Текст книги "Черный передел. Книга II"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

– Словом, я всюду буду чувствовать вашу тяжелую руку?

– Несомненно. Еще Вильям Блейк писал о нас: «Но вижу я, поднялся змей меж двух колонн ее витых. И двери тяжестью своей сорвал он с петель золотых».

– Что ж, мы прекрасно поняли друг друга. – Гороховский встал. – До встречи!..

* * *

Алексей Русич и нынешний начальник ОТК Пантюхин распрощались довольно мирно. Пантюхин давно тяготился высокой должностью, извлекая из нее малую выгоду – регулярно принимал бутылки от бракоделов. Не раз клял в душе Петра Кирыча: «На кой ляд подвел его под монастырь?» Пантюхин то и дело попадал впросак, не подозревая, что его заместитель, молодой карьерист Губин, нарочно «подставлял» начальника, пропуская партии бракованной продукции, акты-то были загодя подписаны Пантюхиным.

На прощание Пантюхин извлек из сейфа бутылку армянского коньяка, наполнил две жестяные кружки.

– Давай хлестанем за то, чтобы я никогда в жизни больше таким дерьмом, как ОТК, не занимался! – И, не дожидаясь Русича, стал жадно пить обжигающую жидкость. Закусив бананом, пояснил деловито: «Коньяк, брат, огурцами не заедают».

Свою кружку Русич отодвинул.

– Эх, зима-лето, зима-лето – и срока нету! – почти пропел Пантюхин. – Кончилась катушечка. – Сощурил и без того заплывшие глаза. – Поставь свечку святому человеку Кирычу.

– Ему-то за что? – удивился Русич.

– Свечку ему поставь. – Пантюхин склонился к плечу Русича, обдав его крепчайшим спиртным запахом. – Под секретом скажу, по-дружески, по-корешански. Было у шефа желание сгноить тебя в зоне. Сам знаешь, это просто делается: тебя задирают, ты отвечаешь и… новый срок.

– Понимаю, не дурак. И свечку поставлю, – загадочно заулыбался Русич. Едва не сорвалась с губ фраза о том, что поставит не одну свечку: за упокой души Щелочихина.

– Я, кореш, маленький человек, фраерок в большой колоде, шестерка, а более тебе знать не следует. Есть у «воров в законе» так называемый «общак» – касса взаимопомощи, она завсегда подсобит. Устроят меня на хлебную должностишку, а тут… едва не пропал со скуки… промеры, контроль, акты, партии брака. Пантюхин чужую волю выполнял. – С удовольствием сказал о себе в третьем лице. – А тебе ОТК по душе, вот и кантуйся. Покедова! – Пантюхин встал, оглядел тесный кабинетик. – Вроде ничего не забыл, окромя пустопорожней винной посуды, уборщица нехай сдаст. Покедова, правдолюб. И на будущее раскинь мозгой, как проживать далее. – Надвинул кепку на лоб.

– Погоди, Пантюха, останься на минутку, – Русич придержал его за полу пиджака. – Сядь. – Ему так много нужно было выяснить у этого типа, который, без сомнения, является особо доверенным лицом у нынешнего первого секретаря обкома партии Петра Кирыча Щелочихина. Неужто и поныне «губернатор» продолжает использовать в своих тайных делишках этого субъекта? Русич готов был положить голову на спор: за этим неравным «браком» кроется нечто страшное, далеко уходящее в прошлое, от которого ни тому, ни другому не откреститься вовек. А рука у Кирыча поистине длинная и, как говорят, «мохнатая», если власть его дотянулась аж до воркутинской «девятки», заставила пересмотреть его дело. «Эх, был бы я независимым сыщиком, – подумал Русич, – копнул бы этого вождя. Уверен, вынырнуло бы такое…»

– Ну, что еще выдашь на-гора, правдолюб? – остановился у дверей Пантюхин. – Может, в морду дать хочешь на прощание, а?

– Не говори глупостей, – отмахнулся Русич, поманил Пантюхина. – Негоже как-то получается, ты выпил за мое возвращение, за свой уход, а я даже не успел пригубить. – Он взял кружку Пантюхина, разлил коньяк на две порции, придвинул недавнему хозяину кабинета. – Не пропадать же «солнечному напитку».

– Христиане, я слыхал, впрямь так не поступают! – с удовольствием согласился Пантюхин, возвратился на свое место, машинально смахнул с табуретки воображаемую пыль. – А за что выпьем? Без тоста не принимает душа.

– Ладно. Грузин Шалико не ночевал дома. На следующее утро жена Шалико получает двести телеграмм: «Шалико ночевал у меня». Так выпьем за мужскую дружбу!

– Поехали!

Пожалуй, эта порция была для Пантюхина лишней. Он сразу затяжелел, замотал башкой, шрам на щеке, обычно бледный, забагровел.

– Перебрал, видать! Пожалуй, до дома не догребу. Зови таксуху!

– Машину вызовем, а пока… Посиди со мной, потолкуем, остынь. Я тебя до дома довезу лично, обещаю! – Русич притворился тоже «перебравшим». Он понял, что Пантюхин чего-то вдруг испугался. Как бы там ни было, но теперь можно было исподволь, осторожно начинать «главный» разговор. Слишком удобный случай выпал. За глаза люди о Пантюхе такое толковали… Будто бы он и сына Русича Игоря засадил.

– Ты, кореш, того… – погрозил толстым пальцем Пантюхин и глянул на Русича протрезвевшим на мгновение взглядом. – Шефу нашему не капни про коньяк да про наше толковище. Было да сплыло.

– Боишься Петра Кирыча? А чего он тебе? В партии не состоишь. – Алексей кинул пробный камень.

– В партии? – покосился на Русича Пантюхин. – Наша, брат, партия, э, тебе не уразуметь, умишком не вышел. Партия ваша хоть и зовет себя умом и совестью эпохи, но… Вот стало тебе худо, кто подсобил? А у нас…

– Я давно Петра Кирыча не видел, – соврал на всякий случай Русич, – о чем с ним говорить? Большое начальство бывших сослуживцев напрочь забывает. Сам-то тоже Петра Кирыча не встречаешь?

Пантюхин ответил не сразу. Долго соображал, чесал в затылке, даже приподнялся, обводя нетрезвыми глазами запыленные полки с папками – бумажное царство. Наконец поманил к себе Русича, горячо задышал.

– Зачем про Кирыча выспрашиваешь, а? Не записался ли в сексоты? Зазря это. Учти, Русич, у нас, у людей, всюду свои, даже в сортире, в киношке, в ГБ – везде. Коли что не так… Раскусим, как гнилой орех. Раз тебе подфартило, в другой раз не отканаешься.

– О чем ты подумал, – попытался успокоить Пантюхина Алексей. У самого сердце готово было выскочить из груди: напал, напал на след! След, правда, тонкий, как на льду, но… Существует нечто выше, чем КПСС, чем госбезопасность. Уголовное братство? Это только в криминальных романах бывает. Что же еще? Скорей всего это – мафия! На мгновение мелькнула мысль. – Опять ищешь приключений на свою голову? – Ладно, – резко дал задний ход, – без умысла спрашиваю.

– Сыночка своего не забыл еще? – неожиданно спросил Пантюхин. – Как я переживал, когда их замели! – Пантюхин вытер глаза рукавом. – Толковал молодняку, не лезьте в «Лигму», там менты, а Игорь… Упрямый! Козел!

– Вот Игорь вернется из зоны, все и просветит! – с угрозой произнес Русич, заметив, как дернулся щекой Пантюхин.

– Про Игорька спрашивай, – мотнул башкой Пантюхин, – а Петра Кирыча не трожь, орешек не по твоим гнилым зубам, правдолюб!

– Зубы у меня, смотри, как у тигра! – Русич попытался отвлечь Пантюхина от главной мысли. – Ты меня не опасайся, мы ведь с тобой одни университеты проходили, на нарах, на лесоповале.

– Э, нетушки! – погрозил пальцем Пантюхин. – Гусь свинье не товарищ! Мне тюрьма мать родна, а тебе, мужику, мачеха! Я по одним верхним статьям шел, а ты по ослиному говну привлекался.

– По ослиному, так по ослиному! – добродушно согласился Русич. Он был доволен: Пантюхин постепенно раскрывался, туго, со скрипом, но все же появилась ниточка. В преступном мире он, несомненно, ходил «в авторитетах», кемарил на верхних нарах, возле окна. Но почему все-таки приблизил его к себе Петр Кирыч, за какие заслуги? На чем они сошлись? – Это не давало покоя Алексею.

– Однако я пойду! – вновь попытался подняться Пантюхин. – У меня сосед злой, как поздно возвращаюсь, он… – Снова прикусил губу. – Все, все!

– Последний вопрос и… по домам! – Русич качнулся в сторону собеседника.

– Валяй, да побыстрей!

– Скажи, кореш, за что ты наколол меня острой заточкой в темном подъезде? Чем я тебе, гаду ползучему, насолил, а? Вроде бы мы куски не делили. Тайна умрет между нами, но я хочу знать, какая тварь приказала проучить меня.

– Ну, ты даешь, правдолюб! Совсем рехнулся! – Пантюхин хоть и был сильно пьян, но напрягся. – На кой хрен ты мне сдался? Волей клянусь, не трогал я тебя ни напильником, ни финарем. Не тро-гал! – Пантюхин отвернулся, будто ему стало противно смотреть на рожу этого правдолюба. – Живи, кореш, спокойно… покудова.

– Э, нет, спокойно жить меня не учили! – Алексей рывком смахнул на пол кружки, схватил Пантюхина за грудки, сильно встряхнул. – Хватит играть в кошки-мышки, давай потолкуем начистоту. Говори правду, если жить хочешь, мне терять нечего! – На Русича и впрямь накатила безудержная ярость, с силой сжал горло Пантюхина. – Все выкладывай, крути на полную катушку, иначе за все на тебе, паскуда, отыграюсь. Придушу и пойду в зону с чистой совестью.

– Пусти, пусти, говорю, фраер поганый! – прохрипел Пантюхин, его волосатая рука стала лихорадочно шарить по столу, ища либо точку опоры, либо тяжелый предмет. – Опять беду кличешь на дурную башку, баран недорезанный? – Пантюхин изогнулся, попытался вывернуться, однако Русич был трезвее, да и посильней, «накачался» на лесоповале. За годы пребывания в заключении он досконально изучил психологию таких «паханов», как Пантюхин: «Молодец против овец, а против молодца сам овца».

– Чего надо, требуй! Рыжики? Баксы? Все дам! Дыхалку-то не дави, не казенная!

– Денег твоих поганых мне не нужно. Про Петра Кирыча колись, ну! Я многое знаю, нужно подтверждение. Слово даю, он никогда не узнает про наше сегодняшнее «толковище». – Русич развернул Пантюхина, придавил пах коленкой. – Колись! Времени у меня мало!

– Ногу! Ногу-то не ломай! Подлюка! – застонал Пантюхин, лицо его скривилось от боли, уродливые красные пятна выступили на горле. – Новый срок получишь, змей! Одумайся!

– Ты одумайся! Будешь говорить? – Русич усилил нажим, сам почти потерял способность рассуждать.

– Ну, спрашивай, что надо, тварь? Могилу себе копаешь! Учти, жить тебе осталось часы. – Пантюхин ворочался, исходил потом, а тут еще завонял, как хорек, с испуга: этот психованный вгорячах может и придушить. Только житуха наметилась.

– Что ж, тогда поговорим. Но… без фокусов! – предупредил Русич. – Чуть что и… ты меня знаешь, подонок. – Резко отпустил правую руку, ловко подсек коленку, как учили урки в северной зоне. Пантюхин, как подкошенный, рухнул на пол. – Вставай, вставай, а то простудишься!

Пантюхин, кряхтя, поднялся, держась за правый бок, зло позыркал по сторонам: нет ли чего тяжелого поблизости, врезал бы психу по черепку.

– Для начала хочу предупредить, подставишь меня или соврешь, я про тебя Петру Кирычу такое надышу, что… – взглянул в побледневшее лицо Пантюхина.

– А чо, чо ты про меня шефу нарисуешь? Я служил ему верой и правдой, а ты… зря он тебя пожалел, гада. Зря!

– Кирычу все опишу: как завалил ты ОТК, как нагло брал взятки за пропуск бракованной продукции, как за казенный счет дом Машке-любовнице построил в Селках, как благодетеля своего заложил черту.

– Ты… про писателя? – ужаснулся Пантюхин. – Откуда знаешь?

Русич ни сном, ни духом не ведал ни про какого «писателя», но мгновенно запомнил «промашку» Пантюхи.

– Копию прокурору отнесу. Если начистоту, то милиция на тебя давно папочку завела, по которой светит тебе, друг ситный, за хищения в особо крупных размерах «червонец». Да и Кирыча за собой потянешь.

– Чего брешешь про папочку? – нашел силы спросить Пантюхин. – Где видел?

– В руках держал, – продолжал фантазировать Русич, дивясь самому себе. – Бумажки там в двух экземплярах. Один в милиции, а второй… тебе до него не дотянуться.

– Ведь в зоне был, когда же успел накопать? Или у тебя тут подельщики? – Пантюхин все принял за чистую монету. – Давай попробуем столковаться: я нарисую, что вспомню, а ты… – Пантюхин все-таки вывернулся из рук Русича, с трудом овладел собой, но с каким наслаждением он убил бы этого дурака, будь что под рукой. – А ты папочку с бумажками мне взамен притартаешь. Договорились?

– По рукам! Итак, кто ты сам в цепочке у Петра Кирыча?

– Я же сказал, «шестерка», самая обыкновенная.

– И много у него таких?..

– Кто считал, думаю, тысяча.

– Все в Старососненске?

– Слушай, правдолюб, это же форменный допрос? Может, ты в легавые записался? – Пантюхин быстро приходил в себя, хмель вылетал из головы. – Ну все, ставим точку. Папочку притартаешь, и тогда договорим.

– Сбавь обороты, – Русич запоздало понял, в какие дебри завела его собственная буйная фантазия, – пока потолкуем без папочки, ты ее еще не заслужил. Запомни еще вот что: если со мной что-нибудь случайно произойдет, ты на эти штучки мастер, верные люди сразу передают все дела в прокуратуру Союза.

– На понт берешь? – Пантюхин потер горло, трудно было дышать. – Не боись, живи!

– На этом пока и кончим. – Алексею хотелось побыстрей завершить опасную игру, которую сам и затеял.

– Ну, будь! – Пантюхин покачал головой, поковылял к двери, приостановился, видимо, хотел что-то сказать, потом передумал, махнул рукой…

Заперев за Пантюхиным дверь на задвижку, Русич посидел немного в глубокой задумчивости, встал, машинально прибрал со стола остатки «пиршества», бросил в корзину бутылку, собрал копии актов, снова сел, пытаясь осмыслить «душещипательный» разговор. Своими непродуманными действиями он сильно осложнил свою жизнь, зато многое понял: Петр Кирыч Щелочихин, как он и предполагал, явно «крестный отец» некой обширной мафии, чьи интересы простираются, видимо, намного дальше Старососненска. Скопировал образ сицилийских вождей «Коза ностры». Он многолик: коварный, сердечный, всемогущий и жестокий. Как здорово подсобил и ему, высвободил из мест заключения, даже с работой помог. А он? Как глупо пытаться вывести эту крупную рыбу на чистую воду. Что же делать? КГБ, милиция, прокуратура наверняка знают о Щелочихине побольше его, но помалкивают, не желают связываться, себе дороже станет. Хотя… Русич вспомнил капитана Андрейченко, с которым они в свое время пытались разобраться с покушением на него. Обязательно нужно ему обо всем рассказать. А что, если и он за эти годы, как говорят, скурвился? Алексею стало жарко. Вполне возможно. Круговая порука – это их щит. Ему вспомнилось, как давным-давно на даче у Кирыча, когда он, Русич, еще не ходил во врагах Щелочихина, тот хвалился под пьяную руку: мол, у нас все схвачено, разоткровенничался, стал вслух перечислять тюрьмы, лагеря, «пересылки» от Владикавказа до Сахалина, где у него вечные кровники-должники. В то время Русич не придал значения полупьяной похвальбе, а сейчас… Сейчас все вставало на свои места.

Как часто бывало с Алексеем Русичем, раскаяние в свершенном пришло вскоре после содеянного. Он закрыл лицо руками: «Почему я всегда оказываюсь в виноватых? Почему? Неужто человек, желающий просто жить по правде, в нашей стране обречен. За какие тяжкие грехи наша Россия несет крест из века в век? Неужто мы, русские, хуже прочих? По чьей это воле великой и богатой страной правят преступники, самозванцы, авантюристы? Да, он понимает, что не все хорошо было и прежде, во времена Леонида Ильича. Правдолюбов и тогда жестоко преследовали, отправляли в „психушки“, вынуждали покидать Родину, но… народ-то почему страдает?

…Тяжкие раздумья Русича прервал телефонный звонок внутренней связи. Это было весьма кстати, ибо в голову Алексея впервые закралась страшная мысль о самоубийстве. Оказывается, не только он еще находился на службе.

– Вас ждет директор! Немедленно!

Захватив акты последних проверок, докладную начальника сборочного цеха, Русич направился в заводоуправление, не переставая думать о своем, наболевшем.

Нина Александровна Жигульская с момента его освобождения из лагеря и возвращения на «Пневматику» вела себя с ним очень ровно, ни единым словом, ни жестом не напоминала об их однажды случившихся близких отношениях. Однако на сей раз от Русича не укрылась мимолетная растерянность при его появлении в кабинете.

– Садитесь, Алексей! – Посмотрела прямо в глаза. – Как здоровье?

– Нормальное.

– Дела у Пантюхина приняли?

– Формально, да. Должен сразу сказать, Нина Александровна, дела в ОТК запущены, как сие ни прискорбно. Акты – филькина грамота, написаны одной рукой.

– Знаю, все знаю, – мягко остановила его Нина Александровна. – Пантюхин не был моим протеже. – Подняла зеленоватые глаза на Русича, как бы спрашивая, все ли он понял. – Врубайтесь, Алексей, с ходу в дело. Составьте план оргтехмероприятий, наметьте сроки, подберите стоящие кадры, все отдаю в ваши умелые руки.

– Заслуживаю ли я вашего доверия? Или это опять чье-то протеже? – С каким бы удовольствием вырвал Русич из собственной груди дух противоречия: думает одно, доброе, нежное, а говорит другое, колючее, ехидное.

– Вы мой протеже! За вас боролась все эти годы. – Нина не хотела говорить об этом, фраза вырвалась помимо воли. – В ваше распоряжение поступают шесть военпредов, от капитана до полковника, задействуйте военных в полную силу. Договорились? – Она снова ожгла Русича своим колдовским взглядом.

– Я все понял, Нина Александровна, разрешите идти?

– По глазам вижу: осталась недоговоренность, а таковой быть между нами не должно.

– Нина Александровна, я не жалуюсь, но хотел бы вас предупредить как своего руководителя: возможно, что ваш покорный слуга не сможет долго выполнять возложенные обязанности.

– Подыщете лучшее место?

– На кладбище! – вырвалось у Русича.

– Алексей! Что стряслось, выкладывайте, меня провести трудно. Я жду.

– Пантюхин… У нас нежданно-негаданно вышел крутой разговор, но не личного плана, это имеет отношение к Петру Кирычу, и скорей всего со мной постараются разделаться. Вас это, конечно, не касается, но я счел своим долгом…

На внутреннем коммутаторе прямо посредине белой панели ярко вспыхнула красная лампочка. Нина Александровна жестом остановила Русича, утопила тонким указательным пальцем красный квадратик.

– Слушаю!

– Товарищ директор! – Русич услышал необычайно взволнованный голос секретаря. – К вам делегация, много людей.

– Откуда они взялись на заводе?

– Наши рабочие. Из термического, сборочного, железнодорожного цехов и еще какие-то люди, прежде их не видела, явно пришлые. Говорят, что из стачкома.

– У меня имеются приемные часы! – жестко отчеканила Нина Александровна. – Объясните людям, скажите: директор занят. Все!

– Нина Александровна, – секретарь понизила голос до шепота, обычную самоуверенность ее будто ветром сдуло, – это не просто вторая смена, люди возбуждены, я боюсь. Примите их, пожалуйста.

– Что с вами делать, ладно, пусть заходят, я их быстро выпровожу. – Полуобернулась к Русичу. – Так и живем. И у нас, кажись, свои смутьяны появились. А вы, Алексей, останьтесь.

– Из меня плохой помощник, могу только напортить, но… послушать любопытно, до чего вы тут докатились. – Он откинулся на спинку стула, напустив на себя безразличный вид, дескать, объясняйтесь, а я послушаю – зритель в бесплатном театре.

Обе створки тяжелых дубовых дверей директорского кабинета распахнулись почти одновременно, и все пространство мгновенно заполнили люди в касках, войлочных куртках, в рабочих бахилах, с лицами, перепачканными сажей. Нина Александровна больше не улыбалась, не могла понять рабочих, ведь до последнего дня их «Пневматика» была в лучшем положении, чем все остальные предприятия города – не только не села на мель, наоборот, получила долгожданный заказ, редкость по сегодняшним временам. Чем еще недовольны? Многие заводы наполовину сократили производство; иные обанкротились, их изделия никто не покупает; на других люди вынуждены уходить в неоплачиваемые отпуска.

Нина Александровна тряхнула головой, будто отгоняя посторонние мысли, подняла руку, требуя тишины:

– Тихо! Вы забыли, что пришли в кабинет директора, а не в пивнушку! Кончай базарить! – рубанула ребром ладони по воздуху. – Ну-ка, вспомните, кто из вас раньше, при Петре Кирыче, бывал в этом кабинете? Молчите? При нем вы ходили, низко опустив голову, а теперь… Свобода! Ори, рви! Выкладывайте, что случилось? По какому поводу сбор? Знаете, блатные в тюрьме всегда сильны скопом, а поодиночке…

– Погодь, погодь, – вперед выступил парень в войлочной шляпе с помятым лицом, – а ты откуда про тюрягу знаешь? – Парень навис над директорским столом, обдавая сивушным дыханием.

– Для начала давай познакомимся! – Нина Александровна строго глянула на парня. – Фамилия, цех, кем работаешь?

– А на что это? – несколько опешил парень, оглянулся на сотоварищей, которые ожидали, как дальше будут развиваться события.

– Ты уволен! Доложишь начальнику цеха!

– Это за какие грехи? – Парень сорвался на крик: – И эта баба давит рабочий класс! Зажрались тут. Уволен, ишь ты! А за что?

– За пьянку в рабочее время.

– Вот ты спрашивал про тюрьму, – не выдержал Русич, вышел на ярко освещенную середину кабинета, словно разрезал толпу надвое, – я могу ответить, как живут в зонах. Одни, самые отъявленные негодяи, как и на воле, жируют, а другие… Попавшие по навету сидят на полпайке.

– Э, братцы, да это же Алексей Борисыч! Русич это! – обрадованно произнес усатый мастеровой. – Возвернулся? С прибытием вас! – первым протянул руку инженеру.

– И правда Русич! – Кадровые рабочие, если и не знали лично Алексея, то были наслышаны о его бедах.

– Так, господа-товарищи! – вновь взяла в свои руки нить разговора Нина Александровна, быстрым взглядом поблагодарив Русича за поддержку. – Я слушаю, за чем дело стало?

– Бастовать надумали, товарищ директор! – подал голос все тот же парень. – Меня уполномочили заявить. – Он больше не напирал на стол, а разом обмяк, и голос сделался виноватым. – Как за границей, за свои права! Хватит терпеть!

– Молодцы! – вновь сказал Русич. – Объявляйте стачку! И по домам! Рассказывайте детишкам сказки. Нынче по домам уже без работы сотни тысяч сидят. Отдыхай, братва!

– Не в отдыхе дело, Алексей Борисович, – тронул Русича за рукав усатый мастеровой, что первым узнал его, – раньше, при Щелочихине, по правде сказать, страшновато было, но каждый месяц премии отваливали, тринадцатую зарплату, путевки разные, товары привозили, а теперь вкалываем, вкалываем, вроде тысячи получаем, а на них что купишь? Объяснить бы надобно. А про забастовку это мы так, для припугу.

Кто-то из рабочих, не спросив разрешения хозяина кабинета, закурил, кто-то сочно выматерился, кто-то с досады плюнул на ковровую дорожку.

– Петра Кирыча хвалите, – вышла из-за стола Нина Александровна, – да, жили вы тогда – не тужили, но времена изменились. – Она старалась найти наиболее верный тон, но чувствовала, это плохо удавалось, слишком разнородной была толпа. – А почему мы хорошо жили при Петре Кирыче? Он имел руку в столице, получал неограниченный кредит в министерстве, платил вам, бывало, за одно присутствие на смене, вы гнали брак и… получали премии. Я вынуждена платить только за добросовестную работу. Будете хорошо работать, вернется и высокая зарплата. Да вы присаживайтесь, коль пришли, потолкуем по душам, как вместе выбираться из ямы, – невесело пошутила.

Люди сидели на стульях, на полу, у стен. Шумели, нервничали, срывались на крик. Их можно было понять: поломали привычный сызмальства ритм жизни, когда можно было пойти пожаловаться в партком, в завком, попросить материальную помощь, получить деньги не по стажу или расценкам, а по усмотрению мастера или бригадира. Платили за всевозможные коэффициенты, за новую технику, за план и соцобязательства. Нынче все полетело в тартарары. Старики вспоминали, что раньше, после революции, зарплату выдавали чугунными сковородками; их на рынке меняли на хлеб и картошку. А как сейчас жить? Деньги, даже если они и есть в кармане, ничего не значат: полки магазинов пусты. С утра до вечера в Москве заседали, лик Горбачева, казалось, не исчезал с экранов телевизоров. Вся страна пришла в движение, проснулась, все чего-то требовали, грозили друг другу страшными карами. Понятно, что народ тоже недоумевал: «На кой черт эта перестройка, если жрать нечего?»

Неожиданно для всех в кабинет вошли девушки из буфета в белых фартучках и накрахмаленных наколках, внесли на подносах бутерброды с сыром, белые булочки, водку и пиво в бутылках.

– Эва! – обрадованно крякнул кто-то. – Манна небесная! Живем, братцы!

– Время позднее, заговорились мы, подкрепляйтесь, товарищи! – разулыбалась Нина Александровна.

До чего же отходчив душой русский человек: чуток ослабили вожжи, пошли навстречу, отогрели теплым словцом, наобещали сто верст до небес и все лесом да болотами, налили стопку и… быстро пропала злость, растаяли обиды, смирился норов, и стал люд вновь доверчив, готов идти, куда прикажут. А тут еще эта директриса, будто гипнотизер, околдовала людей простыми и ясными словами, человеческим отношением, рассказала о неиссякаемой казне Петра Кирыча, о том, что, отдавая деньги «Пневматике», министерские тузы отбирали их у тех заводов, которые эти деньги заработали. Разъяснила она и про истоки свободы. Прежде-то за одно слово «забастовка» людей ссылали на Колыму, нынче стало даже как-то не модно не бастовать.

Работяги чинно выпили, дивясь про себя эдакому чудо-случаю: раньше людей гнали в три шеи за один только запах, а тут… Осторожно брали с подносов бутерброды, уж больно тонки были кусочки хлеба и сыра. И вскоре «забастовщики» стали прощаться за руку с директором, с Русичем…

Опасный инцидент был исчерпан. Стачка не состоялась, и можно было надеяться, что отныне эта встреча у директора войдет в устную летопись «Пневматики». Едва за последним «бунтовщиком» закрылась дверь, Нина Александровна почувствовала, как сильно устала, невольно опустилась в кресло, прикрыла глаза, мысленно благодаря судьбу, что сегодня, в минуту испытаний, рядом оказался Алексей.

Звонок по правительственной связи, так называемой «вертушке», всегда можно было отличить от обычных телефонных звонков. Нина Александровна невольно стиснула зубы, нахмурилась. Она догадалась, кто именно может звонить в такое время. Видимо, Русич тоже догадался, но не ушел, наоборот, вжался в кресло.

– Почему не берете трубку?

– Хорошо, – покорно согласилась Нина, взяла телефонную трубку. – Директор завода у аппарата!

– Нина, добрый вечер! А говорят, что нельзя верить интуиции. Дай, думаю, звякну. И точно, попал. Почему не дома? – Голос Петра Кирыча, самоуверенный, властный, чуточку вальяжный, заставил Русича вздрогнуть.

– Задержалась немного. У меня тут рабочий класс проявлял недовольство, едва не началась забастовка.

– Н-да, забастовки нам еще только не хватало. Это такая зараза, как цепная реакция: в одном месте начнется, и пошло-поехало. И как же ты выкрутилась?

– Нашла общий язык.

– Может, вызвать зачинщиков в органы? Пусть проведут профилактику.

– Умоляю не делать этого! – испугалась Нина Александровна. Не хватало, чтобы в коллективе узнали, какая она двурушница. – Мне очень помог Алексей Борисович.

– Русич? Он там?

– Рядом.

– В какой, извините, роли?

– В какой роли? Начальника ОТК. Спасибо вам, у меня был шалтай-болтай на контроле, теперь – хозяин.

– Нина, очень прошу, не превышай его полномочий. Ты меня, надеюсь, поняла?

– Я догадливая, только не люблю, когда дают советы по телефону.

– Критику принимаю. Заеду за тобой через двадцать минут. Причепурись, никуда ни шагу с завода.

Нина Александровна начала было отнекиваться, но Петр Кирыч и слышать ничего не желал, положил трубку. А когда подняла голову, Русича в кабинете уже не было…

* * *

1989 год. Грозный. Всесоюзная колония строгого режима

Это зимнее утро не предвещало никаких осложнений в лагере. Все шло по жесткому расписанию. Заключенные позавтракали, потянулись на плац для развода – предстояло получить на ряды на «лагерные уроки».

В это же самое время, а именно в семь часов тридцать минут утра, три вольнонаемных женщины явились на работу, войдя через служебный ход. Открыли медпункт. Двое стали раздеваться, третья медсестра вышла в подсобку за лекарствами. Весело болтали, вспоминая выходной день. И, естественно, не могли предположить, что случится с ними через считанные минуты. Откуда было им знать, что четверо особо опасных зеков во главе с Игорем Русичем, прозванным Длинным Джоном, проникли в раздевалку, отрезав путь к отступлению.

– Валя, тебе не кажется, что в раздевалке кто-то есть? – насторожилась Аня Судакова.

– Вечно тебе мерещится! – отмахнулась самая старшая и опытная Валентина Полухина. Навидалась в колониях всякого, но успокоить подругу не успела, дверь распахнулась, и… женщины были связаны.

– Будете слушаться, останетесь живы! – пообещал Игорь Русич.

– Ребята, опомнитесь, – взмолилась Полухина, – себе же хуже делаете. У меня дома двое детей, отпустите, пожалуйста.

– Детей еще нарожаешь, молчи! – пнул медсестру ногой чеченец Дугаев. – Будешь слушать нас, детишек увидишь, не будешь слушать, могилу увидишь. – И потряс перед ее лицом остро заточенным напильником.

– Игорь! Русич! – не унималась Валентина. – Я же тебя лечила, неужто забыл?

В дверь раздевалки застучали. Игорь Русич мельком взглянул на часы, отобранные у Валентины. – Все идет по плану. Ровно 8.00.

– Кто там? – подмигнул дружкам армянин Балаян. – Наши все дома.

– Открывайте! Балаян, Русич, Дугаев, Сошников! Вы что там задумали? Отвечайте. Узнали, кто с вами говорит?

– Как же, как же, дорогой гражданин начальник! – нервно захихикал Дугаев. – Проходи, пожалуйста, гостем будешь.

– Я начальник колонии подполковник Тарасенко! – продолжал греметь за дверью начальственный бас. – Какого хрена вы там заперлись? Отвечайте, где медработники?

– Целуются-милуются с нами! – Русич подмигнул дружкам.

– Если хоть один волос упадет с их голов, я с вас живьем шкуру спущу! Вы меня, сучьи дети, знаете! – Тарасенко смачно выматерился. – Пусть скажут что-нибудь. Ну!

– Эй, бабоньки, – захихикал долговязый Сошников, – отвечайте гражданину начальнику, как вам тут уютно. Живо! – Подтолкнул к забаррикадированной шкафами двери Валентину.

– Товарищ подполковник! – Голос медсестры дрожал. – Мы живы! Помогите! – Сошников заткнул рот медсестры рукой, чем, видимо, вверг в гнев начальника колонии.

– Эй, хмыри! – заорал он во весь голос. – Вы у меня кровавыми слезами заплачете. Немедленно отпустите женщин, потом устроим толковище. Думаете, я буду вызывать подмогу? Да я сам вас огнем и газом выкурю. Особенно достанется тебе, Русич. Нашел с кем связываться, с матерыми убийцами.

Игорь прижался спиной к стене. До сего момента, казалось, все шло по-задуманному, но сейчас его охватила тревога. Он прекрасно изучил подполковника Тарасенко. Бывший детдомовец, натерпевшийся в свое время унижений и побоев, выслужился от контролера колонии до начальника, слава о его строгости, граничащей с жестокостью, давным-давно гуляла по всем зонам и лагерям, тюрьмам и предвариловкам. Вряд ли Тарасенко позволит им вырваться за колючую проволоку, убьет под любым предлогом. Остро закололо в спине, где до сего времени сидел афганский осколок. Обычно спину кололо перед непогодой, а тут… В словесную перепалку Русич не встревал, в компании были два говоруна – Дугаев и Балаян.