламенного патриота и человека необычной судьбы – Филиппа Буонарроти.

– У нас появился еще один Филипп, – улыбнулся Сен-Жюст, пожимая руку Буонарроти. – А ведь я, гражданин, много слышал о тебе. [25]25
  Декрет Конвента от 18 брюмера II года официально заменил обращение на «вы» обращением на «ты».


[Закрыть]

Действительно, он слышал о новом посетителе салона гражданки Дюпле, да и кто из подлинных патриотов не знал этого итальянца и гражданина Французской республики, потомка Микельанджело и верного ученика Жан-Жака? Питомец Пизанского университета, борец со старым режимом, комиссар Конвента на юге Франции, он прибыл в Париж, когда Сен-Жюст и Леба находились в Эльзасе, и вошел в ближайшее окружение Робеспьера.

Буонарроти стал украшением салона гражданки Дюпле. Натура тонкая, артистичная, он превосходно играл на клавесине и занимался композицией. Вот и сейчас по просьбе гостей он сел за инструмент и взял первые такты какого-то романса…

– Начинается музыкальная часть, для нас сегодня необязательная, – шепнул Робеспьер Антуану. – Поднимемся ко мне.

– Ты удивлен антирелигиозными маскарадами, – сказал он, поправляя фитиль лампы. – К этому мы вернемся, а пока есть дела и поважнее. Меня волнует наше общее положение.

– Но ведь жирондисты казнены.

– Да, казнены. Все: и Бриссо, и Верньо, и Жансонне, и их восемнадцать соратников. Казнена и прекрасная Манон, ступившая на эшафот вслед за бывшим герцогом Орлеанским.

– Я знаю об этом из газет.

– Но ты, очевидно, не знаешь, что перед смертью они держались с редким мужеством и умирали с пением «Марсельезы».

– Ты словно жалеешь о них.

– Нет, я просто вспоминаю… С ними вместе изживаются их мятежи – республика почти покончила с этим. Но вот беда: «государственные люди» оказались не последней нашей заботой.

– Что ты имеешь в виду?

– Нарушение единства в нашей среде. Представь себе: Гора распалась, монтаньяры, некогда дружно боровшиеся против Жиронды, теперь борются друг с другом…

И он рассказал Сен-Жюсту следующую историю.

…Как-то в двадцатых числах брюмера в дом на улице Сент-Оноре рано утром явился депутат Шабо, отнюдь не принадлежавший к числу близких людей Неподкупного: бывший капуцин, человек скользкий и двуличный, он сильно скомпрометировал себя браком с сестрой двух австрийских банкиров, пользовавшихся дурной репутацией. Робеспьер принял Шабо. Предъявив толстую пачку ассигнаций, бывший капуцин заявил, что его вовлекли в финансовый заговор, который он желал бы разоблачить. Робеспьер порекомендовал своему визитеру немедленно обратиться в Комитет общей безопасности, что Шабо и проделал. Его донос Комитету поддержал депутат Базир.

Шабо и Базир обвиняли группу членов Конверта, хотевших нажиться при ликвидации хищнической Ост-Индской компании. Во главе всей аферы стояли депутаты Делоне и Жюльен из Тулузы, тесно связанные с авантюристом бароном де Батцем и поставщиком армии д’Эспаньяком. Чтобы действовать наверняка, ажиотеры думали втянуть в игру Фабра д’Эглантина, видного дантониста, главного докладчика по вопросу об упразднении акционерных обществ, а также рассчитывали на поддержку самого Дантона. С другой стороны, эти же лица, по утверждению доносчиков, подкупили некоторых деятелей Коммуны во главе с Эбером; эбертисты должны были шельмовать честных депутатов, опасных для аферистов. К числу пострадавших причислял себя и Шабо. Чувствуя себя под угрозой, он вступил в сношения с заговорщиками, взял у них деньги для подкупа Фабра, но сделал это якобы с единственной целью – выдать заговорщиков…

– От этого дела исходит дурной запах, – сказал Сен-Жюст.

– Весьма, – подтвердил Робеспьер. – Причем доносители выглядят не лучше, чем жертвы доноса. Тем не менее мы внимательно выслушали Шабо и Базира, поскольку рассказанное ими живо напомнило нам нечто…

– Ты имеешь в виду донос Фабра д’Эглантнна?

– У тебя отличная память.

Память у Сен-Жюста и правда была отличная, но забыть происшедшее 12 октября было бы трудно, даже имея плохую память…

В тот день депутат Конвента, драматург и автор республиканского календаря Фабр д’Эглантин потребовал, чтобы его выслушали члены обоих правительственных Комитетов, и требование его было удовлетворено. В числе десяти членов правительства, выделенных для этой цели, оказались Робеспьер, Сен-Жюст, Леба и Давид.

Фабр начал с обвинения иностранных правительств, стал яро бранить вражескую агентуру, а затем сообщил, что им раскрыт антиправительственный заговор. В центре заговора, согласно Фабру, находились Проли, Дефье и Перейра. Бельгийский банкир, австрийский подданный Проли, собутыльник Дантона и Демулена, личный секретарь и осведомитель Эро де Сешеля, с помощью Дефье, знавшего тайны Якобинского клуба, и Перейры из Бордо, подвизавшегося в столичных секциях, сумел объединить секционные народные общества и создал Центральный комитет, соперничавший в популярности с Коммуной и Клубом. Встревоженные комитеты в конце сентября отдали приказ об аресте группы Проли, однако Эро добился их освобождения. И вот теперь, утверждал Фабр, эти трое, еще в тюрьме связавшись с видными эбертистами, объединились с дельцами, агентами Австрии и Пруссии для шпионажа, диверсий и подрыва могущества республики. Их послушным орудием стал Эро, продавший им ряд правительственных секретов, а также депутаты Жюльен и Шабо. Ведь недаром Шабо добился снятия печатей с банка Бойда, английского шпиона и личного финансиста Питта! И тот же Шабо принял живое участие в судьбе австрийских шпионов, моравских банкиров Добруска, пребывавших во Франции под фамилией Фрей [26]26
  Фрей – свободный (немецк.).


[Закрыть]и выдавших за него свою красавицу сестру с двумястами тысячами приданого…

– Ну и что же ты скажешь? – спросил Робеспьер, дав другу время вспомнить и осмыслить все эти подробности.

– Скажу, что, на мой взгляд, доносы Фабра и Шабо – две части единого целого.

– Согласен. Скажу больше: мне абсолютно понятно происхождение второго доноса – доноса Шабо.

– Объясни.

– Вы ведь в то время были уже в Эльзасе, а я видел все… Донос Фабра заставил нас всполошиться. Был арестован кое-кто из эбертистов и агентов Эро, самого же Эро фактически отстранили от дел. За Шабо, Базиром, Жюльеном и другими был установлен тщательный надзор. Их стали изводить допросами и упреками у Якобинцев. И не эти ли нападки, лишив Шабо душевного равновесия, вынудили его в конце концов сделать донос?

– Весьма вероятно. Но что же заставило выступить Фабра? Что заставило его донести на Шабо и Жюльена, своих единомышленников?

– Этого я пока не знаю. Однако, думаю, и здесь все прояснится.

– А как отнеслись комитеты к доносу Шабо и Базира?

– Мы решили арестовать и тех, на кого доносили, и тех, кто доносил. Правда, Жюльен и Батц успели скрыться, что же до остальных, они в одиночных камерах Люксембургской тюрьмы.

– Это разумно. А дальше?

– Создана комиссия для расследования под председательством Амара; комиссия работает тайно. К ней прикомандирован и Фабр.

– Вот это зря. Я не верю Фабру.

– Я тоже. Но пока он ничем не скомпрометировал себя.

– И все же ему не следовало поручать ведение дела, к которому он причастен; он будет заметать следы и исказит всю картину.

– Этого ему не позволят сделать.

– Будем надеяться. А как с Дантоном? Ведь Шабо затронул и его.

– Только косвенно. И вообще, Дантон держится молодцом.

– Ты всегда был склонен идеализировать Дантона.

– Нет, совсем нет, – с жаром возразил Робеспьер. – кому-кому, а мне-то хорошо известны все слабости Дантона. И тем не менее повторяю: Дантон держится молодцом.

– В каком смысле прикажешь тебя понимать?

– Вернемся к началу нашего разговора: к антирелигиозным маскарадам. Ты думаешь, это минутная блажь народа? Ничего подобного. Это рассчитанная программа, один из важнейших аспектов деятельности крайних. Народ создал культ мучеников свободы: он чтит память Лепельтье, Шалье, Марата. Однако банда Эбера, использовав народный энтузиазм, пошла дальше: она приступила к уничтожению всякого культа, а это прямой путь к полной дезорганизации общества. Почин положил Фуше в Ньевре, за ним двинули Эбер и Шометт. Тогда-то и стали закрываться церкви, а духовенство – отрекаться от сана. И результат; наши агенты из провинции доносят, что «огонь тлеет под пеплом» – крестьянство готово подняться против нас! Вот к чему привела пресловутая «дехристианизация», вот за что должны мы благодарить Эбера, Шометта и их подголосков.

– Все это бесспорно. Но при чем же здесь Дантон?

– Не будь нетерпеливым. Вернувшись в Париж из Арси, Дантон сразу ринулся в бой. В Конвенте, в Клубе – повсюду он стал яростно выступать против «дехристианизаторов», да так ловко, что подлецы отступили. Шометт первым, за ним остальные начали каяться в своих «заблуждениях». То, что ты видел, – последние судороги. Я произнес большой доклад, и, думаю, завтра Конвент утвердит декрет о свободе культов. Вот чем мы обязаны Дантону: без него я так легко не сокрушил бы дезорганизаторов.

– С его стороны это тактический ход.

– От этого он не теряет важности. Характерно, что свора пыталась отомстить Дантону. Сейчас проходит чистка в Клубе. И вот ультра вчера попытались добиться его исключения. Но я взял его под защиту и спас положение.

– А стоило ли это делать? Его исключение было бы нам на пользу.

Робеспьер задумчиво посмотрел на Сен-Жюста и ничего не ответил.

Рано утром он был в Комитете; пришел первым и заперся у себя в кабинете – ему предстояло изучить документ, лишь вчера утвержденный Конвентом, – знаменитый закон 14 фримера.

– Ты будешь обрадован, – сказал Робеспьер. – По существу, это кодификация твоих мыслей, вывод из доклада о Революционном правительстве.

Но Сен-Жюст не находил своих мыслей. Нет, это был труд Робеспьера, и хотя главная идея действительно принадлежала ему, Сен-Жюсту, она приняла в законе иное претворение.

Казалось бы, все начальные положения закона были верны. Здесь было точно сказано и о Конвенте как о «движущей силе правительства», и о комитетах как о высших органах надзора. Он не мог возразить против более четкого подчинения администрации правительству, против превращения прокурора Коммуны в простого «национального агента» или против выделения дистрикта в основную административную единицу. Но в его представлении конституция военного времени должна была выдвинуть принципы. Здесь же давались обязательные рецепты на все случаи общественной жизни, словно законодатель забыл, что жизнь значительно шире любых указаний и рецептов. Сен-Жюст был человеком действия, политиком быстрых, лаконичных и эффективных мер, которые предполагали полную свободу распоряжений и поступков делегированного правительством лица. И как могло быть иначе, пока шла война, свирепствовала контрреволюция и ничто не устоялось, не приняло ясных и оконченных форм?

Его размышления нарушил Робеспьер.

– Ты чем-то недоволен, Флорель?

– Сегодня я доволен всем, но не знаю, что будет завтра.

– Этого никто не знает. А чего опасаешься ты?

– Да ведь могут арестовать и отправить в Комитет общей безопасности.

– За что? – совершенно серьезно спросил Робеспьер.

– За нарушение закона. Я облагал богачей, что ныне запрещается, и действовал по своему разумению, а не по параграфу, что ныне есть криминал.

– Не беспокойся. Закон обратной силы не имеет, – и бровью не повел Робеспьер.

– И на том спасибо. Однако горько все же. Стараешься, из кожи лезешь вон, вроде чего-то добился – и псу под хвост.

– Чепуха, сам знаешь, что чепуха. Сделанное вами не пропадет. А впредь, конечно, нужно соразмерять свои силы с «параграфами». Закон – великое дело. Где нет закона, наступает царство эберов.

– Но как твой закон может определить, чтó необходимо в данный момент, в данной обстановке? Ведь только совершенное знание местных условий дает верное решение.

– Верное решение… Не спорю, ты, Леба, Кутон, Буонарроти всегда примете верное решение. Но есть и другие, кого неопределенность закона может подвинуть на злое дело.

– Бездоказательно.

– А Фуше, расстрелявший картечью тысячи людей в Лионе? А Карье, забавлявшийся в Нанте потоплением священников? Ведь они и подобные им действуют также «во имя революции». Вот на них-то и рассчитан новый закон. Он заставит их держаться в рамках…

Зал заседаний оказался полупустым: многие члены Комитета находились в миссиях, другие занимались обычными делами. Бийо-Варенн приветствовал вошедших движением руки, Барер улыбнулся. Карно поднял голову и опять погрузился в бумаги. Сен-Жюст сел рядом с ним.

– Все сорвалось потому, – проворчал Карно, – что вы с Леба не соблюдали предложенный нами стратегический план.

– Все чуть не сорвалось потому, – в тон ему ответил Сен-Жюст, – что ты не прислал обещанных резервов.

– Резервов? – пожал плечами Карно. – Но ведь войск в Эльзасе более чем достаточно. Впрочем, мы отдали распоряжение…

– Но не проследили за исполнением? – будто удивился Сен-Жюст.

– Довольно, довольно, граждане, мы говорим не о том, – вмешался Робеспьер.

– Мы говорим именно о том! – повысил голос Карно.

– Сен-Жюст и Леба – молодцы, – заюлил Барер. – Если бы все делали столько же, республика была бы уже спасена. Карно понимает это не хуже, чем я. Им надо дать резервы, оружие, деньги – и они с блеском завершат начатое.

– Барер прав, – подтвердил Бийо. – Сейчас не время раздувать склоку. Надо думать о главном. Надо с честью закончить дело.

– Так вот, – подхватил Сен-Жюст, – чтобы с честью закончить дело, нам нужны две вещи: резервы и отсутствие помех со стороны недобросовестных представителей.

– Но ведь мы отозвали всех, – удивился Барер.

– Отзовите Бодо и Лакоста.

– Это невозможно, – вмешался Приер. – Они ничем себя не скомпрометировали, а каждая армия должна иметь по крайней мере двух представителей: вы при Рейнской, они – при Мозельской.

– Вот что, граждане коллеги, – резко сказал Сен-Жюст. – Коль вы ждете чего-то от нас, так не мешайте. Не можете прислать резервов – обойдемся. Но отзовите интриганов, отзовите немедленно. Это они накрутили Гоша, доведя его до провала. Мы не желаем больше провалов. Если вы не измените положение дел, считаю свою миссию законченной.

– Ну ты не очень-то расходись, – всполошился Карно. – Это смахивает на дезертирство.

Сен-Жюст побледнел.

Видя, что может произойти непоправимое, снова вмешался Барер:

– Граждане, я нашел простой выход. Сен-Жюст, мы вдвое увеличим ваши полномочия. Я выпишу вам мандат как представителям при Рейнской и Мозельской армиях!

– Это правильно, – подтвердил Робеспьер, – тем более что Рейнская и Мозельская армии объединяются. Переходим к командованию.

– Гош должен быть наказан, – сурово изрек Карно.

– Согласен, – сказал Сен-Жюст. – Но не сейчас. Мы не можем нарушить статус командования, это обернулось бы катастрофой.

– Сен-Жюст прав, – подытожил Барер.

Несколько следующих дней Сен-Жюст почти не выходил из дому. Не появляясь более в Комитете, он заглянул раза два в Конвент, но не оставался там долго, хотя и понимал, что Собрание занимается сложными и важными проблемами: 15 фримера состоялся большой доклад Робеспьера о внешней политике, 16-го был принят декрет о свободе культов, 18-го начались прения по докладам Ромма и Букье о народном образовании…