Текст книги "Белое солнце Анголы"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

На брифинге в МИД я особо выделил политический реализм, который проявили все участники. Именно он сделал возможным достижение компромисса. Было отмечено также, что на всех девяти раундах четырехсторонних переговоров присутствовал советский неофициальный наблюдатель – член коллегии министерства В. Васев. Его роль в переговорах, по всеобщему мнению, была активной и конструктивной.

До начала раунда мы встретились 10 ноября с Ч. Крокером, обсудили, как практически сможем содействовать с двух направлений тому, что должно быть обговорено в Женеве. Так стали мы работать с американцами.

Контакты с ЮАР

Чем больше дело шло к развязке, тем более настоятельной становилась необходимость нашего общения с ЮАР на правительственном уровне. Три из четырех наших основных союзников, Ангола, Куба и СВАПО, больше не возражали. Дело упиралось в позицию АНК. Не раз МИД обращался в партийные инстанции, но разрешение нам давали в год по чайной ложке. Потихоньку, однако, что-то сдвигалось. Осенью 1988 года в Преторию (до этого контакты с общественными деятелями ЮАР предписывалось иметь вне пределов этой страны) был направлен корреспондент «Известий». Это был Борис Пиляцкин, первая, можно сказать, ласточка. Его репортажи непосредственно с места событий произвели впечатление, ибо раскрывали доселе во многом неведомую страну. Он показал, в частности, что за последние годы апартеид был смягчен принятием ряда антирасистских законов, что социальная мозаика ЮАР сложнее, чем казалась на первый взгляд. К тому же у него по особому разрешению были встречи с официальными лицами. Он привез в Москву настойчиво выраженное пожелание юаровцев о повышении уровня контактов с советскими представителями.

После многочисленных проволочек вышло, наконец, долгожданное решение, которое определенно констатировало, что без правительства ЮАР урегулирование на Юге Африки не может быть достигнуто. Коли так, то требуется доводить до него советскую точку зрения, узнавать из первых рук его позицию. Тут уж без прямых контактов не обойтись. Это обставлялось множеством оправдательных оговорок, мол, и апартеид СССР по-прежнему осуждает, и решение ООН об его изоляции поддерживает; отходим лишь от политики игнорирования южноафриканских властей, дабы содействовать урегулированию. Кроме того, на МИД накладывались различные ограничения: контакты должны быть негласные, инициатива может исходить только от ЮАР, каждый раз их требовалось согласовывать с друзьями.

Сейчас, задним числом это кажется абсурдом. Американцы спокойно говорили и воздействовали на всех участников переговоров. Те точно так же общались друг с другом. У нас же выпадало исключительно важное звено – ЮАР. Не знаю, было ли это преувеличением, но некоторые наши африканские друзья, да и американцы, говорили нам, что без прямого разговора с нами юаровцы на соглашение не пойдут. Они со своей бурской подозрительностью будут постоянно опасаться, что где-нибудь их обманут. Скажем, уйдут они из Намибии, а кубинцы под тем или иным предлогом останутся в Анголе. Кроме всего прочего, юаровским переговорщикам требовалось представить своему руководству, прежде всего президенту, «заверения Советов» в том, что новое мышление – не очередная туфта, а серьезная и долгосрочная политика^[53].

Лучше поздно, чем никогда. Разговор напрямую официальных лиц СССР и ЮАР состоялся, и я до сих пор горд, что советскую сторону представлял я. Это произошло 3 декабря 1988 года в Браззавиле во время предпоследнего раунда переговоров. Запросила встречу (в полном соответствии с тем, что требовали наши директивы!) делегация ЮАР. Обратились они непосредственно к одному из членов нашей команды, насколько сейчас помню – В. Васеву. Общая санкция была у меня в кармане, вернее, в сейфе у нашего посла в Конго Владимира Константиновича Лобачева, но пришлось еще раз запросить Центр, предварительно обговорив дело с кубинцами и ангольцами. Те не возражали. Москва, надо сказать, быстро дала добро. Встретились мы в гостинице М'баму Пэлэс». Почти в каждой африканской стране, даже в самой небогатой, есть, как правило, подобный роскошный оазис среди общей нищеты. Министр иностранных дел Рулоф Бота, голубь по юаровским понятиям (хотя «Пик», как его чаще именовали, шло от прозвища «пингвин»), и министр обороны М. Малан – ястреб, пришли вдвоем, видимо, для того чтобы соблюсти политический баланс. Нас тоже было двое, я и С. Крылов, оба из одной «стаи». Юаровцы несколько опоздали, и когда Бота извинялся, ссылаясь на то, что говорил по телефону со своим однофамильцем, президентом ЮАР, я ответил: «Мы с вами не разговаривали тридцать два года, несколько минут значения не имеют».

Беседа проходила в апартаментах делегации ЮАР, явно более роскошных, чем номера, в которых размещались мы. За широкими окнами, у которых мы расположились в креслах, неслась могучая и бурная река. На другом ее берегу вырисовывались небоскребы Киншасы. Говорю об этом потому, что Пик Бота, любивший выражаться поэтически, не раз сравнивал события на Юге Африки с этим стремительным потоком.

Было важно не только выслушать собеседников, но возможно более убедительно донести до них мысль, что в Советском Союзе всерьез взялись за переосмысление своих внутренних дел, за переделку внешней политики. Я говорил об общей необходимости избавляться от узкоидеологических подходов, искать баланс национальных интересов, рассуждал о примате общечеловеческих ценностей. В эту картину вплетал то, как действует Советский Союз в конфликтной ситуации на Юге Африки. Хотя мы не участники в переговорах, не являемся посредниками в них, стремимся всячески содействовать их успеху. Я обрисовал, как мы конкретно добиваемся этого: СССР работает в единой связке с Анголой и Кубой, будучи друзьями своих друзей и твердо зная, что Луанда и Гавана хотят соглашения. Разумеется, они будут выполнять обязательства, которые возьмут на себя. Наш представитель хотя и называется неофициальным, варится в общем котле. О серьезности наших намерений говорит и то, что Советский Союз готов всем своим авторитетом гарантировать будущие договоренности.

Пик Бота особо подчеркнул, что в совместной комиссии для решения спорных вопросов, которые могут возникнуть в ходе выполнения соглашений, ЮАР хотела бы видеть не только США, но и СССР. В ответ я определенно дал понять, что Советский Союз готов принять участие в такой комиссии. (Мы заблаговременно заручились согласием ЦК на это, предусмотрев даже разрешение советскому представителю выезжать в случае необходимости в ЮАР и Намибию. Это пригодилось в дальнейшем, и весьма быстро.)

Честно скажу, продолжал я, у нас были сомнения в серьезности намерений ЮАР. Сейчас, как мне кажется, вы приняли политическое решение в пользу договоренностей. С учетом готовности к компромиссу наших друзей это означает, что процесс принимает необратимый характер. Теперь важно не потерять темп.

Бота, со своей стороны, старался создать впечатление, что за ЮАР дело не встанет.

Когда разговор зашел о будущем Намибии, я призывал Бота не мешать СВАПО прийти к власти мирным путем. Если ЮАР будет действовать по-другому, постарается поставить у власти «карманное» правительство, то не избежать кровопролития, длительной партизанской войны. Я охарактеризовал С. Нуйому как разумного и умеренного лидера, готового найти общий язык с юаровскими руководителями: «Сваповскис деятели говорят нам, что они не имеют в виду строить в независимой Намибии социализм, и мы принимаем это. Советский Союз при Горбачеве не навязывает своих идеологических воззрений».

Юаровцев тогда беспокоило, будут ли обеспечены в независимой Намибии права белого меньшинства. Ссылаясь на позицию руководства СВАПО, я заверил в этом Боту и Малана. Так оно и произошло, белые практически не пострадали.

Как раз незадолго до этого советское руководство ввело в оборот принципиально важный тезис о том, что СССР выступает против разрыва традиционных исторических связей между метрополиями и бывшими колониями. Необходимо лишь, чтобы эти отношения приобретали справедливый и равноправный характер. Я в полной мере использовал этот тезис с южноафриканцами.

В ответ оба министра определенно заявили, что вооруженным путем ЮАР не будет навязывать свою волю Намибии, не станет препятствовать СВАПО. Они – за безболезненный переходный период в своей бывшей колонии. Не высказывали они возражений и против сотрудничества с освободительным движением, если оно победит на выборах: «От нас они все равно никуда не денутся». Одновременно Бота сетовал, что «неблагодарная» Намибия будет обходиться ЮАР дороже, когда получит независимость, чем сейчас, когда в ней находятся юаровскис войска.

На меня работал и начавшийся вывод советских войск из Афганистана. Я всячески обыгрывал это обстоятельство, убеждал Боту и Малана в бессилии военной мощи. Четыреста вооруженных конфликтов произошло в мире после окончания второй мировой войны – чего они достигли? Это тоже было своеобразное подталкивание к политическим методам решения.

Мой призыв не вмешиваться во внутренние дела Анголы, прекратить поставки оружия УНИТА особенного отзвука не получил. Я уверял, что правительство Анголы все больше переключается на политическое решение внутренних проблем. Не исключено, однако, что юаровцы имели другую информацию и, соответственно, иное мнение.

Бота согласился с тем, что начавшийся процесс необратим. Тут он указал на полноводный поток за окном, воскликнув: «Слишком много воды накопилось в реке, чтобы се можно было сдержать».

Разумеется, не во всем мы сходились. Бота упрекал меня в том, что Советский Союз помогает Африканскому национальному конгрессу. «Он проводит террористические акты, убивает невинных людей советским оружием, где же ваше новое политическое мышление? Многие, если не все белые в моей стране считают, что СССР хочет нас уничтожить».

Я как мог опровергал это, говорил Боте, что от правительства больше всего зависит, чтобы прекратилось насилие. «Вы не идете на переговоры с АНК, давите их, и в этих условиях мы не можем не продолжать оказывать помощь преследуемым». Вместе с тем отмечал, что большевистская партия, еще когда она создавалась, осудила террористическую деятельность, откуда бы она ни исходила.

Бота (Малан больше молчал) выражал сожаление, что между СССР и ЮАР практически отсутствуют контакты: «Мы плохо информированы друг о друге, хотя у нас с симпатией относятся к перестройке и гласности (эти слова он произносил по-русски) и стремятся следить за тем, что у вас происходит». Он подчеркнул, что они с сочувствием относятся к тем трудностям, которые возникли тогда в Армении и Азербайджане, включая конфликт вокруг Нагорного Карабаха.

Южноафриканцы призывали к большему пониманию их собственных проблем. Апартеид, по их словам, далеко не таков, каким его себе представляют в Советском Союзе. Более того, лишь крайне правые цепляются за него. Остальные понимают, что с таким режимом далеко не уедешь. Правительство ЮАР ищет якобы возможности политического решения, но этому мешает другая сторона. «Освободи мы сейчас Манделу, – патетически восклицал Бота, – и он немедленно будет убит самими же черными».

Я, в свою очередь, упирал на то, что если у них и происходят изменения, то слишком медленные. «В положение страны изгоя вы поставили себя сами системой апартеида. Чем скорее он будет демонтирован, причем без взрывов и насилия, тем лучше. Тогда ЮАР займет подобающее ей место в международном сообществе. Нелепость, что СССР хочет вас закопать».

Примечательно, что Бота высказывал мысли, которые повторял в беседах со мной и позже – США, мол, представляют для ЮАР большую угрозу, чем СССР. В случае, если возникнет мировой конфликт, Южноафриканская Республика не присоединится к фронту против СССР. «Мы – африканская страна с колониальным прошлым. Именно в войне против буров англичане изобрели концентрационные лагеря. Если бы они не помещали туда наших женщин и детей, им бы нас не победить». Понятно, для чего делались такого рода высказывания.

Но вот когда Бота предсказывал, что Африку ждут тяжелые годы, ибо с ужасающей быстротой распространяется СПИД, он вряд ли фальшивил. Я спросил его, не найдется ли в ЮАР новый К. Барнард, на этот раз такой, который изобретет лекарство против чудовищной болезни.

Здесь южноафриканцы, на этот раз оба, заговорили о том, насколько желательно сотрудничество между двумя странами и в области здравоохранения, и во всем остальном, особенно в торговле. Ведь мы поставляем одни и те же товары – алмазы, платину, золото и т. д. Почему бы не обговорить весь этот комплекс?

Словом, несмотря на некоторые диссонирующие нотки, беседа получилась. Я за эти полтора часа почувствовал: пусть мучительно, но пересматривают юаровцы свои представления, хотят выйти из международной изоляции, ищут контакт с нами. С ними, видимо, можно иметь дело по части анголо-намибийского урегулирования. Хорошо бы, чтобы и они поняли, что наша страна действительно за договоренности.

Вышел я из гостиницы в прекрасный африканский вечер – как известно, в Африке лучшее время – утро и предночная прохлада – и натолкнулся на знакомого английского журналиста Тони Робинсона. С ним мы дружим до сих пор. Он, естественно, тут же спросил: «Что нового, Анатолий?» Нового у меня было в избытке, и я с некоторым трудом сдержался оттого, чтобы в возбуждении не поделиться всем с англичанином. Но даже и в этом маловероятном случае сначала полагалось бы отправить телеграмму в Москву.

Но оказалось, что всего нового я еще не знал. Буквально через полчаса – сенсация: президент ЮАР отозвал из Браззавиля свою делегацию. Значит, действительно недипломатическим было опоздание южноафриканцев на наше рандеву. Недоволен он был тем, что делегация проявила якобы чрезмерную мягкотелость на четырехсторонних переговорах. Но это стало мне известно лишь позже, когда американцы успокоили меня, заверив, что «молодой Бота одолеет старого» (за глаза этого последнего называли крокодилом). Пока же для меня дело выглядело так: состоялся первый, пусть закрытый, советско-юаровский контакт на правительственном, по крайней мере с их стороны, уровне, и мои собеседники тут же покинули переговоры. Ничего себе поговорили!

Промежуточный финиш в Браззавиле

Поток, однако, уже нельзя было остановить. Через несколько дней юаровцы вернулись на переговоры, и в том же Браззавиле на заключительном 12-ом раунде было достигнуто соглашение о начале выполнения с 1 апреля 1989 года резолюции 435 Совета Безопасности ООН. Этот, уже третий, срок оказался, наконец, выдержанным. Намибия получала независимость, причем в том виде, как это и предусматривалось планом Организации Объединенных Наций, принятом десять с лишним лет тому назад. В нем было довольно четко определено, как должен осуществляться переход к самостоятельности Намибии, включая создание учредительного собрания, выработку конституции, формирование правительства.

Ангола, Куба и ЮАР договорились между собой, что 22 декабря в Нью-Йорке будет подписано трехстороннее соглашение об урегулировании. Одновременно Ангола и Куба подпишут соглашение о выводе кубинских войск – этот вопрос касался только их двоих. В основных чертах оба соглашения были готовы, хотя споры продолжались, как мы увидим, до последнего часа. Стало реальностью и создание совместной комиссии с советским и американским участием.

Это был не просто прорыв, всего шаг отделял нас от финала. На заключительной церемонии царило настроение близкое к эйфории. Президент Денис Сассу-Нгессо собрал на нее практически все свое правительство и парламент, пригласил дипломатический корпус и телевидение. Посредине этого праздника я вдруг почувствовал, как что-то мне здесь не нравится. Понять, что именно, оказалось несложно. Если выступивший первым Честер Крокер упомянул о «тесном, практическом и действенном сотрудничестве с нашими советскими коллегами», то ни в выступлении конголезского президента, ни в речах наших ангольских и кубинских друзей, а уж в заявлении Пика Бота и подавно, не прозвучало не только доброго, но вообще ни единого слова о Советском Союзе. Как будто не было всех этих лет, всей нашей щедрой и безвозмездной помощи друзьям, нашего вклада и в нынешнее соглашение. Более того, и слова-то главе советской делегации, то есть мне, никто не собирался предоставлять. По той формальной причине, что мы не были ни участниками переговоров, как три стороны, ни официальными посредниками, как американцы. По крайней мере так мне объяснил шеф конголезского церемониала, ведший весь этот сабантуй.

Стерпеть такие шутки? Ну уж, нет. Первым делом спрашиваю Сергея Крылова:

– Сможешь перевести на французский то, что я сейчас скажу? Он мне:

– Может, не стоит, Анатолий Леонидович, неловко ломать протокол.

– Ничего. Ловко. Ты лучше скажи, перевести сможешь?

– Это без проблем.

Тогда обращаюсь непосредственно к Сассу-Нгессо:

– Коман компрандр (как, мол, понять), камарад Президан, что представителю Советского Союза не дают выступить?

– Пусть говорит, – заявляет Сассу, и буквально висевшие на мне протокольщики пропускают к микрофону. Начинаю с того, что мне хотелось бы, чтобы и русский язык, наряду с английским, испанским и португальским, прозвучал в этом зале (для конголезских участников шел еще перевод на французский). Дальше я, естественно, не высказываю претензий по поводу забывчивости наших друзей, не выпячиваю роль Советского Союза, хотя отмечаю, что ее нельзя недооценить. Основной упор делаю на том, как хорошо провели всю эту операцию наши ангольские и кубинские друзья, какие тесные, товарищеские отношения сложились между Анголой и Советским Союзом, Кубой и Советским Союзом. Таким, может быть, наивным образом, пытался я пристыдить их. Но в общем это была обычная история, когда в закрытых беседах нам пели дифирамбы, а публично стеснялись отдать элементарный долг признательности.

(Спустя десяток лет прочел я о данном эпизоде в уже упоминавшейся книге Ч. Крокера: «Анатолий Адамишин решил схватить микрофон, чтобы пропеть псалмы новому политическому мышлению», – и подумал, что даже такой проницательный наблюдатель, как мой друг Чет, не уловил, ради чего я буквально вырвал – тут он прав – возможность сказать несколько слов.)

А ведь за несколько часов до этого Президент Сассу-Нгессо, тепло принимая меня, подчеркивал, что, несмотря на все «контактные группы», несмотря на все многолетние усилия западников, им так и не удалось решить намибийский вопрос. «Так что мы всецело обязаны вам, внешне незаметной, но решающей роли Советского Союза».

Тогда я, кстати, доверительно информировал его о недавней встрече с южноафриканцами, отметил, что, по моим наблюдениям, ЮАР согласится с победой СВАПО на выборах, не будет исправлять их результаты насильственным путем. Дело теперь за политической работой освободительного движения. Даже юаровские политики считают, что оно получит не менее 40 % голосов.

Президент придерживался того мнения, что теперь, в новой обстановке, Луанда найдет возможность договориться с унитовцами. Я позволил себе реплику: «Больно уж Ч. Крокер хвалит Савимби. Это порой наводит на мысль, что он просто не знает, что с ним делать дальше».

Министры подводят итоги

7 декабря 1988 года Дж. Шульц и Э. Шеварднадзе встретились в Нью-Йорке и как бы подвели итог советско-американскому сотрудничеству в урегулировании регионального конфликта на Юге Африки. Прошло всего десять месяцев после первого разговора на эту тему, но как же изменились и тональность, и содержание беседы.

Госсекретарь высоко оценил усилия Советского Союза, позволившие продвинуть переговоры до уровня практической договоренности. И мы, и американцы были едины в том, что ни в коем случае нельзя оттягивать подписание соглашений, необходимо провести их в сроки, закрепленные в браззавильском протоколе, т. е. 22 декабря. А настроение отложить подписание было, прежде всего у ЮАР, но не только у нее. Договорились мы с американцами также о том, что к процессу предоставления независимости Намибии следует приступить незамедлительно. Относительно внутренних ангольских дел Шульц выразил надежду, что и здесь две державы будут действовать заодно. В общем, это и произошло, хотя далеко не так успешно, как хотелось бы.

На последней минуте

Казалось, все было на мази. Однако и заключительная часть переговоров изобиловала драматическими поворотами.

Подписание документов было намечено в штаб-квартире Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Тем самым подчеркивалась ответственность ООН за Намибию, роль, которую она уже сыграла во всем этом процессе и какую еще предстояло сыграть в осуществлении принятых решений.

Мой министр летел через океан спецрейсом непосредственно к церемонии, я должен был попасть туда на день раньше. Оказалось – трудно с билетами: слишком много народа торопилось в одно и то же место. К тому же дело шло к Рождеству. Я был поставлен на лист ожидания рейса «Панамерикэн» из Франкфурта. Подобная процедура – дело ненадежное, и я позвонил своему давнему приятелю Нику Ильину, занимавшемуся общественными связями в «Люфтганзе». Он сделал невозможное: забронировал место на рейс их авиакомпании до Нью-Йорка, а до Франкфурта аэрофлотовский билет у меня был.

Западногерманский самолет благополучно доставил меня в аэропорт Кеннеди. Встречают товарищи из советского представительства при ООН. Едем в машине. Радио, как обычно, включено. И вот тебе новость: боинг «Панамерикэн», шедший из Франкфурта, взорвался в небе Шотландии над местечком Локкерби. Тогда погибли некоторые непосредственные участники африканской эпопеи, в том числе швед Бернт Карлсон, комиссар ООН по делам Намибии. Это, конечно, был шок.

Ахать и охать, однако, долго не пришлось. Тут же в машине мне передали просьбу кубинских друзeй немедленно по прибытии связаться с ними. Звоню. Они мне: «Товарищ Адамишин, не могли бы Вы срочно приехать к нам, дело неотложное и не для телефонного разговора». Вместе с нашим тогдашним представителем при Организации Объединенных Наций Александром Михайловичем Белоноговым едем. Нас встречают у входа в кубинское представительство при ООН, долго ведут по внутренним лабиринтам здания, через многочисленные посты охраны, пока не приходим в то, что в дипломатических миссиях обычно называлось «бункер». Помещение, как правило, без окон, наглухо закрытое, чтобы исключить подслушивание. Было такое и в некоторых наших посольствах, что побогаче. Работать в таких комнатах было из-за духоты невыносимо. Кубинское помещение мало чем отличалось от нашего, и час, который мы там провели, мог показаться бесконечным, если бы не то, чем нас встретили.

За столом сидят почти все знакомые по многотрудной работе. Старший берет быка за рога: «Мы хотим через Вас предупредить советских товарищей, что завтра Куба не подпишет ни трехстороннее соглашение с ЮАР и Анголой, ни двустороннее соглашение с Анголой о выводе кубинских войск. Они не соответствуют нашим интересам. Мы и раньше говорили об этом, но надеялись поправить дело на заключительном этапе переговоров. К сожалению, это не произошло. В том виде, как они есть сейчас, соглашения содержат слишком большие уступки ЮАР и США, неприемлемые для Кубы» – и дальше в том же духе.

С первой же произнесенной кубинцем фразы я напряженно думаю, как поступить. Отговориться, что передам сказанное в Москву? Серьезность предмета вроде бы оправдывает такой выход из положения. Но как будет выглядеть практически откладывание ответа до связи с Москвой?

Во-первых, ни с кем, кто мог бы принять решение, не свяжешься. Министр уже в воздухе, летит сюда. Но если даже представить невероятное – что я смогу до него добраться, – какова будет его реакция? Легко ее представить: «Вам на месте виднее, решайте сами». Поглядываю на кубинских членов делегации. Выражение лиц соответствует моменту – мрачное и сосредоточенное. И лишь в глазах молодого парня, с которым установились почти дружеские отношения, вижу, как промелькнул почти неуловимый сигнал – спокойнее! Это подтверждает мое предположение, что речь идет о попытке втянуть нас в последний ночной бой с американцами с целью получить дополнительную уступку. Но прямо-то мне это не говорят, я должен реагировать на заявление об отказе от завтрашнего подписания, до которого и остается-то несколько часов.

Есть еще возможность попросить короткий перерыв и посоветоваться с присутствующими советскими товарищами. Но это, скорее, смажет эффект от того, что я собираюсь сказать. И говорю примерно следующее: «Подписывать или не подписывать соглашения – суверенное право Кубы. В течение всех переговоров мы исходили из того, что вы знаете, что вам подходит, а что нет. Если считаете, что подготовленные договоренности не отвечают кубинским интересам, не подписывайте. Я уверен, что и в этом случае Советский Союз поддержит Кубу, как он это делал всегда». Выдерживаю паузу, для пущей важности, и продолжаю: «Единственно, давайте прикинем, какие последствия будут от того, что Куба в последний момент откажется от подписания».

И далее разворачиваю, насколько мне хватает красноречия, картину того, что произойдет завтра. После того как перечисляю все возможные отрицательные эффекты и для кубинцев, и для нас – а это видно невооруженным глазом – заканчиваю: «Сами решайте, что вы будете делать. Я же еще раз повторю: Советский Союз будет на вашей стороне».

Насколько у меня осталось в памяти, на этом разговор и закончился. Кубинцы промолчали или сказали что-то вроде – мы подумаем, или мы сообщим в Гавану.

Не буду описывать, с каким чувством мы покидали кубинскую миссию. В машине по дороге к себе Саша Белоногов только и сказал: «Ну, ты даешь», – и дальше опять воцарилось напряженное молчание. Приехав в представительство, я все же заставил себя лечь спать, попросив разбудить, если кубинцы позвонят. По ничего больше не случилось. Наутро первым делом я спросил, поехал ли кубинский министр иностранных дел на подписание. Следившие за этим люди ответили: «Да, поехал».

Я не раз спрашивал себя, чем было вызвано это небольшое драматическое представление. То, что были среди кубинцев люди, которые до конца не были уверены, стоит ли Кубе уходить из Анголы, – это очевидно. Но к вечеру 21 декабря 1988 года принципиальное решение на этот счет не могло не быть принято. Так что вряд ли речь шла о намерении сорвать договоренности. Скорее, была попытка оттянуть подписание. Расчет, вероятно, делался на то, что я начну уговаривать, втянусь в существо требований, стремясь спасти ситуацию, предложу свои услуги для разговора с американцами. Но это была бы полностью бесплодная затея. Шутка сказать, договариваться пришлось бы не с одним, а с несколькими участниками. В итоге подписание могло бы быть действительно отложено, но вроде как не по вине Кубы. Так что решение, найденное мною «за доской», как выражаются шахматисты, когда сталкиваются с незнакомым для них вариантом, оказалось, пожалуй, оптимальным.

Само подписание состоялось в срок и без сюрпризов, хотя и с некоторым оттенком нервозности. Дело в том, что Пик Бота как бы мимоходом не очень корректно отозвался о Советском Союзе, хотя знал, что через несколько минут ему предстоит историческая встреча с главой советского внешнеполитического ведомства^[54].

Тут хочу вспомнить добрым словом Госсекретаря США Джорджа Шульца. Он предоставил мне слово, хотя, строго говоря, не был обязан делать это. Так что, сделав упор на ту роль, которую сыграли в урегулировании конфликта перемены в советской внешней политике, наша перестройка, я походя прошелся и по высказываниям Боты. Зал заметил это и откликнулся смехом, что, мне кажется, уменьшило напряжение.

Так или иначе 22 декабря 1988 года в Нью-Йорке было завершено огромное предприятие: отныне существовали международно-правовые документы, содержавшие основы для комплексного урегулирования, причем честного и справедливого, коль скоро его подписали все участники. Именно то, что Советский Союз поставил во главу угла с самого начала. Впоследствии в политологии такого рода соглашения получили название «мир без побежденных». Юго-Запад Африки во многом проложил здесь дорогу.

Но договоренности эти, как бы хороши они ни были, существовали лишь на бумаге. Предстояла не менее сложная задача – обеспечить их выполнение.

Запустить механизм осуществления!

Речь шла в первую очередь о подготовке и одобрении резолюции Совета Безопасности ООН, в основу которой были бы положены нью-йоркские соглашения. Тут, надо признать, возникли довольно серьезные расхождения с нашими союзниками, прежде всего с СВАПО, но также и с Кубой. Они касались численности контингента ООН, который направлялся в Намибию для обеспечения мирного процесса перехода к независимости и, соответственно, расходов на него. Мы исходили из принципа разумной достаточности, пытались по мере сил ограничить наше финансовое бремя. Потихоньку мы учились считать деньги, которых все больше не хватало.

В начале января 1989 года в Москве я довольно резко поговорил на эти темы с генсекретарем СВАПО А. Тойво-я-Тойво. Тот без обиняков заявил, что Советский Союз работает против их интересов, в решающий момент поворачивается к ним спиной. Слово «предательство» не произносилось, но оно висело в воздухе. Количество ооновцев в Намибии, настаивал Тойво, должно быть достаточно большим, с учетом того, что страна огромная и очень слабо населенная. Главное же, бурам ни в коем случае нельзя доверять, это нечестные люди.

Я его убеждал, что не все зависит от СССР, приходится искать согласия с другими членами Совета Безопасности ООН. Мы работаем над взаимоприемлемым решением, консультируемся в этих целях со всеми сторонами, в том числе с представителем СВАПО в Нью-Йорке, когда нам физически удается отыскать его. В Организации Объединенных Наций не так много денег. Если операция в Намибии будет слишком громоздкой, то она может просто-напросто сорваться, ибо под предлогом экономии кто-то из постоянных членов Совета Безопасности заветирует резолюцию.

Отвечая Тойво откровенностью на откровенность, я говорил, что вряд ли ооновские войска будут лезть из кожи, чтобы привести освободительное движение к власти. Расчет должен делаться прежде всего на собственные силы, на политическую работу.

Надо отметить, что СВАПО в вопросе о расходах ООН поддерживали многие страны, платить-то было не им. Так что Э. Шеварднадзе пришлось специально встречаться с министрами иностранных дел прифронтовых государств Юга Африки. Произошло это 7 января 1989 года на конференции по химическому оружию в Париже. Наш министр был искренне озабочен тем, что дело представлялось как некое противопоставление стран-участниц Движения неприсоединения (мы с ним тогда очень носились) постоянным членам Совета Безопасности. Он особо подчеркивал: обвинения Советского Союза в том, что он выступает за ревизию резолюции 435, несправедливы. Эдуард Амвросиевич призывал не драматизировать ситуацию, заверял, что мы будем учитывать интересы друзей наряду с нашими собственными возможностями. В конечном счете Шеварднадзе настоял в наших внутренних решениях, чтобы мы пошли на некоторые уступки африканцам. Очень уж ему не нравилось, что нас обвиняли тогда в слишком тесной дружбе с американцами и даже в том, что мы спелись с ЮАР.