Текст книги "Белое солнце Анголы"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

В чем-то мы были, наверное, правы, не только возмущаясь несправедливостями в мире, но и пытаясь их исправить. Однако ни сил, ни средств на это не хватало.

Когда я впоследствии ратовал за то, чтобы не браться за неподъемные вещи, то цитировал Шопенгауэра: «Тот, кто пришел в этот мир с желанием его переделать, должен радоваться, если ему удастся унести ноги».

В отношениях с капиталистическим Западом лозунгом перестройки было – полностью вернуться к ленинскому принципу мирного сосуществования^[17]. Хотя стоит отметить, что противостояние и до того не было тотальным. Оно причудливо сочеталось с сотрудничеством, причем не только экономическим и культурным, но и политическим, включая отнюдь не второстепенные проблемы, такие, как некоторые аспекты разоружения или безопасность в Европе. Достаточно упомянуть Заключительный акт общеевропейского совещания, подписанный в 1975 году в Хельсинки, – именно тогда, когда в Анголе мы с американцами встали по разные стороны баррикад.

Стремясь покончить с отжившими стереотипами, М. Горбачев и его команда отнюдь не собирались отказываться от социалистических ценностей как таковых. Идея была в том, что социализм, если «вернуть его на правильные рельсы», еще докажет свое преимущество, причем не только в космосе и не только военной мощью. Центр тяжести переносился в экономику, где, как твердо верилось, социализм обладает значительными преимуществами, находящимися под спудом. Иллюзией это было или нет, но на практике далеко мы не продвинулись. Народное хозяйство страны продолжало буксовать, если не хуже.

Что же касается региональных конфликтов, то в феврале 1986 года с трибуны XXVI съезда КПСС, высшего тогда в Советском Союзе форума, М. Горбачев со всей определенностью призвал к их урегулированию политическим путем. Это в полной мере касалось и конфликта на Юге Африки. Принципиальная отмашка развязывала руки практической дипломатии, но не до конца: в реальной жизни приходилось постоянно преодолевать сопротивление также и в собственном доме.

С единомышленниками на Смоленской площади и вне се стен мы попытались составить реестр наших интересов на Юге Африки. Получалось:

1. Конфликт там Советскому Союзу не нужен. Обретение независимости Намибией, конец апартеида в ЮАР – безусловно, благородные и стоящие наших усилий цели. Но их не достигнешь исключительно силовыми методами. Надо всерьез искать политическое решение.

2. Каким оно должно быть?

– Таким, чтобы независимость Намибии была возможно ближе к подлинной, а не прикрывала продолжающееся военно-политическое доминирование ЮАР (то, что экономически юаровцы будут сохранять преобладающие позиции, считалось очевидным).

– Таким, чтобы способствовать последовательному, шаг за шагом, демонтажу апартеида в ЮАР. Причем мирными средствами. Ставка лишь на вооруженную борьбу как метод достижения цели бесперспективна и контрпродуктивна. Никому не пойдет на пользу, если будет разрушена единственная процветающая в регионе страна.

– Таким, чтобы не пострадали коренные интересы правительства в Луанде, которое поддерживали СССР и Куба, чтобы были нейтрализованы попытки реванша со стороны УНИТА и его вожака Савимби.

3. Если этого удастся добиться, отпадет необходимость в кубинском военном присутствии в Анголе, в крупных советских поставках вооружений, нашем раздутом советническом аппарате. Но разоружаться односторонне или преждевременно – не резон. Пока войска ЮАР находятся на ангольской территории, пока они открыто вмешиваются в гражданскую войну в Анголе на стороне УНИТА (к этому добавлялась американская, сначала скрытая, а затем и явная, поддержка), должен быть военный противовес с нашей стороны. Требуется обеспечить синхронность сначала в отводе, а затем и выводе соответственно юаровских и кубинских войск. Кстати сказать, согласие на включение в повестку дня вопроса о пребывании кубинцев в Анголе Луанда и Гавана стали давать задолго до мая 1986 года, так что в описываемый период это не было чем-то принципиально новым.

4. Проводить в жизнь такую линию требуется через Организацию Объединенных Наций и ее органы. Нам это выгодно по всем статьям: в Совете Безопасности у нас право вето; огромное большинство ООН не питает симпатий к ЮАР; наконец, там наработан серьезный задел. Есть и решение Совета Безопасности, известное как резолюция 435 от сентября 1978 года, которое говорит о необходимости предоставить Намибии независимость и определяет условия этого. СССР за эту резолюцию не голосовал, считая ее несбалансированной, больше отвечающей интересам ЮАР, чем СВАПО. Недаром она была основана на предложениях, которые назывались «западный план урегулирования». По просьбе наших африканских друзей Советский Союз воздержался, а не заблокировал ее. Хотите в таком виде – пожалуйста.

5. С самого начала мы взяли на вооружение оказавшуюся очень важной посылку: то, что устроит Кубу, Анголу, СВАПО, АНК – в разных сочетаниях этих четырех сторон – устроит и СССР. Дополнительных условий выдвигать не будем. Скажу сразу, что мы выдержали эту линию до конца, одновременно стараясь не потакать нашим союзникам, когда они по тем или иным своим соображениям вставляли палки в колеса.

Главное виделось ясно: с нашей военной вовлеченностью в Анголе надо кончать. Хватает нам Афганистана. Хотя, конечно, масштабы несоизмеримы, но и Ангола напрягает страну. Если не сделать решительных шагов, это болото может засосать. Но предыдущие годы заплели различные грани конфликта в тугой узел. Односторонний, а тем более беспорядочный наш уход неразумен. За него надо получить хорошую цену: ту, что обозначена выше.

Набросав такую конструкцию, весьма отличную от ранее принятой^[18], проведя ее не без скрипа через коллегию МИД (при Шеварднадзе, в отличие от долгих лет Громыко, коллегия подключалась к действительно ключевым проблемам и обсуждала их всерьез), мы увлеченно принялись за работу.

Африка начинается в Париже

Через месяц после официального введения в должность я отправился в первую зарубежную поездку. Но не в Африку, а во Францию. Я долго сопротивлялся, убеждая министра, что негоже начинать африканскую карьеру с Парижа. Сошлись на том, что поеду-таки на организованную ООН в июне 1986 года конференцию по санкциям против ЮАР, но прямо оттуда – в Анголу.

Впечатление от парижских бесед ошеломляющее: надежды на урегулирование почти никакой. Тогдашний генеральный секретарь ООН Перес Де Куэльяр, приятный и умный человек, без обиняков говорит мне, что нет шансов на принятие ЮАР плана ООН по Намибии, давно сформулированного вплоть до деталей в резолюции 435. Юаровцы не примут его сейчас, как отбрасывали с порога много лет подряд. Что же касается такой уступки им, как возможность ухода кубинских войск из Анголы, то он, Куэльяр, не может даже говорить об этом, ибо увязка отвергнута Советом Безопасности ООН. Воочию обнаружилось противоречие между ситуацией де-юре и де-факто: по Ооновским канонам в природе нет вопроса об увязывании нахождения кубинских войск в Анголе с предоставлением Намибии независимости, хотя уже несколько лет Ангола и Куба в принципе допускают такое решение.

Дс Куэльяр высказывался дипломатично, а вот Тео-Бен Гурираб, главный человек, отвечавший за международную деятельность СВАПО (в независимой Намибии он стал ее министром иностранных дел), тот прямо заявил мне, что США и ЮАР не отдадут Намибию, слишком она им нужна. И как страна, богатая минеральными ресурсами, и как стратегическая буферная зона, отделяющая от Анголы и кубинцев, и как место расположения военных баз.

Забегая чуть вперед, упомяну, что тот же тезис повторил мне через несколько дней в Луанде президент СВАПО Сэм Нуйома. Он пришел в наше посольство в ангольской столице в одежде, оставлявшей несколько странное впечатление, в сандалиях на босу ногу, но в глаза сразу же бросился магнетизм, исходивший от этого безусловно харизматического лидера. Несколько минут разговора ушло на устоявшиеся в те времена штампы: он мне говорил о самоотверженной борьбе против чудовищной военной машины ЮАР, я ему о нашей бескорыстной поддержке, что в моем случае недалеко уходило от истины, ибо, помогая намибийцам, СССР действительно не имел особых материальных выгод. Да и после, когда СВАПО во главе с С. Нуйомой пришло к власти, мы на этом мало что заработали, скорее в очередной раз потратили.

Был у меня тогда один вопрос, который я задавал многим своим собеседникам. Спросил я и у «товарища Президента»: «Когда все же Намибия сможет обрести независимость?» Он долго не хотел называть конкретные сроки, затем сформулировал примерно так: «Четверть века мы уже боремся, половину пути наверное прошли». Прошу обратить внимание на это высказывание, ибо в реальной жизни Намибия стала независимой всего через три года после нашего разговора. Ход событий резко ускорился, и я надеюсь показать почему.

С. Нуйома все же признавал, что Намибия станет независимой до того, как будет уничтожен апартеид в ЮАР. Это совпадало с тем выводом, к которому пришла и наша небольшая группа энтузиастов – требуется вычленить анголо-намибийский узел из запутанного и сложного клубка проблем на Юге Африки и именно на нем сосредоточить главные усилия.

Кое у кого из наших ученых и практиков бытовала точка зрения: коль скоро корень всего зла – режим апартеида в ЮАР, то без того, чтобы покончить с ним, нельзя продвинуться в решении и других проблем; частичный, поэтапный метод продвижения вперед ничего не дает. Интересно, что аналогичного мнения придерживались и некоторые западные аналитики. Если бы такая точка зрения легла в основу практической политики, то урегулирование анголо-намибийского конфликта было бы обречено.

Отмечу «по ходу пьесы», что в высказываниях сваповцев заметил я некоторую переоценку сил противника. Цифры, скажем, юаровских войск в Намибии были, по моим данным, явно завышены. Значит, подумал я, приписками грешит не только противная, но и наша сторона.

На конференции в Париже произошло мое знакомство с президентом Африканского национального конгресса Оливером Тамбо. Мне он сразу понравился мягкими, интеллигентными манерами и, главное, реалистическим анализом того, что происходит в его стране. О. Тамбо не мазал одной краской всю верхушку ЮАР. Он говорил, что в правящей националистической партии этой страны зреет раскол, называл Рулофа Боту и в меньшей степени Ф. де Клерка (его эволюция в сторону миротворца была еще впереди!) в качестве представителей либерального крыла. Для него не было безразлично, каким образом апартеид уйдет в прошлое.

Оглядываясь сейчас, спустя 14 лет, я вижу, что АН К правильно сделал ставку на срыв правого, чреватого большой кровью варианта. Правого в том смысле, что он вынашивался наиболее реакционными кругами белых в ЮАР. Не будет преувеличением сказать, что Советский Союз, особенно с рубежей перестройки, подталкивал АНК к мирным поискам. Мы, может быть, с некоторым перебором, постоянно подчеркивали, что товарищи из АНК, лучше зная ситуацию, сами определят свою тактику и стратегию, очень осторожно давали практические советы и рекомендации. Но свой выбор против тезиса «чем хуже, тем лучше», выбор в пользу преобладания политических методов над военными обозначили четко. Этого же подхода я придерживался и в беседе с О. Тамбо.

Думаю, что расхождений на этот счет у нас с ним не возникло. Вместе с тем я согласился с основным его доводом: в условиях, когда власти ЮАР жестко подавляют собственный народ и не готовы к переговорам, необходимо вынудить их к ним. Как? Посредством массовых выступлений – раз, посредством военной борьбы – два.

На парижской конференции столкнулся я с неприятно поразившим меня явлением: некоторые африканцы, в личных беседах рассыпавшиеся в дружеских уверениях, публично не очень-то подчеркивали роль СССР. Добро бы при этом они вообще никого не выделяли, так ведь нет, предпочитали хвалить других, тех же скандинавов. И эго в условиях, когда наша помощь безусловно превышала по размерам любую другую, а оружием вообще помогали только мы и в гораздо меньших объемах китайцы, причем последние поставляли вооружение только некоторым странам на Юге Африки, но не освободительным движениям. Обычно мы на такую неэтичноегь публично не реагировали, только между собой досадуя. Я решил сыграть более открыто. Поинтересовался у О. Тамбо, заявляет ли АНК во всеуслышание, что Советский Союз оказывает ему помощь, в том числе оружием, или же считает это не очень для себя удобным. Ответ президента был, разумеется, в нашу пользу. Подтекст вопроса он понял отлично.

Нс только Юго-Запад континента волновал тогда советскую политику. Много головной боли приносили события на Африканском Роге, где разгорался внутренний конфликт в Эфиопии, враждовавшей к тому же со своими соседями – Суданом и Сомали. В Париже я встретился с министром иностранных дел Эфиопии Гошу Вольдс (прав был Э.  Шеварднадзе, направив меня на конференцию, где сразу удалось войти в круг основных действующих лиц).

Добавлю, что довольно быстро после этого эфиопский министр сбежал в США. А тогда думалось, что мы с ним еще поработаем вместе.

Нельзя было побывать в Париже и не встретиться с французскими коллегами. У нас в ту пору довольно плотной была практика, как мы говорили, консультаций на рабочем уровне. Я посетил директора Афро-малагасийского департамента МИД Франции (французы и в названиях весьма скрупулезны) Ф. Шатле. Тот также был настроен пессимистически как в отношении того, что Намибия быстро покончит со статусом колонии, так и того, что в ЮАР произойдут позитивные изменения, предупреждал против переоценки возможностей АН К. Со своей стороны, я обкатал на нем наш меняющийся подход к южноафриканским коллизиям:

– Советская линия, утвержденная решениями высших партийных инстанций, нацелена на коллективный поиск разблокирования конфликта на Юге Африки.

– У СССР нет целей в этом конфликте, которые отличались бы от того, что хотят наши друзья – Куба, Ангола, южноафриканское и намибийское освободительное движение. Мы примем то, что будет приемлемо для них.

– Если мы помогаем укреплять обороноспособность прифронтовых государств, противостоящих агрессии ЮАР, то делаем это по их просьбе, базирующейся на законном праве на самооборону, и в полном соответствии с решениями ООН.

– не следует рассматривать конфликт на Юге Африки сквозь призму противостояния Восток – Запад, это лишь затруднит его решение.

– Советский Союз – за обязательные и всеобъемлющие санкции против ЮАР.

Ф .Шатле в ответ на этот последний пункт упрекнул нас в том, что мы слишком ретиво выполняем решения ООН о бойкоте ЮАР, зря не поддерживаем контакт с ее властями. Что, надо признать, было обоснованно, ибо информацию об ЮАР нам приходилось собирать буквально по крохам.

Одним из источников были для нас индийцы. Ситуацию они знали неплохо, ибо в Южно-Африканской Республике проживает более одного миллиона людей южноазиатского происхождения. Но подходов наши индийские коллеги придерживались жестких, юаровцам не верили совершенно. Во время моих встреч с индийскими дипломатами они не раз упрекали нас в том, что мы слишком далеко заходим в уступках ЮАР и США. Будучи в 1987 году в Дели, выслушал я малоприятную нотацию на этот счет, что, однако, не сняло сильнейшего впечатления от впервые увиденной Индии. Тадж Махал стоил мессы.

Заканчивая тему парижской конференции, скажу, что 114 государств в очередной раз проголосовали тогда за введение санкций против расистской ЮАР. Морально-политически это, безусловно, имело большое значение. В практическом плане – гораздо меньшее.

Финал поездки в Париж вылился в боевое крещение, особенно если учесть, что во французском переводе это выражение звучит – «крещение огнем».

В день отлета в Анголу будят меня ранним утром в представительской квартире, расположенной в огромном здании посольства Советского Союза, что на бульваре Ланн по соседству с Булонским лесом: «Анатолий Леонидович, горим». Запах гари я-то чувствовал и сквозь сон, но только сейчас понимаю, насколько все серьезно: из окна напротив вырываются языки открытого пламени. Алексей Ильич Глухов, поверенный в делах СССР, давний мой друг, уже давно со товарищи борется с огнем.

– Алексей, пожарных вызвал? – кричу ему сквозь треск пожара.

– Нет, – отвечает тот, – по инструкции должны справиться своими силами, допуск посторонних в посольство разрешается в самом крайнем случае.

Понять его можно, строгости в посольстве все еще были кошмарные (и абсурдные), а за все отвечать ему лично. К тому же именно сегодня из Москвы прилетает новый посол – Яков Петрович Рябов, чем-то он его встретит? «Принимай решение, капитан, – обращаюсь к нему словами из наших байдарочных лет, – немедленно зови французов. Под мою ответственность, если хочешь!»

Пикантность ситуации еще и в том, что на верхнем этаже посольского здания мы фактически в западне: лифтами, как известно, во время пожара пользоваться нельзя, а лестницы, опять же по инструкции, наглухо закрыты. Короче – Африка могла не только начаться, но и закончиться в Париже.

Профессиональные пожарные попотели, пока справились с огнем. А когда уже, казалось, все было кончено – новый ужас: пропал один из членов нашей делегации, Евгений Георгиевич Кутовой. Он спал как раз в той квартире, которая была отрезана огнем. Облегчение, которое мы испытали найдя его живым и невредимым, было непередаваемым. Как заправский скалолаз, он вылез во внутренний дворик и дождался там прихода спасателей – грамотно все же построили новое советское посольство.

На юг, на юг…

Теперь – Ангола. Впервые пересекаю огромный африканский континент. Быстро промелькнули зеленая Франция, синее Средиземноморье, и пошла Сахара. Проходят часы, а картина не меняется. В самолете окна прикрыты, идет какой-то фильм, время от времени поднимаешь шторку – далеко внизу клубится все то же желтокрасное марево. Лишь в последние часы пустыня сменяется зеленой саванной.

Луанда встречает спасительной прохладой: здесь в июне – зима. Город, хотя и запушенный, очень красив. С Сергеем Борисовичем Крыловым^[19] – много мы с ним потом исколесили африканских и других дорог – сразу после многочасового перелета бросаемся из гостиницы пробежаться, размять ноги.

Потом нам объяснили, что это было неосторожно. Могли нарваться на одну из мин-ловушек, которые попадались и в Луанде. Вот она, современная гражданская война. Убить бы, наверно, не убило, но ногу оторвало бы точно. Отсюда и такое количество одноногих калек, особенно среди ребятишек.

Первая встреча – с министром внешних сношений Афонсо Ван Дуненом, или Мбиндой, по имени, идущему из партизанского прошлого. Он заявляет мне: после недавнего нападения в ангольском порту Намиб юаровских диверсантов на советские торговые суда мы приостановили переговоры с американцами. Отмечаю про себя: что-то не очень много мы слышали об этих переговорах, пока они шли. В спор, однако, не лезу, уж очень на хорошей ноте («какие прекрасные отношения у Анголы с Советским Союзом») идет разговор. В общем-то и в дальнейшем беседы с ангольцами были насыщены риторикой, возможно, и по нашей вине. В лозунгах иногда тонули важные веши. Пытаюсь с самого начала настроиться на деловой лад. Когда Мбинда в связи с упомянутой диверсией все упирал на то, что Ангола есть жертва агрессии, я, соглашаясь, переводил разговор на другую тему: грузовые суда и другие советские объекты нуждаются в более надежной защите со стороны ангольских друзей.

В тот же вечер нас с послом Арнольдом Ивановичем Калининым принял президент Народной Республики Ангола Жозе Эдуардо Душ Сантуш. Мы передали ему послание М. Горбачева – простой, но эффективный способ и внимание оказать ангольскому президенту, и поднять роль московского посланца. В 1986 году подвигнуть на это Михаила Сергеевича было несложно.

Душ Сантуш – молодой, энергичный, подтянутый – произвел на меня прекрасное впечатление. Теперь задним числом думаю, что, попав под его обаяние, я не очень критически отнесся к некоторым высказываниям. Когда ангольский президент говорил о желательности коренного улучшения отношений СССР и США, это нам, конечно, импонировало. Но ясно, что не следовало принимать за чистую монету слова насчет того, что уход кубинских войск из Анголы – вопрос надуманный, что это совершенно неприемлемо для руководства его партии, МПЛА, и американцы это знают. Почему, мол, американские и даже французские войска разбросаны по всему свету, а Ангола и Куба не могут решать суверенно свои дела? Все правильно, но уже ряд лет возможность вывода кубинцев допускалась, и ангольцы говорили об этом с американцами.

Не очень прав был ангольский президент – а мы, в какой-то степени шли тогда у него на поводу, – когда он выдвигал в качестве первоочередной задачи ликвидацию УНИТА вооруженным путем, утверждал, что идея национального примирения – американская выдумка, цель которой – свергнуть его, Душ Сантуша, правительство и привести УНИТА к власти. Насчет американцев сомнений не было: США не только посредничали в конфликте, но, вооружая УНИТА, были фактически участником ангольской войны. Не исключаю, что в своих внутренних рассуждениях они отнюдь не возражали против полной смены декорации в Луанде. В любом случае роль их была двусмысленна. Но вот были ли у правительства Анголы силы спорна ослабить, а потом добить, как они выражались, У ПИТА? Пренебрежение же политическими методами, отбрасывание лозунга национального примирения только играло на руку Савимби. Над этим, считал я про себя, стоило задуматься. Но вслух на первой встрече говорить не решился. Не возражал я Душ Сантушу и когда он уверял, что если бы не поддержка извне, вопрос об УНИТА был бы чисто внутренним делом, и сами ангольцы смогли бы его решить. Решайте, отвечал я, но все же, хотя и эзоповским языком, чтобы не выглядеть человеком, дающим непрошенные советы, принимался говорить об опыте решения национальных проблем в СССР, подспудно призывая воспользоваться этим и в случае с Анголой. Но это все была лирика, главное, что хотел услышать – и услышал – Душ Сантуш, состояло в известии о практически полном удовлетворении ангольских просьб о поставках оружия и другой помощи, шедшей в львиной доле своей в счет кредитов, на моей памяти так и не возвращенных.

Куба начинается в Вене

Лето 1986 года было необычно богатым на мероприятия, посвященные Югу Африки. В июле в Вене собралась Международная конференция за немедленное предоставление независимости Намибии. Мне она запомнилась прежде всего знакомством с И. Мальмиеркой, министром иностранных дел Кубы, нашего основного союзника в Африке, и не только в ней одной.

Министр трезво оценивал ситуацию в регионе. Он был близок к мнению французов, когда предупреждал против переоценки возможностей освободительного движения внутри ЮАР, считал, что там скорее нарастает стихийное недовольство, чем организованные выступления, сомневался, есть ли в стране организация или лидер, способные сплотить вокруг себя всех противников апартеида.

Равным образом кубинец скептически относился к возможностям СВАПО: ее отряды – сила немалая, не менее 10 тысяч бойцов, но вооруженная борьба к власти в Намибии ее не приведет. Такая позиция была для меня крайне важной, укрепляла в правильности нашей линии на политическое урегулирование.

Кубинцы лучше нас знали положение внутри Анголы. Если их количество там измерялось десятками тысяч, то наше – десятками сотен. Мальмиерка был не в восторге ни от общей ситуации, ни от того, как ведет дела руководство Луанды. УНИТА – серьезный противник, хорошо вооруженный и обученный. Промелькнула интересная деталь – к этому приложили руку и израильские инструкторы. У мятежников сильные позиции в сельской местности, солидная этническая база. Недаром Жонас Савимби, личность безусловно незаурядная, хотя и со знаком минус, долгое время использовал китайский тезис – «деревня против города». Но из реалистической оценки делался следующий вывод: сперва требуется нанести военное поражение УНИТА и поддерживающей ее ЮАР, а потом уже говорить о политических методах внутреннего урегулирования в Анголе. Второе, мол, невозможно без первого. Значит, опять война до победного конца.

Кубинец был уверен, что Луанда и люди Савимби время от времени контактируют между собой. «Но нам они об этом не говорят», – сказал он. «Нам тоже», – отвечал я.

В этом разговоре еще одно насторожило: полунамеком проскочило, что приоритет в достижении целей должен быть отдан свержению апартеида в ЮАР, что только и сделает возможным независимость Намибии. Уже тогда я поспорил на этот счет с Мальмиеркой. Позднее кубинцы развили эту мысль и пытались отстаивать ее, но без особого успеха. Слишком уж очевидны были последствия: намибийская независимость откладывалась бы до греческих календ. Кубинцы получали бы прекрасный предлог задержаться в Анголе sine dia.

Тем, кто стремится приуменьшить роль, сыгранную СССР в эпопее на Юго-Западе Африки, стоит задуматься: что бы произошло, если бы Советский Союз принял вышеозначенную точку зрения? Если бы мы дожидались краха апартеида или вслед за кубинцами поставили бы во главу угла задачу его ликвидации, обусловив этим все остальное?

Мой подход со старта был иным: начинать надо с развязывания намибийско-ангольского узла. Идти в этом направлении шаг за шагом, создавая благоприятные возможности для решения других проблем, включая демонтаж апартеида. Мы твердо встали на этот путь, и не ошиблись.

Одно это, на мой взгляд, опровергает аргументы тех, кто хочет доказать, что СССР сводил свою роль лишь к тому, что бездумно защищал позиции Кубы и Анголы.

Остальные беседы в Вене были примечательны разве что подтверждением сохраняющегося пессимизма насчет того, может ли что-то сдвинуть ЮАР с ее нынешней открыто обструкционистской позиции. Об этом вновь говорил мне и Генеральный секретарь ООН Перес Де Куэльяр. Он готовился к еще одному крупному мероприятию – спецсессии Генеральной Ассамблеи ООН по Намибии, намеченной на сентябрь 1986 года.

Скажу наперед, что эта спецсессия также мало что изменила в позициях противостоящих сторон. Но она способствовала созданию определенных настроений в пользу того, чтобы скорее покончить с этим анахронизмом – последней колонией в Африке, каковой продолжала оставаться Намибия. Моральный же фактор играет в политике свою роль.

Ряд высоких африканских руководителей попросил о встрече со мной в кулуарах венской конференции. Мы, в частности, хорошо поговорили с Президентом Мозамбика Жоакимом Чиссано. Я продолжал набираться ума-разума, жадно впитывая малейшие нюансы.

Восточноафриканское турне

Весьма поучительной под этим углом зрения была поездка в августе 1986 года в восточную часть южноафриканского региона.

Началась она с Танзании, куда мы с Сергеем Крыловым долетели с большими приключениями. Пилот два раза не смог приземлиться на одном из промежуточных аэродромов, каждый раз извещая пассажиров о своих маневрах, что, понятно, не добавляло им спокойствия. Причиной была песчаная буря. На третий, заранее объявив, что это последняя попытка, он сел. Я, кстати, поинтересовался, куда бы мы направились в случае неудачи. Ответ был – в Саудовскую Аравию. Там бы нас и интернировали, подумал я: с саудовцами тогда мы никак не общались, формально дипломатические отношения были установлены, но посольства открыты не были. Стечением обстоятельств налаживанию более тесных связей содействовала моя конфиденциальная встреча с высоким саудовским эмиссаром в Женеве в ноябре 1987 года, где проходил один из раундов переговоров по намибийско-ангольскому урегулированию. Несколько часов говорили мы тогда по душам с принцем Бандар Бен Султаном, саудовским послом в Вашингтоне^[20] и влиятельным человеком в саудовской верхушке. Вот так одно пересекалось с другим.

Так или иначе, но в Дар-эс-Салам мы прибыли ранним утром третьего августа с опозданием и с потрепанными нервами. И тут сюрприз: запланирована встреча с Джулиусом Ньерере, Председателем Революционной партии. «Но это в Додоме, его летней резиденции, пятьсот километров отсюда, – поясняет наш посол Сергей Иванович Илларионов, – а поспеть надо к обеду».

Надо так надо. Хотя в прошлом году Ньерере ушел с поста президента страны, его влияние в Африке колоссально. Именно он привел Танзанию к независимости и, несмотря на пестроту племен и этнических групп, сделал ее, в отличие от многих других африканских стран, относительно сплоченным государством. И ушел-то, заметьте, по собственной инициативе, случай не частый, а для Африки вообще уникальный. Кроме всего прочего, он – один из основателей Организации африканского единства (ОАЕ).

Побрился я прямо в туалете аэропорта, сменил рубашку и – в путь по довольно скверной дороге. Неслись, как угорелые, вспугивая огромных, неведомых мне птиц.

От Дж. Ньерере впечатление осталось как от мудрого и уравновешенного человека. В те времена было еще очень важно внушить мысль, что команда М. Горбачева всерьез намерена переложить руль советской внешней политики на «конструктивный румб». Так что значительная часть и этого, и многих последующих разговоров была посвящена глобальным международным проблемам. Тогда перестройка встречалась «на ура», хотя справедливости ради надо отметить, что не всем нравилось наше сближение с США. Именно в Африке я впервые услышал поговорку, что траве одинаково плохо, когда слоны дерутся между собой или же занимаются любовью. Тот же Ньерере предупреждал меня: хорошо, что вы вытаскиваете Рейгана на переговоры. Он также в этом заинтересован. Но не обольщайтесь, что достигнете быстрого успеха.

Что же касается ситуации в регионе, то Ньерере акценты расставлял четко: переговоры лучше, чем война, но пока что ЮАР не готова разговаривать. Ее придется вынудить к этому. Он призывал нас не ослаблять поддержку Анголы и Мозамбика, не урезать помощь им, равно как и национально-освободительным движениям, даже если нет уверенности в том, что она всегда используется по делу.

Словом, «мвалиму», учитель, как его звали, подтвердил свой высокий уровень государственного деятеля и интеллектуала. Недаром, говорят, он переводил Шекспира на язык суахили^[21].

В высказываниях танзанийцев элементы реализма перемежались с некоторой воинственностью. Так, министр обороны Салим А.Салим, может быть, в силу занимаемой должности, уверял меня, что наиболее продуктивный путь к внутренним изменениям в ЮАР – вооруженная борьба. Сам он при этом признавал, что АНК фактически не имеет тыла в прифронтовых государствах. Правда, у него есть базы в Анголе. Но попробуй добраться оттуда или из других мест до ЮАР! Да и на самой ангольской земле в унитовских засадах гибнет немало бойцов, ибо разведка у ЮАР прекрасная.