Текст книги "Белое солнце Анголы"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Ангола и Куба

Сравнивая то, что мы говорили американцам, с нашими беседами в Луанде и Гаване, убеждаюсь, что мы не кривили душой.

Так, в августе 1987 года в ангольскую столицу был направлен в качестве личного представителя М. Горбачева заместитель заведующего Международного отдела ЦК Андрей Юрьевич Урнов. С ним мы работали, что называется, рука об руку. Главная цель его миссии состояла в разъяснении итогов очередного пленума Центрального комитета КПСС, в центре которого были наши внутренние дела. Тогда, если помните, мы упирали на то, что перестройка есть прямое продолжение дела Октябрьской революции, возвращение к истокам, которые за долгие десятилетия были основательно деформированы. Мы так перестраиваем нашу страну, чтобы социализма в ней становилось не меньше, а больше, – это был тот общий контекст, в котором подавались и наши внешнеполитические подвижки, в том числе и в отношении конфликта на Юге Африки.

Андрей имел прекрасную возможность не только в беседе с Душ Сантушсм, но и публично высказаться в пользу переговоров ангольцев с американцами. Он озвучил и другую часть формулы: СССР за то, чтобы в конечном результате было найдено взаимоприемлемое и справедливое решение на Юге Африки. То есть такое, которое устроило бы всех.

Между тем к осени 1987 года напряглись отношения между кубинцами и ангольцами. Первые подозревали последних в том, что они сговариваются с американцами за их спиной. Остро встал вопрос о подключении кубинцев к разговорам Луанды с вашингтонскими эмиссарами.

В октябре 1987 года Э. Шеварднадзе был с визитом на Кубе. Я не присутствовал на этих беседах, но знаю от моих товарищей, что Фидель Кастро был весьма решительно настроен. Он опасался, как бы не получилось так, будто ангольцы на пару с американцами выставляют кубинцев за дверь. Если дело пойдет подобным образом, если кубинцы не будут прямо участвовать в анголо-американском диалоге, заявлял Фидель, то Куба может в одностороннем порядке вывести все свои войска.

Эдуард Амвросиевич «играл на понижение», просил не доводить дело до крайностей. На его взгляд, будущие соглашения, как их можно было бы оценить уже сейчас на основе первых вербальных договоренностей, будут выглядеть вполне прилично. Даже трудно было предположить, по словам нашего министра, что ЮАР и США пойдут на это.

Кастро дал четко понять, что кубинцы готовы остаться в Анголе вплоть до окончательной победы над апартеидом. (Вот где крылась практическая сторона тезиса, что апартеид – главное зло и что без его ликвидации невозможно решить другие проблемы Юга Африки!) Но так же откровенно кубинский лидер признавал, что ангольцы придерживаются другого мнения, что им не терпится поскорее договориться с американцами. Кубинцам, как и нам, ангольцы неохотно раскрывали свои намерения, но было ясно, что взамен вывода кубинского контингента они хотели бы получить от США дипломатические отношения, экономические уступки прежде всего по линии международных финансовых организаций, где тогда (как и сейчас) командовали американцы, а от ЮАР – уход из Анголы и Намибии. Причем речь теперь уже шла не о частичном уходе кубинцев, а о полном их выводе, хотя и за весьма длительный срок – 4–5 лет. Впоследствии он был сильно сокращен – до двадцати семи месяцев. В реальной же жизни кубинцы вывели свои войска даже раньше согласованных дат.

Буквально через пару недель, встретившись в Москве с Госсекретарем США Джорджем Шульцем, наш министр обратился к нему с настоятельной просьбой не возражать против подключения кубинцев к анголо-американским контактам. Тогда американцы среагировали вяло, хотя дали понять, что это не исключается. Они явно хотели получить какую-то цену за кубинское участие: то ли улучшение (с их точки зрения) графика вывода кубинских войск, то ли подталкивание Луанды к контактам с Савимби, скажем, под предлогом открытия давно бездействовавшей бснгельской железной дороги. В итоге что-то американцы у кубинцев, наверное, выторговали, двусторонние контакты у них с тех пор стали частыми и постоянными.

70-летие Октябрьской революции

На этот юбилей в Москву съехались руководители коммунистических и рабочих партий, и, как мы их тогда называли, государств социалистической ориентации. Проходил своеобразный смотр сил. Приехали Фидель Кастро и Душ Сантуш. Мы воспользовались этим для того, чтобы выполнить непростую задачу – не нарушить взаимопонимание с Кубой, но и не оттолкнуть от себя ангольцев. Мы не могли и не хотели отговаривать их от переговоров с США, тем более что уже поддержали этот метод ведения дел как правильный путь к мирному решению. Противоположная позиция имела бы для нас отрицательные последствия как в южноафриканском регионе, гак и в более широком масштабе, ибо затруднила бы только начинавшее складываться взаимопонимание с США, в том числе в вопросах разоружения, особенно для нас важных.

Мы решили мирить ангольцев с кубинцами на основе двоякого тезиса: переговоры с американцами нужны, как составная часть политического урегулирования, но в них должны принять участие кубинцы, что усилит общие переговорные позиции. В принципе же надо вести дело к четырехстороннему формату переговоров: Ангола – Куба– ЮАР – США. Это должно исключить положение, при котором американцы выбивают уступки из Анголы, не раскрывая позиции ЮАР.

Согласитесь, неплохая была находка: предложить, чтобы за переговорным столом собрались все четыре участника. Даже если на США было «две шляпы» – формально, посредника, фактически – вовлеченной в конфликт стороны. В самом деле, как могли они изображать себя стоящими над схваткой, когда так прочно были повязаны и отношениями с ЮАР, и их военной и политической поддержкой У КИТА. Ведь из всех главных протагонистов конфликта Р. Рейган принял лишь Савимби, обнимался с ним. Пусть Кастро в отношении такой «чести» вроде как исключался, но ведь ни Душ Сантуш, ни даже президент ЮАР П. Бота не удостоились ее.

Дела военные

Тесно переплетались с политическими. Успехи унитовцев в 1984-85 годах, достигнутые при все возрастающей роли ЮАР, способствовали тому что в США – на общем фоне антикоммунистической доктрины Рейгана – стали брать верх сторонники Савимби. Отсюда – отмена так называемой поправки Кларка, запрещавшей помощь мятежникам. Отсюда – появившаяся на какое-то время уверенность американцев, что они могут обойтись в урегулировании конфликта без Советского Союза.

Необходимо было переломить такую ситуацию, когда ход, характер и уровень конфликта диктует УНИТА. Ее удары то там, то здесь на огромной территории дезорганизовывали и без того слабую ангольскую экономику.

Напомню, что в 1986 году Луанде удалось лишь несколько стабилизировать обстановку на фронтах. Большие надежды возлагались на сухой сезон 1987 года. Планировалось наступление, о котором практически все американские авторы говорят как об организованном «Советами»; якобы им даже командовал советский генерал^[36]. Однако информация, которой располагаю, показывает, что это не так. Последовательность действий и в 1987 году была прежней: политическое решение – проводить или не проводить масштабную военную операцию – принимало высшее руководство Анголы, ее Президент и Политбюро. Оперативное планирование осуществлялось нами в контакте с кубинцами, поскольку у ангольцев просто-напросто не хватало специалистов. Утверждались эти планы опять же ангольцами и ими же претворялись в жизнь. И сегодня, спустя 13–14 лет, такие посвященные люди, как тогдашний министр обороны СССР Д. Т. Язов и главный военный советник К. Я. Курочкин, в беседах со мной именно так описали ситуацию. «Подгона не было», как выразился один из наших военных консультантов того времени, находившийся в ангольской армии, «в бой они шли сами».

Началось наступление правительственных войск неплохо, хотя численное преимущество было на стороне УНИТА^[37]. Но, как и в 1985 году, спасла Савимби ЮАР, бросив беспрецедентные до сих пор силы – 2 механизированные бригады, 2 артдивизиона, всего не менее 3 000 человек. Впервые в Анголе были задействованы юаровские танки «Олифант». Правительственные войска были остановлены в нескольких десятках километров от намеченной цели – города Мавинга, открывавшего путь далее на юго-восток, к логову Савимби. Положение усугубило то обстоятельство, что танковая бригада^[38], пытавшаяся обойти позиции УНИТА на болотистых берегах реки Ломбы и вышедшая было в тыл неприятелю, осталась без горючего и стала легкой мишенью для юаровской авиации и артиллерии. По большому счету это был лишь эпизод, но правительственные части стали поспешно и с большими, по ангольским масштабам, потерями отступать к Куито Куанавале. Этот небольшой городок, осажденный с ноября 1987 года ЮАР и УНИТА, но так и не взятый ими^[39], стал символом дальнейших военных перипетий.

Савимби распространялся об эффективности американских военных поставок. Президент Южно-Африканской Республики принимал парад своих войск в глубине ангольской территории^[40]. Задним числом, однако, многие военные обозреватели считают, что, погнавшись за побитой ФАПЛА к Куито Куанавале, пытаясь нанести ей непоправимый урон, юаровская армия совершила ошибку. На этот раз она ушла слишком далеко от своих баз, растянула коммуникации, оголила фланги. Возможно, игра стоила политических свеч – уж слишком соблазнительной была идея создать полностью контролируемую огромную, до четверти всей ангольской территории, зону («Савимбиетан»), на которой УНИТА провозгласила бы свое правительство, альтернативное тому, что находилось в Луанде. Помните, что говорил мне о возможном разделе страны Каунда!^[41]

Куба и Ангола – не знаю, чья была инициатива – решили воспользоваться уязвимым положением ЮАР. Помирившиеся на ноябрьской встрече в Москве Кастро и Душ Сантуш договорились о более активном использовании кубинских войск. Во всяком случае сразу после этого кубинцы двинулись на юг с позиций, которые они раньше не переходили.

Советскую сторону в курс дела особенно не вводили – вдруг помешает. Нас скорее рассматривали как поставщиков оружия: в этом-то СССР своим революционным соратникам отказать не должен. Ан нет…

Где-то в конце 1987 – начале 1988 года дошли у нашего руководства руки и до такой болезненной темы, как советские военные поставки в развивающиеся страны. Раньше эта тема была табу: даже в самые «разрядочные» периоды «третий мир» как бы выводился: за рамки отношений с Западом. Одно дело мирное сосуществование с капитализмом, другое – поддержка освободительных движений и тех режимов, которые они создавали. На практике, разумеется, то на одном, то на другом участке, где было наиболее горячо – корейская война 50-х годов, вьетнамская 60-х и 70-х, – достигались компромиссы. Но они не отменяли принципиального подхода^[42].

Начали пересмотр вопроса о снабжении оружием с того участка, который был в моем ведении – Африки. Тут, пожалуй, была после Афганистана наибольшая злободневность.

Потеряв значительное количество военной техники и снаряжения в ходе неудавшегося наступления 1987 года, а затем отхода к Куито Куанавалс, ангольцы обратились к нам с очередной порцией просьб. Они знали, как обращаться – сразу же на самом высоком уровне. Душ Сантуш направил специальное послание М. Горбачеву.

Мы, в МИД, сочли, что это хороший момент как для резкого сокращения военных поставок Анголе, так и для постановки вопроса в более широком плане. Схема наших предложений, внесенных на высочайшее одобрение, была следующей:

а) оружие дать, ибо ангольцы действительно понесли потери и теперь в обороне отражают атаки регулярных частей ЮАР и бандформирований УНИТА;

б) первоначальный запрос Луанды – после тщательной проверки, что просят и что действительно нужно, – сократить самым радикальным образом.

Для столь решительных шагов нужны были серьезные обоснования. Мы упирали на экономическую сторону дела, привели конкретные выкладки, которые показывали, что за 10–12 лет снабжения нашим оружием ангольцы заплатили менее 1,5 % цены полученного. Ясно, что дальше так продолжаться не могло из чисто финансовых соображений. Но и политические факторы говорили в пользу принципиально иного подхода. Коль скоро сугубо военное решение недейственно^[43], требуется серьезное переосмысление всего характера нашей военной помощи, ее масштабов, структуры, эффективности. Прежде всего, требовалось направлять ее не столько на наступательные, сколько на оборонительные цели; уделять больше внимания поддержанию техники в исправном состоянии, а не новым поставкам; давать только то, что диктуется реальной необходимостью.

Сравните эти предложения с тем, что практиковалось раньше, и станет очевидно, что перемены намечались фундаментальные. В своих основных чертах они были приведены в жизнь. Такой штрих из последующих событий: как только СВАПО на определенной стадии переговорного процесса взяло на себя обязательство не вести боевые действия в Намибии, маршал С. Ахромеев, бывший в то время начальником генштаба, немедленно распорядился отложить поставки уже выделенного этой организации специмущества.

Что могло служить более убедительным сигналом нашим друзьям? Что могло более красноречиво свидетельствовать о линии на мирное урегулирование, принятой Советским Союзом? И, наконец, что могло более эффективно влиять на позиции Анголы, Кубы, и не только их. А продолжи мы прежнюю линию, когда бы еще добрались до политических решений? Мы воспользовались ангольской, а также эфиопской ситуацией для того, чтобы представить новую концепцию военно-технического сотрудничества с дружественными странами в целом.

Политический рычаг

Иной характер стали носить и наши рекомендации ангольцам и кубинцам.

В послании М. Горбачева президенту Анголы в начале 1988 года нашла отражение если не новая наша позиция, то значительно изменившаяся. Наш лидер делился своими впечатлениями от недавно состоявшихся бесед с Р. Рейганом, сетовал на то, что американцы не проявили конструктивного подхода.

Мы, кстати, спрашивали себя, почему? И ответ находили следующий. Встреча с американским президентом проходила в условиях, когда Савимби, «борец за свободу», был все еще на коне. Правительственная армия потерпела неудачу. Кубинский военный фактор не был еще задействован на полную мощь. Стоило ли в таких условиях американцам так уж ратовать за переговоры?

Скорее всего, велик был тогда у них соблазн военного решения. Во всяком случае, как стало известно из публикаций позднего времени, ЮАР и УВИТА подталкивали к нему США.

Тем не менее в своем послании М. Горбачев подтверждал нашу поддержку переговоров Луанды с США, советовал, как грамотно вести их. Одновременно отмечалась полезность поддержания прямых контактов с ЮАР: чтобы получать представления о юаровской позиции из первых рук; для перепроверки того, как эта позиция преподносилась американцами (мы все время ставили перед ними вопрос, насколько то, что они передавали нам от имени ЮАР, соответствует действительности); для нейтрализации возможных попыток США быть монопольными поставщиками информации.

Крайне важен новый момент. Советский руководитель проводил мысль о необходимости внесения корректив в тактику борьбы Луанды с УНИТА. О тактике говорилось скорее из дипломатических соображений. На деле речь шла о значительно более серьезном – предложении о прекращении огня, с которым должно было выступить правительство.

Тут стоит вернуться несколько назад.

13 сентября 1987 года в Луанду был назначен новый советский посол – Владимир Николаевич Казимиров. Мы были с ним полные единомышленники насчет того, как нам вылезать из Анголы. Володя с места в карьер взялся за дело. Зная, что плечи его в МИД прикрыты, он с большой настойчивостью стал подталкивать ангольских руководителей к тому, что фактически означало национальное примирение, хотя сам этот термин не употреблялся. В итоге – на фоне общего изменения обстановки в регионе – президент Душ Сантуш стал говорить, что военным путем не решить внутренних проблем Анголы и необходимо реинтегрировать унитовцев в общенациональный процесс. Это было колоссальное продвижение вперед, тем более, что дополнялось оно идеей о прекращении огня на линии фронта с УНИТА.

Душ Сантуш с Казимировым подбросили тогда еще одну мысль – о том, что Савимби должен оставить Анголу, чтобы облегчить договоренность между МПЛА и УНИТА. Это также было весьма здраво, но, к сожалению, так и не осуществилось. В конечном итоге Савимби всех обманул.

В. Казимиров прислал специальную депешу в МИД, я постарался, чтобы она была в лучшем виде доложена министру, а тот – разослал по «большой разметке», т.с. членам и кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК КПСС, другим руководителям. Отсюда до послания М. Горбачева, с которого я начал эту подглавку, – дело техники.

Министерский диалог

Характерной чертой советско-американских отношений того периода были исключительно частые встречи министров иностранных дел – до десяти в год. С некоторых пор на них стали обсуждаться проблемы Юга Африки, в большем или меньшем объеме. С начала 1988 года эта тематика стала практически постоянной. Повторялись главным образом те же мотивы, что и в контактах на рабочем уровне. Подход эволюционировал не только с нашей, но и с американской стороны.

Скажем, в феврале 1988 года Дж. Шульц расставлял приоритеты в таком порядке:

– полный вывод кубинских войск, на что, мол, уже дала в принципе согласие Луанда, так что речь идет лишь об уточнении конкретного графика;

– переговоры Савимби с ангольскими властями о национальном примирении. Он к этому готов, и если будет достигнут положительный результат, то у Савимби не будет более нужды в военной помощи со стороны ЮАР (насчет американцев вопрос умалчивался). Так или иначе Луанде не справиться вооруженным путем с унитовцами. Своими военными достижениями Савимби показал, на что он способен (это, кстати, еще раз к вопросу, кто на кого наступал);

– если первые два пункта реализуются, то южноафриканцы должны будут серьезно отнестись к своим обязательствам по части резолюции 435 Совета Безопасности о предоставлении независимости Намибии.

Таким образом, полностью повторялась и даже усиливалась доктринальная схема решения конфликтов, предложенная Рейганом. Главное же, Ангола и Куба должны были пойти на вполне конкретные уступки в обмен на достаточно призрачные заверения, что в будущем ЮАР будет себя хорошо вести. Столь односторонняя позиция была явно непроходимой, она только затягивала переговоры. Шеварднадзе так об этом и сказал в беседе с американским Госсекретарем. Верно, момент для нахождения решения благоприятный, его нельзя упускать, но само это решение должно быть таким, чтобы устраивало все стороны, а не только американцев и юаровцев.

Мы считали, что главное – это вынудить ЮАР вывести свои войска из Анголы. После этого в нашей последовательности задач стояло выполнение резолюции 435, а уж затем – уход кубинцев. Подчеркну, что в реальной жизни так и произошло. Что же касается национального примирения, то этот вопрос, как мы считали, решать самим ангольцам. Министр прошелся по американцам: ненормально, что США присвоили себе право поддерживать по всему миру вооруженные формирования, которые выступают против законных правительств (бандитскими он их не называл лишь из вежливости).

В заключение он все же счел необходимым похвалить американцев за то, что они разговаривают не только с ангольцами, но и с Кубой. В самом деле, в результате также и наших настояний с конца января 1988 года кубинцы сидели в Луанде за одним столом с ангольцами на переговорах^[44]. До этого они были обычно в лучшем случае где-то поблизости от помещения, куда уединялись ангольцы и американцы. «Куба не собирается оставаться на Юге Африки вечно», – такова была формула Шеварднадзе на этой беседе с американским Госсекретарем.

Через месяц, в марте 1988, история повторилась в Вашингтоне. Шульц стоял на своем: прежде всего национальное примирение в Анголе, график вывода оттуда иностранных войск. Теперь, однако, имелись в виду не только кубинские, но и юаровские части. Тема была передана на рассмотрение нам с Ч. Крокером. Четыре часа в обшей сложности беседовали мы с ним, но мало до чего договорились. В одном мы были едины – в отрицании режима апартеида. Но и здесь расходились в отношении мер по его ликвидации. Мы были за всеобъемлющие санкции, американцы – против.

Я отметил, докладывая двум министрам, что Советский Союз поддерживает наметившуюся на Юге Африки переговорную динамику, но соглашение, если хотят, чтобы оно было прочным, должно учитывать интересы всех сторон. Упрекал я США в том, что они не прекращают разносторонней, в том числе и военной, поддержки УНИТА. Что же касается Ч. Крокера, то он выступил еще в более пессимистическом тоне, чем я.

Выслушав нас, Шульц вновь акцентировал идею национального примирения, объясняя это тем, что Савимби поддерживает 40 % всего населения Анголы. Но было уже заметно, что меняется позиция США: теперь уже заговорили о пакетном решении, т.с. в переводе с дипломатического языка таком, в котором содержались бы обязательства не только Анголы и Кубы, но и ЮАР. Предстояло точно и сбалансированно наполнить этот пакет.

Наш министр подчеркивал, что и на Юге Африки Советский Союз стремится к параллельным действиям с США. Он призывал не форсировать процесс национального примирения, давая понять, что Луанда не готова к этому. Я дополнил это утверждением, что ангольское правительство ведет линию на милосердие и национальную гармонию, а это близко тому, что предлагают американцы. Мы попробовали прозондировать вопрос, возможно ли обойтись без Савимби, если Луанда будет говорить с унитовцами (идея Казимирова!). Американцы на это не отреагировали.

Для себя мы сделали вывод, что американцы не прошли пока свою половину пути. Их схема должна быть перевернута: сначала – анголо-намибийское урегулирование (мы называли его внешним), а потом, в более благоприятных условиях, – договоренности между враждующими в Анголе сторонами. А не наоборот, как хотят американцы. Более перспективной, с точки зрения шансов на успех, оказалась наша конструкция, и в конечном счете американцы приняли ее^[45].

Рональд Рейган

Мартовское пребывание в Вашингтоне мне запомнилось особо: Р. Рейган устроил завтрак для Э. Шеварднадзе, и я оказался в числе приглашенных.

До этого я только мельком встречался с американским президентом, но на этот раз, в Белом доме, рассмотрел его как следует. И скажу без натяжки – временами любовался. Очень обаятельный человек, и, что характерно, совершенно не хотел говорить о делах. Предпочитал рассказывать истории и анекдоты, причем блестяще, с тонкой самоиронией.

Скажем, спрашивает он у своих (Джорджа Буша, вице-президента в те годы, Джорджа Шульца, Госсекретаря по иностранным делам, и других):

– Историю с госпожой Миттеран я вам никогда не рассказывал?

– Нет, сэр, – отвечают тс, пряча глаза.

– Ну, это интересно.

И идет действительно блистательный рассказ, как стоял Рональд с женой Миттерана, попивая аперитив перед обедом, как приглашали их к столу, а она не шла, говоря что-то снизу вверх президенту, не понимавшему по-французски. Как, наконец, подскочил переводчик и объяснил, что г-жа Миттеран не может сдвинуться с места, ибо президентский ботинок пригвоздил к полу подол ее платья.

«Нехороший» Шеварднадзе все переводил разговор на деловые темы, Рейган же уходил от этого, и лишь когда стало невозможно уклоняться от настойчивых заходов, Шульц, крякнув, сказал: «Г-н Президент, в соответствии с Вашими указаниями мы заявили русским…» – и дальше уже сам вел беседу. Рейгана это не смущало. Он временами удачно вставлял слово.

Отмечу, что приглашение на этот завтрак я получил в последний момент. На это время у меня была намечена игра в теннис, фанатом которого я был тогда неуемным. Видимо, я выдал себя работнику Госдепа, передававшему мне приглашение, показал внутреннюю борьбу – куда пойти. И это имело неожиданное практическое последствие, когда Шеварднадзе послал меня на Кубу, а потом в Анголу информировать по давней нашей привычке друзей (все-таки какие-то новые возможности для урегулирования появились). Куба – вот она, рядышком, но, извините, блокада (до сих пор действует!). Пожалуйте через Мексику. А в Мехико-сити самолеты летают из Балтиморы, что для американцев совершенно безразлично, потому что и балтиморский, и вашингтонский, имени Даллеса, аэропорты находятся примерно на одном расстоянии от столицы. Но не для меня, поскольку все еще действуют ограничения на передвижение советских граждан. Надо идти за разрешением в Госдеп, по нашему в МИД. Встречаюсь с давешним протоколыциком: «Можно через Балтимору?» «Нельзя, – отвечает он, – но человеку, который колебался, сыграть ли ему в теннис или идти на завтрак к Президенту Соединенных Штатов, отказать не могу».

Беседа с Ф. Кастро

Так, кружным путем через Мексику, страну совершенно восхитительную, попал я на Кубу. 28 марта 1988 года произошла одна из самых интересных за мою дипломатическую жизнь встреча – с Фиделем.

Начал он меня слушать (о советско-американских переговорах в Вашингтоне) довольно рассеянно. Причина оказалась простой: только что проснулся, не отошел от сиесты, временами позевывал. В зеленом костюме и в каскетке, которую так и не снял, хотя потел под ней. Зашли мы к нему где-то без двадцати четыре пополудни. Записывал, однако, постоянно то, что я ему наизусть декламировал, демонстративно не доставая из имеющейся у меня папки ни одной бумажки. Видит Бог, они там были в немалом количестве.

Вопросы задавал вяло, но квалифицированно. Сразу по окончании моей информации заговорил об Анголе сам, и этот практически его монолог продолжался четыре часа. А. С. Капто, посол СССР в Гаване, знавший Ф. Кастро лучше, сказал мне потом: столь длительная беседа – показатель того, что кубинскому лидеру разговор с советским представителем интересен и в практическом, и в интеллектуальном плане.

При всем моем пиетете к Ф. Кастро благоговейного страха я не испытывал. Мне не нужно было оправдывать ту политику, которую мы проводили в Африке, я был уверен в ее правильности. Так что удалось сосредоточиться на более важном – лучше понять кубинский образ мышления и действий, как он излагался из первых уст.

Редкий случай: разговор с Фиделем я записал, хотя и отрывочно, для себя лично, пока летел из Гаваны в Луанду по проторенному маршруту через остров Сал, что в Атлантическом океане. Говорил он поразительно живописно и при этом жестикулировал, вскакивал и ходил кругами (я в первый раз тоже пытался привстать, он сказал «сидите»), чертил схемы на бумаге и на карте. В конце я эту карту у него выпросил, а он на ней по собственной инициативе расписался.

Вот часть этих заметок, фактически без последующей правки: Ангола, а вернее, схватка с апартеидом – это сейчас дело его жизни. На этом он хочет войти в историю: кубинцы побили расистов. Знает ангольские дела действительно досконально, увлечен крайне, сам руководит даже сравнительно небольшими военными операциями, хуля при случае тех наших и своих «деятелей», которые оторваны от реальной жизни. Чувствуется, отдает всему этому главные силы и внимание. С теми последствиями для собственно кубинских дел, особенно экономики, которые известны.

После долгих часов беседы с нами – в конце он извинился, что не предложил чаю или кофе, сославшись на то, что время пролетело очень быстро – они с Рискетом^[46] отправились еще на оперативное совещание по ангольским же делам, которое, по разговорам, длится долго и происходит каждый день, а то и дважды в сутки.

В одном месте:

Он: Военные ЮАР обманывают президента Боту.

Я: А ваши всю правду говорят?

Фидель кинулся за шифровками, оперативными донесениями с надписями «muy segreto», весьма подробно зачитывал, плюс бегая к телефону, дал прочесть только что полученную шифровку о беседе кубинского посла в Аддис-Абебе с Менгисту и т. д.

Впечатление, конечно, производит: здоровый, черные магнетические глаза, вернее, коричневые, как кофе, логичная, убеждающая речь с частыми апелляциями к здравому смыслу.

Делал рот буквой «О», оставляя его пару секунд в таком положении, как итальянцы или А. Громыко.

Что в минусе? Чрезмерная уверенность в себе – юаровцы паникуют, не посмеют, блефуют и т. д.

Как мог, пытался я его подкорректировать: не оголяется ли север Анголы и центр, не выберет ли противник сам место для ответного удара и прочее.

Он: рассчитываем каждый шаг, все предусматриваем, заготовили варианты.

Особо гордится спасением ситуации в Куито Куанавале, ставшем символом анголо-кубинского мужества. «У нас там неприступная оборона, ЮАР обломает себе зубы. Какие дураки, атаковали нас еще 23 марта, когда мы с семнадцатого уже идем на юг, заходя им в тыл».

Конец, как принято говорить, цитаты, то есть моих заметок.

Боевые действия

В итоге тактика «Команданте» оказалась верной. Четыре тысячи юаровцев^[47] и восемь тысяч унитовцев оказались скованными под Куито Куанавале. Шла, скорее, траншейная война, обмен артиллерийскими и ракетными ударами. На пару довольно робких попыток штурма города юаровцы все же решились. Отбив их, кубинцы и ангольская армия, явно улучшившая свои боевые характеристики, перешли в наступление. ЮАР оказалась под угрозой обхода с фланга. Не удались и отвлекающие наскоки УНИТА в других частях Анголы. Уже в начале декабря 1987 года было объявлено о «самостоятельном отходе» частей ЮАР, как якобы выполнивших оперативные функции. Кубинцы своими осторожными действиями не мешали этому. Юаровцы, сняв осаду, оставались вблизи Куито Куанавале до августа 1988 года, когда начали осуществлять полный уход из Анголы на основе к тому времени достигнутых договоренностей. Так что лицо они вроде соблюли, но в воздухе для них запахло грозой. Где-то в конце 1987 года, а крупными силами, до 15 000 человек, в марте следующего года кубинцы решительно двинулись на юг. Их свежие подкрепления были переоснащены нашим оружием, в том числе несколькими десятками МИГ-23 и СУ-22. К тому же кубинцы подтянули южнее базы своей авиации. Была налажена ПВО, также на основе советской военной техники. В итоге впервые за все годы юаровские «Миражи» утратили превосходство в воздухе, что всегда было козырной картой южноафриканцев. Кубинцы вскоре вышли на оперативный простор и к концу мая 1988 года заняли позиции на линии весьма близкой к анголо-намибийской границе. Никто из их противников не знал, где они остановятся.

Была продумана и политическая поддержка продвижения кубинцев. По инициативе Советского Союза в ноябре 1987 года была единогласно принята резолюция Совета Безопасности № 602, которая требовала немедленного, до середины декабря, ухода юаровских войск из Анголы. Даже американцы не смогли проголосовать против. Ультимативные требования международного сообщества выполнены в эти сроки не были, но жизнь ЮАР сильно усложнилась.