Текст книги "Кавалер Сен-Жюст"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

…Он стиснул голову до боли. К черту! Он оборвал эту проклятую связь и не вернется к ней никогда. Ну и кончено. Не думать, не переживать, все выбросить из сердца, как выброшено из головы. Но в родные места он все-таки не поедет: зачем бередить то, что еще так свежо?..

Они выехали девятого на заре. Пока экипаж катил по парижским улицам, Девилю хотелось уточнить и окончательно утвердить маршрут их поездки. Сен-Жюст согласился с этим.

Девиль был в отличном настроении и что-то мурлыкал себе под нос, отыскивая планы департаментов в своем необъятном портфеле.

– У нас прекрасное положение, – весело сказал он, – Срок миссии не оговорен, а полномочия преогромны: мы не только имеем право требовать повиновения всей местной администрации, но можем даже, выражаясь фигурально, казнить и миловать по своему выбору.

– Ни казнить, ни миловать мы не станем, – возразил Сен-Жюст, – время для этого не пришло. Поездка будет чисто инспекционной; мы обязаны все разглядеть, понять и представить Конвенту в истинном свете, а уж он пусть сам делает выводы и принимает меры; можно предположить, что и те и другие будут не в пользу нынешних хозяев положения – жирондистов.

– Быть может, ты и прав, – без энтузиазма согласился Девиль. – Но давай прикинем путь нашего следования. Конечно, начнем с департамента Эна, который тебе знаком, да и лежит у нас на дороге.

– Нет, – снова возразил Сен-Жюст. – В департаменте Эна все обстоит благополучно. Другое дело Арденны – прифронтовая полоса. Там уже побывал неприятель, а потому важно определить, в каком состоянии находятся пограничные крепости. Поспешим туда.

– Но ведь мы все равно будем проезжать через Эну, – не без раздражения ответил Девиль. – Почему же по пути не сделать дело, тем более что, как ты сказал, оно необременительно? К вечеру мы были бы в Суассоне и могли бы там заночевать.

– Мы заночуем в Шато-Тьерри, – безапелляционно сказал Сен-Жюст, – а завтра будем в Реймсе. Дай-ка сюда твою карту! Смотри: мы начнем с Реймса, оттуда через Рокруа и Живе спустимся в долину Мааса и проедем вдоль линии Шарлевиль – Мезьер – Седан; это сразу введет нас в существо дела. О дальнейшем загадывать не будем. Я думаю, мой друг, – более мягко закончил Сен-Жюст, – с этим трудно не согласиться…

«Кажется, я одержал победу, – думал он, полулежа с закрытыми глазами на жестких подушках сиденья, – ты подчинился мне. Теперь все пойдет как по маслу. В Эну же мы не поедем ни сейчас, ни на обратном пути, я это твердо решил и не переменю своего решения».

В Реймсе они не задержались. Как ни хотелось побродить по городу, посмотреть знакомые места – факультет, собор, улицу Англе, Сен-Жюст, боясь потерять время, приказал двигаться дальше. Перед Ретелем еще раз ознакомились с цифрами и фактами, которые подлежали проверке.

Всего департамент должен был дать около трех тысяч бойцов. Это число раскладывалось на шесть дистриктов; Ретель самый населенный из них, отчитывался четвертью этой цифры. Комиссары разыскали ратушу, предъявили дежурному мандат и потребовали ответственных лиц во главе с мэром. Поскольку было раннее утро, члены городского совета спали; прошло с полчаса, прежде чем они начали появляться в ратуше. Сен-Жюст нервничал. «Это черт знает что, – ворчал он. – Мы даром теряем время, когда впереди столько дел». Наконец появился гражданин мэр; он начал с ходу оправдываться:

– Но, граждане, мы же не ожидали вас так скоро. Нам казалось, что вы начнете обследование с департамента Эна…

Девиль не сдержал улыбки.

– Дался же всем вам этот департамент Эна! – возмутился Сен-Жюст.

– Позвольте, гражданин, – продолжал мэр, – вот письмо от десятого марта, в котором нас извещают, что вас ждут в Лане…

Девиль снова улыбнулся.

– Достаточно об этом, – прервал мэра Сен-Жюст. – Ожидали вы нас или нет, мы перед вами, и извольте немедленно отчитаться.

Отчет оказался успокоительным: операция вербовки в дистрикте уже закончилась и дала требуемый контингент, причем мобилизация прошла вполне гладко.

– Единственное, что нас огорчает, – сказал в заключение мэр, – это отсутствие амуниции и оружия; новобранцы рвутся под знамена, а знамен все еще нет…

Экипаж комиссаров углублялся во внутренние районы департаментов. Проехали Ретелуа и Порсьен, славившиеся животноводством. Но домашней птицы нигде не было видно, скотина редко попадалась и была тощей, как, впрочем, и ее хозяева.

В Живе крепость оказалась не подготовленной к обороне. Большинство укреплений, срытых в предшествующую кампанию, не были восстановлены. Пушки ржавели в сараях. Гарнизон совершенно утратил строевой вид: караульной службы не было, зато всюду попадались пьяные солдаты и офицеры. Сен-Жюст вызвал начальника гарнизона и коменданта крепости. Те вели себя нагло.

– А вы чего беспокоитесь? – флегматично спросил комендант, от которого разило спиртным. – Ведь война от нас ушла прочь. Благодаря успехам Дюмурье республиканцы вторглись в Голландию!

– Вы забыли о воинской дисциплине, – сказал ледяным тоном Сен-Жюст. – За ваши действия положен расстрел перед строем!

– Ну уж это вы хватили, гражданин, – и глазом не моргнул комендант. – Мы делаем все по указанию начальства.

– И кто же ваше начальство?

– Сам гражданин военный министр.

– Так я и знал, – тихо сказал Сен-Жюст. – Бернонвиль – изменник!

– Вот сейчас бы, – так же тихо ответил Девиль, – воспользовавшись нашими полномочиями, отрешить и арестовать негодяев!

– Погоди, – прошептал Сен-Жюст. – Они не уйдут от возмездия. Но сейчас, отважься мы на такое, жирондисты обвинили бы нас в самоуправстве… Пока же запиши для памяти их имена…

Шарлевиль, Мезьер и Седан ничем не порадовали комиссаров. Повсюду они встречали ту же беспечность и отсутствие дисциплины.

– Да тут целый заговор! – возмущался Сен-Жюст.

– Очевидно. Прочти-ка, о чем пишет пресса!

…Уже повсюду писали о мятеже в Вандее, вспыхнувшем 10 марта. Дворянство и неприсягнувшее духовенство сумели использовать настроения крестьян, страдавших от кризиса и ненавидевших буржуазию, повинную в их бедствиях. Поводом к мятежу стал как раз декрет о наборе. А затем последовала ужасная резня в Машекуле, были зверски замучены мятежниками пятьсот национальных гвардейцев и мирных жителей… Тревожные вести шли из других департаментов. В Страсбурге ассигнаты упали почти до половины нарицательной стоимости. В Ньевре народные представители, встретившиеся с жестоким сопротивлением набору, были вынуждены поставить гильотину. В Морбигане мятежники захватили несколько городов, в том числе Рошфор, и комиссары Конвента с трудом локализовали смуту. Не лучше обстояло и на юге. В Лионе открыто готовилась гражданская война: пророялистские элементы закрыли местный клуб, разрушили статую Руссо и сожгли недавно посаженное дерево свободы. В Веле народные представители не смогли получить требуемого количества волонтеров и при этом встретились с вооруженным сопротивлением, в котором участвовало до двух тысяч местных жителей…

– Ну что, – улыбнулся Девиль, – видишь, мы далеко не в самом плохом положении!

– Это не утешает, – вздохнул Сен-Жюст, бросая газеты.

Он все пристальнее всматривался в жизнь края, по которому проезжал. Его тянуло к этой земле, свежей, пахучей, мартовской земле, так жаждавшей посева. В его памяти вдруг вспыхнул другой март, далекий месяц весны его детства… Тогда ему было года три-четыре, и он жил на ферме Морсан, у деда, управлявшего поместьями сеньора Бюа. Какая шла суета тогда: крестьяне готовились к самому важному событию весны. Сортировка семян, пахота, сев – все это оставило впечатление дружной, напористой работы, шумной деятельности большого числа людей… А здесь, в Арденнах? Ведь они с Девилем только что проехали плодородную долину Мааса, дававшую хлеб многим районам страны, и что же? Кругом могильная тишина, лишь каркают голодные вороны. Земли брошены, покинуты людьми. Не видать ни пахарей, ни лошадей, ни орудий труда… Антуан чувствует, как боль подступает к сердцу.

– Здесь еще почище, чем в Ретелуа и Порсьене! – говорит он коллеге.

Но коллега не услышал его: он мирно спал.

Двадцатого они прибыли в Гранпре. Было решено остановиться на несколько дней, чтобы подытожить сделанное. Сняли плохонький номер в гостинице и тут же погрузились в бумаги.

Сен-Жюст трудился с упорством, поражавшим товарища. Он не пошел обедать, довольствуясь куском хлеба, принесенным Девилем из харчевни. Ровно в четыре он встал из-за стола, расправил затекшую спину и подмигнул компаньону.

– Все в порядке, старый дружище. Хотя мы и решили не вмешиваться, одно постановление все-таки будет издано. Сейчас ты напишешь, что я тебе продиктую, а затем отправимся в ратушу. Скажи, на что ты обратил внимание в последние дни, после того, как мы выехали из Мезьера?

Девиль задумался.

– Честно говоря, ни на что. Кругом были бескрайние поля, а я уже порядком выдохся и предпочел дремать.

– То-то и оно. А если бы ты не спал, то увидел бы много важного. Поля-то пустые. В прошлом году здесь прошел враг, и урожай удалось собрать не везде. В результате на семена не осталось даже овса и ячменя. Я неоднократно слышал это от старост и землепашцев.

– Когда же ты успел?

– Пока ты спал. Надеюсь, понятно? Это двойная беда. Двойная потому, что голодать будет и население, и армия.

– Ты прав. Это катастрофа.

– Почти. К счастью, не подвела наблюдательность. Я заметил, что земли дворян-эмигрантов остались нетронутыми, а их амбары полны зерна.

– Ну и?..

– Ну и эти амбары следует открыть; тогда можно будет засеять все земли, в том числе и брошенные эмигрантами. Тогда поместья этих контрреволюционеров дадут нам средства для борьбы с контрреволюцией!

– Да ты, право, гений! – Девиль смотрел на коллегу с искренним восхищением. – Я всегда говорил, что ты на голову выше обычных людей… Но как ты додумался до всего этого?

– Я же сам из крестьян, мне ли не знать их нужды… Но довольно об этом. Сегодня мы напишем постановление и проведем его через администрацию Гранпре, завтра составим послание Конвенту и отправим его вместе с копией постановления. Итак, пиши…

…Да, сегодня впервые за много дней он чувствовал наконец удовлетворение. Он снял с себя вину перед бедняками в постыдном деле 12 февраля: теперь бородатый петиционер и его товарищи могли бы смотреть на него без презрения…

Но судьба редко дарует свою благосклонность на длительный срок. Хорошее настроение Сен-Жюста продолжалось недолго. На следующий день произошли события, радикально изменившие его планы.

Беженцы шли толпами, таща на тележках свой скарб. От них-то комиссары и узнали о поражении 18 марта при Неервиндене. Эпопея генерала Дюмурье заканчивалась полным провалом.

Генерал Дюмурье… Сен-Жюст видел его, когда в октябре 1792 года полководец приехал с фронта как триумфатор и был осыпан сказочными почестями. Жирондисты молились на него. А вот Антуану этот невысокий смуглый человек с мягким взором и вкрадчивой речью тогда не понравился. Не понравился он и Марату, имевшему особый нюх на изменников… Впрочем, о какой измене можно было говорить осенью 1792 года? Тогда Дюмурье, считавшийся спасителем отечества, был в зените славы: под его началом войска Северного фронта овладели Бельгией и оказались на пороге Голландии.

Зимняя кампания была менее успешной. Роялист в душе, Дюмурье уже в то время начал строить свои честолюбивые планы. Поглощенный ими, он переоценил противоречия в Конвенте и не рассчитал свои силы. Уже 1 марта австрийский главнокомандующий герцог Кобургский нанес неожиданное поражение французам в районе Рура. Республиканская армия стала отступать по всему фронту и в короткий срок оказалась вынужденной оставить не только Голландию, но и значительную часть Бельгии.

Неервинден подвел черту. Война стремительно возвратились к рубежам Франции.

Сен-Жюст сразу понял глубину опасности: пограничные крепости, голые и лишенные защитников, не могли препятствовать вторжению. Нужно было срочно бить тревогу там, в Париже, – в Клубе, в Конвенте.

– Нам надо заканчивать, – сказал он Девилю.

– А департамент Эна? – наивно спросил тот.

Сен-Жюст вскипел.

– К черту департамент Эна! К черту тебя вместе с ним! Поспешим в Париж. В Эну же сможешь, коли так желаешь этого, вернуться потом в одиночестве…

6

В столицу прибыли тридцать первого к вечеру.

Сен-Жюст отправил Девиля с документацией в Комитет обороны, сам же помчался к Якобинцам. По дороге встретил кое-кого из своих. Ему рассказали, что столицу давно лихорадит: Париж догадался о кознях Дюмурье в самом начале. Уже 9 марта здесь стало известно о первых поражениях в Голландии. Патриоты разгромили редакции нескольких жирондистских газет. Неподкупный в Конвенте потребовал немедленного отозвания Дюмурье. Пытаясь сгладить положение, Дантон заявил, что «образумит» генерала. Кого уж тут было образумливать!..

В Клубе его встретили восторженно.

Выступив первым, Сен-Жюст обвинил Бернонвиля в измене. Он рассказал о состоянии крепостей, об отсутствии оружия и снаряжения, о продовольственных трудностях и выразил опасение, что Арденны не смогут сдержать натиск врага.

– Если меня не пожелают услышать в Комитете обороны, – заключил он, – и если Комитет не примет срочных мер к спасению отечества, я снова вернусь в угрожаемые районы и сам проведу эти меры!..

Якобинцы устроили овацию Сен-Жюсту.

Робеспьер, опоздавший к началу заседания, крепко обнял друга.

– Ты герой дня, – сказал он, внимательно разглядывая Антуана. – Ты увидел и почувствовал, как любят тебя якобинцы. Но этого мало. Сегодня ты самый популярный депутат Конвента.

– Не выношу, когда надо мной издеваются, – нахмурился Сен-Жюст.

– Завтра ты сам убедишься в этом.

– Какова же причина подобной популярности?

– Все объясняется просто. Копия вашего постановления и сопровождающее письмо прибыли в Конвент 25 марта, когда обсуждались проблемы, связанные с весенним севом. Твои реляции были прочтены, благожелательно обсуждены, и в тот же день появился декрет о принудительном севе на эмигрантских землях. Итак, ты движешь революцию!..

– Еще раз прошу, не издевайся.

– И не думаю. Однако мне пора. Поговорить успеем завтра.

На следующий день Антуан пришел в Манеж задолго до начала заседания. В кулуарах толпились депутаты. Многие, даже незнакомые, приветствовали его, жали руку, улыбались. Появился Робеспьер. Он глянул по сторонам, схватил Сен-Жюста за локоть и оттащил в сторону.

– Ну что, видел? – спросил он. И тут же, не дожидаясь ответа, задал новый вопрос: – Ты знаешь, что здесь будет сегодня?

– Откуда я могу знать?

– Здесь произойдет коррида. Быками будут Дантон и Марат. Пикадорами и эспада – жирондисты. Исход боя, надо надеяться, станет смертельным не для быков.

Сен-Жюст поморщился.

– Неизящно? – рассмеялся Робеспьер. – Не я тому виной. Если бы ты посмотрел, что здесь делалось! Видишь ли, наш Марий [10]10
  Марием в честь римского полководца Гая Мария (ок. 157 – 80 гг. до н. э.) называли Дантона в кругу друзей.


[Закрыть]всегда тяготел к этим «государственным людям», как их величает Марат, к господину Бриссо и компании.

– Я тебе первый сказал об этом.

– Ты действительно говорил об этом, но я знаю здесь больше тебя, поскольку столкнулся с сим фактом еще на заре Законодательного собрания. Так вот, недавно Дантон, бессильный справиться со своим темпераментом, все испортил себе: на одном заседании он заявил, что вместе с Роланом заседала его жена…

– Я был при этом заявлении.

– Значит, помнишь и результат: жирондисты взбеленились. Эти рафинированные господа не могли простить мужлану его грубость, которая, в сущности, не была грубостью. С тех пор они цепляются к нему. Тебе известно, что недавно умерла жена Дантона?

– Не имел счастья знать гражданку Дантон.

– А я знал ее. Это была прекрасная женщина, добрая и домовитая.

– То-то он с Демуленом таскался по грязным притонам Пале-Рояля.

– Не говори так. Она действительно была достойной женой и хозяйкой; я тогда часто бывал у них. Она умерла, когда Дантон был в Бельгии, и жирондисты косвенно виноваты в ее смерти.

– Жирондисты? Каким образом?

– Габриэль Дантон была тяжело больна. Она ежедневно, лежа в постели, просматривала газеты. А эти злодеи – ты ведь знаешь их стиль – в своей прессе поносили Дантона и даже угрожали ему смертью. Это потрясло больную: ее сердце не выдержало… Впрочем, это лишь часть дела. Сейчас они пошли на ловкий трюк. Дискредитированные изменой Дюмурье…

– Постой, разве его измена доказана?

– Прослушай первый доклад на утреннем заседании и все поймешь. Как раз в день твоего прибытия Конвент решил потребовать его к ответу. В ставку посланы военный министр и четыре комиссара…

– Ого! Предатель Бернонвиль будет арестовывать предателя Дюмурье!

– Если Бернонвиль предатель, то он заплатит за это сполна; уверен, ему придется несладко… Но ты перебил меня. Я хотел сказать, что, изобличенные изменой Дюмурье, о мифических победах которого они до последнего дня трещали в своих газетах, теперь, перекладывая с больной головы на здоровую, они пытаются во всем винить Дантона.

– Дантон действительно дружил с Дюмурье. Я видел, как он расшаркивался перед генералом. Дважды наблюдал их рядом в ложе театра.

– Не стану спорить. Но они-то повинны в гораздо большей степени, а Дантон осознал свои ошибки. Мало того. Сейчас он снова с Маратом, от которого открещивался несколько месяцев назад. Итак, наш Марий вдруг почувствовал в себе исполинскую силу и стал крушить их. Они обвинили его в подстрекательстве к беспорядкам, и он потребовал, чтобы богачи жертвовали своими богатствами. Кроме того, он потребовал создания Чрезвычайного трибунала, за который секции и Коммуна ратуют с восьмого марта и который санкюлоты уже величают Революционным трибуналом.

– И что же?

– Конвент, несмотря на бешеное сопротивление жирондистов, в тот же день десятого марта декретировал предложение Дантона.

– Это здорово. Это нож им в спину.

– Верно. Но это только начало. Я полагаю, главное произойдет сегодня. Однако мы заговорились: слышишь звонок председателя?..

И правда, зал был полон, все сидели на своих местах, и председатель только что поставил колокольчик на бюро.

Один из секретарей читал отчет троих депутатов, побывавших на главной квартире Дюмурье.

«Спаситель Франции» совершенно распоясался. Он не находил нужным скрывать свои планы, рассчитывая завлечь собеседников в свою авантюру. «Я, – кричал он, – спасу Францию вопреки Конвенту, и пусть меня величают Цезарем, Кромвелем или Монком… Конвент! Да ведь это сборище семисот сорока пяти тиранов! Я смеюсь над их декретами…» Он признавался, что намерен идти на Париж и разогнать Конвент. «Ваши якобинцы, – сказал он напоследок, – могли бы прославиться и снять с себя свои преступления. Пусть заслонят своими телами королевскую семью, поднимут в Париже восстание… Я же тем временем двинусь с армией и провозглашу короля…»

Всем стало ясно, что военный министр и комиссары посланы зря [11]11
  Дюмурье арестовал их 2 апреля и выдал неприятелю, сам же после неудачной попытки поднять войска бежал 5 апреля к австрийцам.


[Закрыть]…

Но вот на трибуне Лacypc, один из яростных лидеров Жиронды.

– Дюмурье замыслил контрреволюцию, – говорит он. – Можно ли верить, что у него нет сообщников?

Оратор их выявляет. Разве ближайшим другом мятежника не был Дантон? Разве не он защищал заподозренного генерала и пытался смягчить значение его «ошибок»? Разве не он вместе с Делакруа, бахвалясь своим патриотизмом, подыгрывал Дюмурье в его попытках унизить Конвент?

Лacypc поднимает правую руку и дает клятву, что всякий попытавшийся стать королем или диктатором будет наказан смертью. Он предлагает депутатам повторить его клятву, и депутаты послушно проделывают это: никто не хочет быть заподозренным в скрытом роялизме.

– Хитер, мерзавец, – шепчет Робеспьер.

Бирото спешит уточнить намек Лacypca. Он заявляет, что сам слышал, как друг Дантона Фабр предлагал его в короли…

Страшное обвинение! Отовсюду слышатся ропот и крики гнева.

– Это подлость! – не выдерживает Дантон. – Короля-то ведь стремились спасти вы, а преступления свои хотите навалить на нас!

Умеренный Дельма предлагает передать вопрос в специальную комиссию. Ловкий ход: Дантон сразу попадает в положение обвиняемого!

Нет, этого он не допустит. Раскидывая всех на своем пути, титан мчится к трибуне.

Жиронда не желает давать ему слова: пусть оправдывается перед комиссией! Но тут вскакивают монтаньяры. С Горы несутся крики:

– Не робей, Дантон! Покажи им!

Дантон на трибуне. Он поднимает свое выразительное лицо к верхним рядам амфитеатра.

– Прежде всего я должен воздать должное вам, граждане, сидящие на этой Горе: вы видели лучше, чем я. Вы обвиняли меня в слабости и были правы, признаю это перед лицом Франции!..

– Ну, каково? – спрашивает Робеспьер, удовлетворенно потирая руки. – Вот это ход, не правда ли?

Откровенность Дантона подкупает. Симпатии большинства на его стороне. И, видя это, трибун начинает контратаку.

– Кто здесь обвинители? – грохочет он. – Да это те же, кто всяческими вероломствами и ухищрениями пытались спасти тирана!

Это удар. Они ждали его, но что же можно ему противопоставить?

На скамьях Жиронды растерянность.

Монтаньяры снова поднимаются. Они горячо аплодируют. И тут к низкому голосу Дантона вдруг присоединяется высокий голос, вступающий в перекличку с оратором. Это Марат. Он горяч и нетерпелив. Забыл ли Дантон чье имя – Марат подсказывает его, не привел характерную деталь – Марат торопится ее привести.

Дантон упоминает о патриотах, павших вследствие козней жирондистов.

– Лепельтье, [12]12
  Депутат Конвента Мишель Лепельтье был убит фанатиком-роялистом 20 января 1793 года за то, что подал вотум за казнь короля.


[Закрыть]– подсказывает Марат, – Мишель Лепельтье!

Дантон говорит об их переписке с Дюмурье.

– Есть письма Жансонне! – уточняет Марат.

Дантон говорит об интригах жирондистов.

– А их интимные ужины? – напоминает Марат.

– Они устраивали тайные ужины с Дюмурье! – подхватывает Дантон.

– Ласурс, Ласурс принимал в них участие! – восклицает Марат, потрясая кулаком. – О, я изобличу этих заговорщиков!..

– Он шпорит Дантона, словно всадник коня, – улыбнулся Робеспьер.

– Да, – ответил Сен-Жюст, – похоже, быки превращаются в матадоров.

Между тем оратор подходит к выводам. Он снова обращается к Горе:

– Хотите услышать слова, которые будут ответом на все?

– Да, да, требуем этого! – кричат монтаньяры.

– Великолепно. Тогда слушайте! Я думаю, что больше нет ни мира, ни перемирия между патриотами-монтаньярами, настаивавшими на смерти тирана, и негодяями, которые хотели его спасти, чем опозорили нас перед всей Францией!

– Вот он и добрался до сути дела, – заметил Неподкупный.

Аплодисменты сотрясают своды зала. Монтаньяры стоя кричат:

– Мы спасем отечество!

Слышен голос Марата:

– Да, мы спасем отечество, мы будем поражать изменников, где бы они ни окопались: среди депутатов, министров, генералов. Будем же всюду поражать изменников!..

Это заседание имело весьма важные последствия.

4 апреля Конвент принял на себя управление армиями и послал на фронт восемь комиссаров с широкими полномочиями; они были обязаны подготовить крепости к обороне и установить контроль над генералами. Бернонвиль на посту военного министра был заменен Бушоттом, человеком трудолюбивым и преданным революции. Потом принялись за жирондистский Комитет обороны. Комитет давно вызывал упреки; состоявший из 25 членов, он носил характер совещательного учреждения: в нем много говорили, но мало делали. 5 апреля начались прения по вопросу его реорганизации. Жирондисты отчаянно сопротивлялись и снова кричали о «диктатуре». Тогда Марат бросил фразу, ставшую крылатой:

– Свободу должно насаждать силой; настал момент, когда деспотизм свободы сметет с лица земли деспотизм королей!..

6 апреля Конвент издал декрет о замене Комитета обороны Комитетом общественного спасения. Он состоял из девяти членов, избираемых Конвентом и переизбираемых ежемесячно. Совещания его были тайными. Он наблюдал за администрацией и контролировал министров; на плечи его ложилась и оборона страны. В состав его вошли Дантон, близкие к нему монтаньяры Делакруа и Барер, а также шесть представителей «болота». Это было страшное поражение Жиронды.

– Теперь народ добьет ее, – сказал Робеспьер. – Впрочем, сейчас мы должны показать Франции, что кипящая в Конвенте борьба – не борьба страстей, а борьба идей: самое время заняться будущей конституцией.