Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Ты ведь, кажется, состоишь в родстве с Демуленом? – спросил Сен-Жюст.

Фукье побледнел.

– Уж какое там родство, гражданин…

– Но ведь во время процесса изменника Эбера ты же не ратовал за свидетелей защиты? – продолжал Сен-Жюст.

Фукье ничего не ответил, только низко опустил голову.

– Хорошо, – заключил Сен-Жюст. – Надеюсь, ты все понял. Иди.

Третий день процесса, 15 жерминаля, начался еще большими осложнениями. Дантон, уловив какую-то долю симпатии публики, вел себя необыкновенно вызывающе. Он громил правительство, особенно нападая на Робеспьера и Сен-Жюста, превозносил свои заслуги и требовал вызова членов Конвента – свидетелей защиты. Когда Фукье ответил отказом, он стал прямо обращаться к зрителям, аплодировавшим некоторым из его выпадов.

– Друзья, – крикнул он, – вы видите, что здесь происходит. Бегите в Конвент, добивайтесь, чтобы прислали наших свидетелей!..

Обескураженный Фукье написал в Конвент, умоляя о помощи. И помощь не замедлила прибыть.

За несколько минут до этого в правительственные комитеты поступило заявление от арестанта Люксембургской тюрьмы Лафлота. Он сообщал о заговоре, во главе которого находился генерал Диллон, старый приятель семьи Демулен. Заговорщики поставили целью разгромить тюрьму, спасти дантонистов и захватить власть. Выяснилось, что заговорщиков субсидировала Люсиль Демулен, переславшая Диллону в тюрьму тысячу экю…

Сен-Жюст немедленно отправился в Конвент.

Он сказал:

– Прокурор Революционного трибунала сообщил, что из-за возмущения подсудимых пришлось приостановить судебные прения…

Затем, рассказав о заявлении Лафлота, он предложил проект декрета: «Конвент постановляет, что всякий обвиняемый в заговоре, оказавший сопротивление или наносивший оскорбления национальному правосудию, будет немедленно устранен от участия в судоговорении».

Конвент утвердил декрет.

Члены Комитета общей безопасности Амар и Вулан поспешили доставить оба документа в Трибунал. Вручая их Фукье, Вулан сказал:

– Наконец-то злодеи в наших руках…

– Это именно то, что нам нужно, – ответил прокурор.

Когда донос Лафлота и декрет были оглашены, подсудимые стали протестовать. Камилл крикнул душераздирающим голосом:

– Подлые злодеи! Им мало, что они убивают меня; они хотят убить и мою жену! – Он разорвал в клочки свою защитную речь и швырнул их в лицо Фукье.

Дантон, указывая на Амара и Вулана, с гневом воскликнул:

– Эти мерзкие шпионы не дадут нам покоя до самой смерти!

Тогда председатель Эрман, применяя декрет, закрыл заседание.

Поздно вечером, просматривая отчеты об этом дне, Сен-Жюст и Робеспьер, дойдя до выкрика Демулена, переглянулись.

– Он верно понял, что ее ожидает, – сказал Сен-Жюст.

Робеспьер вздохнул.

– Бедная Люсиль, такая обаятельная женщина и такая верная жена… Как ты думаешь, нельзя ли ее спасти?

– Это исключено, – отрезал Сен-Жюст. – Любая попытка такого рода, учитывая настроения Бийо и других, привела бы нас к гибели.

– А пока погибнут они, – задумчиво сказал Робеспьер.

Сен-Жюст ничего не ответил.

На следующий день прения не возобновили. Протесты подсудимых привели лишь к тому, что их выдворили из зала суда. Через некоторое время секретарь вызвал их в канцелярию и сообщил единодушный вотум присяжных: все, за исключением Люлье, [37]37
  Несколько дней спустя он покончил жизнь самоубийством в тюрьме.


[Закрыть]присуждались к смерти.

Они были казнены в тот же день, 16 жерминаля.

Передавали их последние слова на пути к гильотине.

– Народ, тебя обманывают! – кричал Демулен, пытаясь возбудить сострадание толпы. – Убивают твоих лучших защитников!..

Дантон пытался урезонить друга:

– Успокойся и оставь эту подлую сволочь!..

Когда телеги смертников проезжали по улице Сент-Оноре, Дантон посмотрел на закрытые ставни дома Дюпле и громко крикнул:

– Робеспьер, я жду тебя! Ты скоро последуешь за мной!..

Сен-Жюст полагал, что слова эти не улучшили настроения Неподкупного, хотя в целом его друг, как и он сам, был вполне удовлетворен исходом этого длительного и трудного дела.

Впрочем, дело еще полностью не закончилось: процессы Дантона и Эбера имели продолжение.

24 жерминаля на гильотину отправились Люсиль Демулен, генерал Диллон и другие обвиненные в «тюремном заговоре». На эшафот взошла также вдова Эбера, бывший парижский епископ Гобель, одним из первых вступивший на путь «дехристианизации», и бывший прокурор Парижской коммуны «Анаксагор» Шометт.

Хотя Сен-Жюст ничего не имел против Шометта и хотя Шометт осудил попытку эбертистской авантюры, вследствие чего он даже не фигурировал на процессе ультра, судьба его была также решена, поскольку децимвиры опасались чрезмерной автономизации Коммуны.

Так закончился жерминаль, месяц прорастания семян, давший столь обильную кровавую жатву. Теперь, когда все осталось позади, многие спрашивали себя: в чем же состояла подлинная вина перед революцией десятков революционеров, чьи головы скатились под ножом гильотины?

Сен-Жюст, сыгравший главную роль в ликвидации фракций, не испытывал подобных сомнений. Видя перед собой гигантский заговор и решив его до конца раскрыть и уничтожить, он, продолжая свое расследование, находил все новые факты, которые убеждали его в правильности первоначальной догадки.

И эта растущая уверенность, поистине железная непоколебимость, с которой он продолжал идти раз намеченным курсом, поражала коллег Сен-Жюста, все выше поднимала его авторитет, открывая сверкающую вершину власти.

26

Впрочем, о власти он думал меньше всего. Именно в это время он создал для себя образ истинного революционера, образ родился через отрицание: чтобы постичь его, Сен-Жюст должен был отринуть, уничтожить тип псевдореволюционера, воплощенный в Эбере и Дантоне.

Эбер был разным в Клубе и дома: с трибуны он громил богачей, а дома кутил с банкирами, с трибуны превозносил санкюлотов, а дома называл их кретинами; подручный Эбера Ронсен наводил ужас на собственников, а сам жил во дворце, имел 40 лошадей и ужинал с аристократами; Дантон слыл революционером, но занимался казнокрадством, окружал себя роскошью и проводил ночи в разврате.

Разве таким должен быть истинный революционер? Такого ли брать за образец? Нет, надо следовать другим примерам. Низвергая лжетрибунов, Сен-Жюст воскрешал в памяти сердца трибунов подлинных, великих революционеров, которым предстояло остаться в веках и которые для него воплощали высшую правду жизни, идеалы добродетели, справедливости, любви к республике и народу. Подобными революционерами были Руссо и Марат; первый провозгласил идеи революции, второй отдал жизнь за них.

Разве походили Руссо и Марат на Эбера и Дантона? Они были высокопринципиальны и бескорыстны; Руссо в дни бедствий отринул королевские милости, а Марат оставил после себя ассигнацию в 25 су – в этом заключалось его состояние. Руссо был резок с сильными и мягок со слабыми, он не знал, что такое чванство и наглость. Марат был беспощаден к врагам народа и милостив к беднякам, с которыми делился последним.

Именно таким должен быть настоящий революционер. Он человек непоколебимый, но чувствительный; радушный и простой без ложной скромности; он непреклонный враг лицемерия, обмана, благодушия, снисходительности; трудясь на благо своего народа, он желает добра всем народам мира; он никогда не подвергает критике революцию, не заставляет ее доходить до крайности, но разъясняет ее принципы и осуждает ее врагов. Подлинный революционер не стремится к власти, ибо для него власть воплощена в законе; он стоит вровень не с людьми сильными, а с людьми несчастными, защите которых посвящена его жизнь; быстрый и решительный в схватках с врагами, он преследует виновных и защищает невинных; он знает, что для упрочения революции нужно, чтобы все стали настолько же добрыми, насколько злыми были раньше, ибо добродетель не ухищрение разума, а свойство сердца, доступное каждому.

Отбирая эти принципы, Сен-Жюст вдруг заметил некую странность, на первых порах ускользнувшую от него: он брал за образцы Марата и Руссо, но почему-то ни разу не вспомнил о том, кто недавно казался ему высшим мерилом добродетели, – о Неподкупном. Быть может, произошло это лишь потому, что Руссо и Марат мертвы и канонизированы, в то время как Робеспьер жив и канонизации не подлежит? Очень может быть. Но имелся здесь и другой, чуть уловимый оттенок.

Что греха таить, в последнее время между Сен-Жюстом и его прежним кумиром наметилось охлаждение. Нет, Антуан все так же любил Робеспьера, считая его своим самым близким другом, они не разошлись, они по-прежнему оставались соратниками, людьми одинаковых убеждений, единых взглядов на революцию и республику, но прежнему во всех важных случаях поддерживали друг друга в Конвенте и Комитете. И все же в их отношениях теперь не всегда была прежняя сердечность и простота.

Конечно, все это можно было объяснить и домашними делами. Ведь когда-то на вопрос Максимильена о сроках женитьбы он ответил: в вантозе или жерминале. Но вантоз давно прошел, и жерминаль был на исходе, и однажды Робеспьер спросил:

– Ну а как со свадьбой?

– Чьей? – прикинулся непонимающим Сен-Жюст.

– Твоей, естественно.

Сен-Жюст не ответил.

– Ты не понял моего вопроса? – холодно спросил Робеспьер.

– Понял, – нехотя ответил Сен-Жюст.

– Так в чем же дело?

Антуан в упор посмотрел на друга.

– Я ведь не спрашиваю, когда ты женишься на Элеоноре.

– А ты и не имеешь права задавать мне подобный вопрос.

– Это почему же?

– Да потому, что, в отличие от тебя, я не объявлял о помолвке.

Сен-Жюст пожал плечами. Конечно, учитывая пуризм Робеспьера, это не могло содействовать улучшению их отношений. И быть может, именно поэтому Неподкупный держался отчужденно.

Думать обо всем этом решительно не хотелось. И не это волновало. Антуан, который ничего не прощал никому, готов был многое простить Робеспьеру. Но его беспокоил кое-кто из нового окружения Неподкупного, и прежде всего аббат Сиейс.

Бертран Барер как-то заметил: «Аббата Сиейса нигде не видно, но он повсюду; он действует в подполье Ассамблеи и Комитета; он роет землю, направляет, будоражит, создает фракции и сталкивает их, а затем исчезает, чтобы воспользоваться результатами». Сказано было верно. И однако, Барер не знал того, что понял Антуан: «крот» Сиейс становился в чем-то советником Неподкупного, усиливая свое роковое влияние на него с каждым днем. Этот лилипут с лисьей физиономией со времени Учредительного собрания прочно сидел на скамьях правых. Вокруг него бушевали страсти, возвышались и низвергались партии, а он молча, с брезгливой гримасой на тонких губах демонстрировал безразличие к происходящему. А в это же самое время «крот» Сиейс рыл землю, рыл упорно, пока не добрался до правительства… Ни один официальный документ не засвидетельствовал его присутствия в Комитете общественного спасения, но он был там, вмешивался в политические распри и, по мнению некоторых, вскоре стал «человеком Робеспьера». И это особенно тревожило Антуана – не потому, что он ревновал, а потому, что боялся влияния этого скользкого человека, и еще потому, что, продолжая свое расследование об «иностранном заговоре», он уже накануне казни дантонистов ясно понял, что им с Робеспьером снова необходимо установить полное взаимное согласие и действовать совместно, иначе плоды всех их усилий могут пропасть даром.

Даже более непредвзятому наблюдателю, чем Сен-Жюст, должно было броситься в глаза странное обстоятельство. Вскоре после жерминальских процессов Комитет общей безопасности направил Фукье-Тенвилю довольно своеобразный приказ: «Комитет предлагает тебе удвоить усилия в розыске подлого Батца…» И далее следовало длинное перечисление всех козней барона, после чего прокурору давались «добрые советы» и высказывались пожелания: «Не пренебрегай при допросах малейшими сведениями; щедро обещай от нашего имени деньги и свободу любому заключенному, могущему найти его живого или мертвого; повторяй всем, что он вне закона, что голова его оценена, что он окружен и все равно не спасется, но при этом не будет пощады никому, кто знал о его местопребывании и умолчал об этом. Все это свидетельствует тебе, что мы желаем любой ценой получить злодея и что Комитет полностью рассчитывает на тебя». Приказ был подписан Вадье, Амаром, Вуланом, Жаго и Лакостом. Можно представить, в какое смятение привел этот документ Фукье! Что до Сен-Жюста, то, узнав об этом, он только улыбнулся. Могло показаться, что Комитет проявил удивительную рьяность; по мнению же Антуана, это была лишь неудачная попытка замести следы.

Действительно, почему члены Комитета вдруг вспомнили о Батце лишь после того, как все способные дать о нем показания – Шабо, Фабр, Базир, Делоне – были казнены? Ведь до этого барон никого не занимал, и Амар в своем вантозском докладе, вызвавшем резкую критику Робеспьера, назвал его даже Босом, продемонстрировав или полное незнание, или тонкое лицемерие. Ответить на этот вопрос было нелегко, но один факт казался симптоматичным. 23 жерминаля Фукье пожелал ознакомиться с бумагами Шабо, хранимыми в особняке братьев Фрей. На место были посланы уполномоченные Нис и Лапорт. Они проникли в особняк, овладели бумагами, драгоценностями и… скрылись. Расследование показало, что с ними был некто третий. Им мог оказаться только Батц или его доверенный агент.

Итак, снова Батц; Эбер и Дантон уничтожены, но иностранный заговор остался. Ходили слухи, что авантюра Ниса и Лапорта была инспирирована Эли Лакостом, боявшимся разоблачений в бумагах Шабо. Так ли это? Действительно ли Амар и Лакост были куплены Батцем? Во всяком случае, дело это пятнало Комитет безопасности в целом. В особенности если вспомнить его прежние грехи: непонятную снисходительность к пытавшимся спасти королеву, попустительство бегству Жюльена, главного сообщника Шабо, и многое другое. Естественно, теперь Комитет завопил о «злодее Батце» и потребовал у Фукье его задержания любыми средствами. Но что мог сделать Фукье? И почему Фукье, а не Комитет общей безопасности?..

Поступившись самолюбием, Сен-Жюст отправился к Робеспьеру.

Неподкупный долго молчал. Казалось, он взвешивал каждый факт, продумывал каждый аргумент Антуана. Наконец он сказал:

– Ты еще раз обнаружил свой недюжинный ум. И проницательность. И великий патриотизм. Мои наблюдения совпадают со сказанным тобою. У меня давно нет веры в этот Комитет. Мы добились его переизбрания, но это не уменьшило интриг. Что могут сделать Леба и Давид против оравы, захватившей огромную власть?

– Значит, власть эту нужно ликвидировать, – заметил Сен-Жюст.

– Убрать их невозможно, они составляют часть правительства, а новое переизбрание сейчас исключено.

– Согласен. Но именно сейчас их следует ограничить и взять под контроль.

– Каким образом?

– Ничего нет проще. Ведь Комитет ведает аппаратом государственного надзора, и в этом его сила.

– Бесспорно, но не вижу, куда ты клонишь.

– Сейчас увидишь. Что может нам помешать завести свой аппарат надзора? Скажем, организовать бюро общей полиции при нашем Комитете?

– Бюро общей полиции? – удивленно переспросил Робеспьер.

– Дело не в названии. Но когда подобное бюро будет создано, Комитету безопасности придется сильно потесниться. Мы изымем из его ведения все дела, которые будут того заслуживать…

– Готовь-ка доклад, – сказал Робеспьер после паузы.

– Доклад готов, – спокойно ответил Сен-Жюст.

Это был тонкий доклад. Он настораживал слушателей и в то же время успокаивал их. Оратор не скрыл, что и после разгрома фракций положение страны оставалось тяжелым: контрреволюция не была ликвидирована, иноземный враг по-прежнему угрожал, экономика была все так же далека от устойчивости. Выход один: мобилизация всех духовных и физических сил французов, единство всех слоев общества, заинтересованных в победе революции. Моральное единство Франции – необходимое условие для процветания страны, от него же зависит и международное положение республики: Европа пойдет на признание нового режима лишь в том случае, если он будет прочен, только тогда станет возможным заключение всеобщего мира, которого так жаждут повсюду.

Вот теперь наконец оратор переходит к вопросу, ради которого строилась эта преамбула; оказывается, в настоящих условиях успокоение и террор – две стороны единого целого, и, чем желаннее первое, тем более необходимо усилить второй; весь вопрос в том, чтобы террор был справедливым.

– Нет правительства, которое могло бы защищать права граждан без строгой полиции, – утверждает Сен-Жюст. – Но отличие свободного строя от деспотизма состоит в том, что в первом полицейские меры применяются к меньшинству, противящемуся общему благу, и к злоупотреблениям нерадивых служителей власти; а при деспотизме государственная полиция действует против большинства, против несчастных, страдающих от несправедливости и безнаказанности правительственных органов. В монархии свободны могущественные люди, а народ является рабом; в республике народ свободен, а все облеченные властью подчинены закону, долгу и идеалу суровой скромности…

Итак, революционный террор до победного конца. Конечно, когда будут организованы республиканские учреждения, все пойдет иначе. Но об этих учреждениях пока еще, кроме него, Сен-Жюста, никто и не думал, а у него слишком много других дел, мешающих заняться учреждениями… Последнюю фразу Антуан не произнес, она лишь мелькнула в его сознании, когда он дочитывал свой доклад. Вместо этого он сказал:

– Я кончаю провозглашением следующей незыблемой истины: общественные власти должны свято исполнять наши декреты!..

27 жерминаля по вчерашнему докладу Конвент принял большой декрет, состоявший из 24 параграфов. Этот «закон Сен-Жюста», четко учтя веяния времени, явился важным дополнением к декрету 14 фримера – «закону Робеспьера». Прежде всего он усилил и централизовал революционный террор. Отныне только Комитет общественного спасения обладал правом надзирать за органами власти и разбирать дела, касающиеся их злоупотреблений. Чтобы облегчить и ускорить судопроизводство, создавались особые «народные комиссии», обязанные рассматривать дела заключенных и составлять списки подлежащих суду Революционного трибунала. Провинциальные трибуналы, за редким исключением, упразднялись; все политические дела решались в Париже.

Вместе с тем «закон Сен-Жюста» стал первой ласточкой новой экономической политики Конвента, рассчитанной на приближение мирного времени и постепенное возрождение хозяйства страны. Право реквизиций местными властями резко ограничивалось; заключительный же, 24-й параграф гласил: «Комитет общественного спасения будет поддерживать посредством ссуд и премий работу фабрик и мануфактур, разработку приисков и осушение болот; он будет покровительствовать промышленности и поддерживать взаимное доверие между торговцами; он будет авансировать купцов-патриотов, доставляющих продукты по ценам максимума. Он гарантирует парижским купцам-импортерам неприкосновенность ввозимых ими товаров; он будет защищать свободу передвижения грузов внутри страны и не допустит никаких нарушений общественного доверия».

Закон 27 жерминаля был новой победой Сен-Жюста, завершившей борьбу жестокой и кровавой весны II года Республики. Конвент аплодировал выступлениям молодого децимвира, комитеты подчинились его авторитету, а образование Бюро общей полиции, во главе которого, естественно, оказался его создатель, обеспечивало высший государственный контроль.

Сен-Жюст завершил организацию Бюро в начале флореаля. Оно разместилось во втором этаже Дворца равенства. Руководство аппаратом Бюро, насчитывавшим до тридцати сотрудников, Антуан поручил своему товарищу, инвалиду войны Лежену. Роль секретаря исполнял другой инвалид – племянник домохозяина Робеспьера, Симон Дюпле, потерявший ногу при Вальми. В Бюро установилась строгая дисциплина с обязательным отбыванием присутственных часов. Чтобы не зависеть от Комитета общей безопасности, Сен-Жюст завел своих наблюдателей и агентов. Наконец, прочно обосновавшись и имея надежных помощников, он приступил к главному: стал отбирать из вéдения этого Комитета наиболее важные дела, с тем чтобы сосредоточить в новом Бюро главные проблемы революционного террора.

Только теперь старый Вадье и его коллеги начали понимать, чтó они упустили и как промахнулись; но изменить ничего уже было нельзя. О Сен-Жюсте уже начинали говорить как о «главе правительства» и возможном «диктаторе».

Но тут «диктатор» вдруг сделал поворот, которого никто не ожидал: 10 флореаля он передал Бюро Робеспьеру, а 11-го вместе с Леба укатил на фронт, в Северную армию. Увидев вершину власти, он отказался от восхождения.