Текст книги "Скала Таниоса"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

По мере того как группа приближалась, Таниос чувствовал, как в нем растет желание броситься навстречу этому человеку, посмевшему уйти из замка, хлопнув дверью, чтобы сохранить свою честь, человеку, исполнявшему ту же должность, что и Гериос, но не пожелавшему весь свой век пресмыкаться, а напротив, выбравшему изгнание, чтобы потом, воротясь, бросить вызов шейху, обосновавшись у самой границы его земель.

Владелец Кфарийабды приказал своим подданным, если его прежний управитель вернется в здешние места, тотчас схватить его и привести к нему. Но Рукоз запасся охранной грамотой эмира Горного края, еще одной, подписанной вице-королем Египта, да сверх того третьей, собственноручно начертанной патриархом, – бумагами, которые он не ленился демонстрировать каждому встречному; шейху было не по рангу оскорбить разом столько могущественных властителей, пришлось проглотить свой гнев и поумерить гордость.

К тому же бывший управитель, не желая полагаться исключительно на свои охранные грамоты и опасаясь какого-нибудь налета, набрал и снабдил огнестрельным оружием три десятка молодцов, щедро оплатив их труды; это маленькое войско обеспечивало сохранность его собственности и сопровождало его, когда он выезжал за пределы своего поместья.

Теперь Таниос очарованно глазел на его эскорт, упивался зрелищем его богатства и силы, а когда те наконец приблизились, крикнул, ликуя:

– Добрый день, хведжаРукоз!

Подумать только: постреленок из Кфарийабды обращается к нему, да так почтительно, с такой широкой ухмылкой! Бывший управитель приказал своей страже остановиться.

– Кто ты, юноша?

– Меня кличут Таниосом, я сын Гериоса.

– Гериоса, замкового управителя?

Парнишка кивнул, и Рукоз, сам себе не веря, тоже покивал в ответ несколько раз подряд. По его лицу, заросшему бородой и изрытому оспой, пробежала дрожь волнения. Наверное, многие годы ни один из жителей селения не желал ему доброго дня…

– Куда ты направляешься?

– Никуда. Вышел из школы, захотелось поразмыслить, ну я и пошел себе куда глаза глядят.

Молодцы из эскорта поневоле захохотали, услыхав из его уст слово «поразмыслить», но их хозяин велел им замолчать. А потом сказал мальчику:

– Если у тебя нет никаких определенных намерений, может быть, ты окажешь мне честь, посетив меня?

– Честью это будет только для меня, – церемонно возразил Таниос.

Бывший управитель приказал своим изумленным спутникам повернуть обратно, а к тому именитому господину, к которому направлялся, отрядил одного из своих всадников:

– Скажешь ему, что меня задержали, я навещу его завтра.

Люди Рукоза не могли взять в толк, как он мог поменять свои планы всего лишь потому, что этот мальчишка сказал: дескать, он сегодня свободен… Они не понимали, до какой степени их господин страдал от того, что его так напрочь отлучили от родного селения и как много для него значило, что житель Кфарийабды, пусть мальчишка, соблаговолил поздороваться с ним и готов переступить порог его дома. Итак, он усадил его на почетное место, предложил ему кофе и сладости, заговорил с ним о былом, о своей распре с шейхом, вспомнил, какими преследованиями этот последний допекал его жену, его бедную жену, которая теперь уже в могиле, умерла во цвете лет, вскоре после рождения их единственного ребенка, Асмы, которую Рукоз велел позвать, чтобы представить Таниосу, и тот приобнял ее, как делают взрослые, когда хотят приласкать дитя.

«Отверженный» все говорил, говорил, положив одну руку на плечо дорогого гостя и размахивая другой в подкрепление собственных слов:

– Не может того быть, чтобы ты ничего в жизни не желал, кроме права каждое утро прикладываться к руке сына шейха, как твой отец целует руку его отцу. Если хочешь жить для себя, тебе надо выучиться, надо разбогатеть. Сначала учение, потом деньги. Не наоборот. Когда у тебя появятся деньги, уже не будет ни терпения, ни времени, чтобы учиться. Учение прежде всего, но настоящее учение, не то, что в школе у кюре! Потом пойдешь ко мне на работу. Я сейчас как раз строю новые червоводни для шелковичных червей, самые большие во всем Предгорье, но у меня ни сына нет, ни племянника, что мог бы унаследовать мое дело. Мне за пятьдесят, и даже если я снова женюсь, если наконец обзаведусь сыном, у меня все равно не будет времени подготовить его, чтобы он мог стать моим преемником. Само Небо послало мне встречу с тобой, Таниос…

Возвращаясь в селение, мальчик все повторял про себя эти слова. Лицо его сияло. Этот день для него окрасился надеждой на отмщение. Конечно, вступив в тайный сговор с отверженным, он тем самым предавал своих, но ощущение, что и они давно уже его предали, утешало. Вся деревня четырнадцать лет сообща владела секретом (до которого на самом деле никому, кроме него, не полагалось иметь касательства, и, однако, именно он один оставался в неведении), отвратительной тайной, поразившей его подобно недугу, проникающему до мозга костей! Теперь по справедливости дело обернулось так, что пришел его черед владеть секретом, недоступным всей деревне.

На сей раз он не постарался обойти Плиты, даже счел нужным прошагать по самой их середине, громко топая и небрежным жестом человека, который спешит, приветствуя тех, кто попадался ему на пути.

Миновав источник и начав подниматься по ступеням к замку, он обернулся, оглядел главную площадь и про себя отметил, что толпа там стала погуще, чем обычно, и разговор выглядит более оживленным.

На миг он вообразил, что весть о его «предательстве» уже распространилась; но люди обсуждали совсем другую новость: шейхиня скончалась после долгой болезни, сообщил об этом гонец, прибывший в тот же вечер, и теперь шейх готовился в сопровождении нескольких именитых жителей отправиться в Великое Загорье на погребение.

Никому в селении в голову не пришло разыгрывать скорбь. Эта женщина была, без сомнения, обманута, осмеяна, ее супружество, разумеется, стало ни больше ни меньше как унизительным испытанием, но со времени ее последнего визитани одна душа в селении не признавала на ее стороне никаких смягчающих обстоятельств. Если послушать разглагольствования говорунов на Плитах, выходило, будто «саранчовой шейхине» было поделом все, что супруг заставил ее вынести за недолгие годы их совместной жизни, она лучшего и не заслуживала; и даже тогда, когда ее тело готовили к погребению, у некоторых поселянок с языка не сходило гнусное проклятие: «Дай ей Боже яму поглубже!»

Проборматывали такое тишком, с оглядкой, ибо шейх не одобрил бы подобного остервенения. Он проявлял больше сочувствия и держался, во всяком случае, достойнее. Когда гонец принес это известие, он созвал наиболее видных поселян, чтобы сказать им так:

– Моя супруга отдала вам последние годы отпущенного ей срока. Я знаю, нам пришлось пострадать из-за того, что совершила родня покойной, но пред ликом смерти такие вещи подобает забыть. Я хочу, чтобы вы со мной вместе отправились на похороны, и если там кто-либо обронит неуместное слово, мы не услышим его, так надо, мы останемся глухи, исполним свой долг и вернемся домой.

В Великом Загорье толпа местных жителей встретила их холодно, однако никого из них особо не задевали.

По возвращении шейх объявил трехдневные поминки, на сей раз у него в замке: мужчинам предлагалось собраться в Зале с колоннами, женщинам – в гостиной, где шейхиня прежде сиживала в окружении тех поселянок, что искали подле нее убежища от приставаний хозяина, то была просторная комната с голыми стенами и без мебели, если не считать низеньких скамеечек с мягкими сиденьями, крытыми голубыми хлопчатобумажными чехлами.

Но кому же было устраивать поминки? Автор горной хроники поясняет, что, коль скоро «усопшая на ту пору не имела в селении ни матери, ни сестры, ни дочери, ни свояченицы, роль хозяйки выпала на долю жены управителя». Славный монах воздерживается от комментариев, предоставляя нам самим вообразить атмосферу, которая должна была воцариться в гостиной, когда поселянки, движимые исключительно почтением к обычаю, в траурных белых и черных покрывалах, но без печали в сердце, гурьбой ввалились в комнату и, обратясь туда, где прежде восседала владелица замка, обнаружили на ее месте Ламию, а им полагалось приблизиться к ней, чтобы, склонившись, обнять со словами «Дай тебе Боже сил, чтобы пережить это горе!», «Мы знаем, как ты страдаешь!» или пролепетать еще какую-нибудь подобающую обстоятельствам ложь. Многим ли из этих женщин удалось во время сего каверзного ритуала соблюсти подобающую серьезность и достоинство? Об этом хроникер скромно умалчивает.

У мужчин все происходило совсем иначе. Там тоже никто не заблуждался относительно чувств, испытываемых остальными, но о том, чтобы нарушить благопристойную видимость, и речи быть не могло. Этого не допускало уважение к шейху, но прежде всего – присутствие его сына, которого он привез из Великого Загорья, пятнадцатилетнего Раада, единственного существа, имевшего причины горевать чистосердечно. Поселяне – и даже его собственный родитель – видели в нем чужака. Да таковым он, в сущности, и был, ведь его нога с годовалого возраста не ступала на землю селения; семейство его матери не поощряло бы таких попыток, да и шейх не решался слишком настаивать, боясь, как бы тестю не вздумалось прислать с внуком «эскорт» в своем вкусе…

Знакомство с этим молодым человеком стало сущим испытанием для жителей Кфарийабды. Причем испытание возобновлялось всякий раз, когда он открывал рот и слышался выговор уроженца Загорья, ненавистное наречие «саранчи». Само собой, он же там и вырос. «Одному Богу ведомо, что кроется за этим говором, – твердили они себе, – да и как знать, чего ему матушка его напела про наше селение?» Пока Раад был далеко, поселяне об этом вовсе не задумывались, но теперь до них дошло, что их господин, без малого шестидесятилетний, уже завтра может исчезнуть, оставив свои земли и людей во вражьих руках.

Если сам шейх и терзался подобным беспокойством, он отнюдь этого не показывал, а с сыном обходился как с мужчиной, которым он станет, и своим наследником, которым он уже был. Усадив его слева от себя и принимая соболезнования, он порой называл ему имена подходивших и краем глаза посматривал, проверяя, внимательно ли он наблюдает за жестами отца, сумеет ли их повторить. Ведь недостаточно встречать каждого посетителя сообразно его рангу, надобно еще принимать в расчет тонкости его положения. Если это арендатор Бу-Нассиф, в свое время пытавшийся мошенничать при дележе урожая, следует предоставить ему склониться, взять руку господина в свои, запечатлеть на ней долгое лобзание и только потом выпрямиться. Когда же перед тобой арендатор Тубийа, верный слуга всего господского семейства, надлежит, едва состоится поцелуй, тотчас подхватить его под локоть, изображая, будто помогаешь ему подняться.

Что до арендатора Халхуба, давнего соратника военных походов и охотничьих потех, он ему тоже поклонится, но с чуть заметным промедлением, заставив ожидать, что хозяин руку отдернет, но потом, приобняв, помочь выпрямиться и лишь после этого легонько чмокнуть в ответ, после чего ублаготворенный селянин вернется на свое место, подкручивая ус. А если подойдет черед арендатора Айюба, давно разбогатевшего и выстроившего себе дом в Дайруне, ему тоже следует помочь подняться и затем чмокнуть, однако лишь после того, как губы согбенного слегка коснутся пальцев господина.

Это только насчет арендаторов, но свои правила есть и в отношении к горожанам, к кюре, нотаблям, товарищам по оружию, есть особенности в обхождении с ровней, с замковой прислугой… Кое-кого надобно называть по имени, кому-то в ответ на его соболезнования положено отвечать какими-то фразами, касающимися его самого, да, понятное дело, не одними и теми же для всех, и тон должен быть разным.

И сверх того есть еще более особенные, совсем уж единичные случаи, как с Надиром, бродячим торговцем и погонщиком мулов, выгнанным из замка четыре года назад, а ныне использующим этот повод, чтобы добиться прощения. Он явился, замешавшись в толпу, с преувеличенно скорбным видом – тут шейх прошептал длинную фразу на ухо сыну, а погонщик мулов тем временем подошел, согнулся в три погибели, взял руку шейха, поднес к губам и надолго припал к ней.

Если бы хозяин не желал такого примирения – непреклонность, впрочем, почти неслыханная в час траура, – он бы отвернулся, притворяясь, будто поглощен беседой с Гериосом, находящимся у него за спиной, и продолжал бы не замечать просителя до тех пор, пока тот не удалится или ему не «помогут» это сделать. Но к подобному образу действия шейх если и мог прибегнуть, то лишь в случае, когда провинность была сугубо тяжкой, скажем, если субъект, подобно Рукозу, объявленный вором и изменником, преспокойно заявился бы сюда в расчете на отпущение грехов. Проступок, совершенный Надиром, по здешнему выражению, «на столько карат не тянул», и потому шейх, заставив Надира несколько секунд затравленно пялиться на господскую руку, наконец утомленно вздохнул и потрепал его по плечу:

– Помилуй тебя Бог, Надир, но твой язык заслуживает виселицы!

– Это у меня от рождения, шейх!

Погонщик мулов провинился в том, что в присутствии господина допустил возмутительную дерзость. Он был в замке постоянным гостем, там ценили его беседу и познания, это и вправду был один из самых образованных людей Горного края, даром что его поведение и род занятий отнюдь не давали повода его в том заподозрить. Неизменно падкий на любые новости и новшества, он держал ухо востро, когда доводилось иметь дело с образованными клиентами. Однако еще больше он любил, когда слушали его, и тут ему было наплевать на качество аудитории.

Утверждали, будто ему случается, взгромоздившись на мула, пристроить ему на загривок книгу и в таком виде разъезжать по дорогам. Прослышав о каком-либо произведении, интересном для него и опубликованном на арабском либо турецком – двух языках, на которых он мог бегло читать, – он готов был выложить весьма круглую сумму, лишь бы им завладеть. Обычно он говорил, что именно по этой причине так никогда и не женился, ведь ни одна женщина не пожелала бы иметь мужа, тратящего на книги все, что заработает, до последнего пиастра. Сельские злые языки поговаривали о другом, о пристрастии к эфебам, но тут его никогда не ловили с поличным. Как бы то ни было, если шейх прогневался на него, то не за эти недозволенные склонности, а из-за Французской революции.

Надир с детских лет был ее беззаветным поклонником, тогда как шейх и все ему подобные не видели в ней ничего, кроме гнусности, ужасного, к счастью, миновавшего заблуждения; «наши» французы потеряли голову, – говорили они, – но Господь не замедлил возвратить их «нам» на путь истинный. Раз или два погонщик мулов намекнул на желательность упразднения сословных привилегий, шейх возражал ему двусмысленным полунасмешливым-полу-угрожающим тоном, и гость прикусывал язык. Но однажды, кажется, продав свое барахло драгоману французского консульства, он подцепил такую потрясающую новость, что у него не хватило сил оставить ее при себе. Дело было в 1831-м, за год до того во Франции сменился режим, на трон вступил Луи-Филипп.

– Нашему шейху ни за что не угадать, о чем мне на прошлой неделе рассказывал один француз.

– Выкладывай, Надир!

– Отец нового короля был приверженцем Революции, он даже голосовал за казнь Людовика Шестнадцатого!

Погонщик мулов воображал, что теперь-то он поставил точку в их нескончаемом споре. Его большое безбородое лицо так и лоснилось довольством. Но шейх не пожелал отнестись к происходящему с юмором. Он встал с места, чтобы удобнее было кричать:

– В моем доме не произносят слов вроде этих! Убирайся отсюда и никогда больше не переступай моего порога!

Откуда такая вспышка? Джебраил, у коего я позаимствовал этот эпизод, был крайне озадачен. Он полагает, что шейх счел речи Надира в высшей степени неуместными, наглыми, а может статься, и подрывными, коль скоро при сем присутствовали его подданные. Само ли по себе сообщение возмутило его? Или он нашел его оскорбительным для нового короля Франции? А может, его взбесил не сам факт, а тон собеседника? Никто не осмелился спросить его об этом, а погонщику мулов сделать это было еще рискованнее, чем любому другому, он и так уже себе локти кусал, ведь это его родное селение, здесь его дом, его книги, да к тому же шейх был одним из его самых щедрых клиентов. Вот он и поспешил воспользоваться первыми случившимися поминками, чтобы испросить прошения.

Об этом человеке я еще не рассказал главного: он – автор того единственного сочинения, где довольно правдоподобно объяснено, почему исчез Таниос-кишк.

Надир и впрямь имел обыкновение записывать в тетрадку наблюдения и изречения, что приходились ему на ум, пространные или лаконичные, ясные до прозрачности или пророчески туманные, сплошь в стихах или в должным образом разукрашенной прозе.

Многие из этих текстов начинались словами: «Я сказал Таниосу» или «Таниос ответствовал мне», так что мудрено установить с точностью, что это – обычная уловка сочинителя или свидетельство реальных бесед.

Эти записи в том виде, как они есть, безусловно, не предназначались для публикации. Тем не менее после смерти Надира некий университетский умник обнаружил их и напечатал под заглавием, которое я бы перевел как «Премудрость погонщика мулов»; мне не единожды придется прибегать к помощи сего бесценного документа.

III

Едва успев получить прощение, погонщик мулов уселся подле Таниоса и шепнул ему на ухо:

– Что за поганая жизнь! Приходится целовать руки, чтобы не потерять свой кусок хлеба!

Таниос сдержанно кивнул. Он будто околдованный не отрывал глаз от этой троицы – шейха, его сына и Гериоса, державшегося на полшага позади, а сам думал о том же. главное, спрашивал себя, неужели, когда пройдет несколько лет, он окажется в таком же положении, будет, как нынешний управитель, подобострастно согнувшись, ждать повелений Раада. «Лучше умереть!» – мысленно поклялся он, и губы его затряслись, так силен был порыв ярости.

Надир придвинулся еще ближе:

– Французская революция – это было нечто! У всех шейхов головы скатились!

Таниос не ответил. Погонщик мулов заерзал, будто не на скамье сидел, а на спине у своего мула, который тащится недостаточно быстро. И головой вертел, ни дать ни взять ящерица, стараясь разом обозреть и ковры на полу, и потолочные своды, и хозяев, и гостей, а сам еще подмигивал и строил гримасы. Потом снова наклонился к своему юному собеседнику:

– Как тебе шейхов сынок? Смахивает на проходимца, не находишь?

Таниос ухмыльнулся. Но к улыбке присовокупил предостережение:

– Ты дождешься, что тебя опять выгонят!

В это самое мгновение мальчик встретился взглядом с Гериосом, и тот поманил его к себе:

– Нечего торчать возле Надира! Ступай посмотреть, не нужно ли чем-нибудь помочь твоей матери!

Пока Таниос колебался, стоит ли послушаться или, расхорохорившись, возвратиться на свое место, снаружи послышался шум. Шейху что-то шепнули на ухо, и он устремился к выходу, сделав Рааду знак следовать за собой. Гериос поспешил за ними, едва не наступая им на пятки.

Прибыл важный гость, обычай велит выйти ему навстречу. То был Саид-бей, друзский сеньор, владелец селения Сахлейн, облаченный в длинную яркополосатую абу,ниспадающую от плеч до щиколоток, что придавало дополнительную величавость его физиономии, украшенной белоснежными усами.

Для начала он, согласно обычаю, возгласил:

– Разнеслась скорбная весть, о, лишь бы она не оказалась правдивой!

Шейх, как велит традиция, ответствовал:

– Небесам было угодно послать нам испытание.

– Знайте же, что в час испытания с вами рядом ваши братья.

– С тех пор как я узнал тебя, Саид-бей, слово «сосед» для моих ушей милее слова «брат».

То были расхожие фразы, но не одни лишь фразы: среди родни у шейха были сплошные враги, тогда как его отношения с соседом уже два десятилетия складывались безоблачно. Гость и хозяин взялись за руки и, дружно шагая в ногу, вошли в дом.

Шейх усадил вновь прибывшего справа от себя и представил его Рааду в следующих выражениях:

– Знай, что, когда меня не станет, у тебя будет второй отец, здесь найдется кому присмотреть за тобой!

– Да продлит Господь твои дни, шейх Франсис!

Опять дежурные формулы. Но в конце концов все же добрались и до главного. До этого диковинного субъекта, что держался особняком, хотя все собравшиеся разглядывали его с ног до головы. Толки о нем достигли даже женской залы, и некоторые высыпали оттуда, чтобы поглазеть на него. У него не было ни бороды, ни усов, а на голове – приплюснутая шляпа, закрывающая уши и затылок. Несколько прядей, что выбивались из-под нее, были седоватыми, почти белыми.

Саид-бей знаком велел ему приблизиться.

– Этот почтенный человек, что прибыл сюда со мной, английский пастор. Он желает исполнить свой долг в сем прискорбном случае.

– Милости просим!

– Он приехал, чтобы поселиться в Сахлейне со своей супругой, добродетельной дамой, и нам остается лишь радоваться тому, что они с нами.

– Благородство твоей крови говорит твоими устами, Саид-бей! – произнес пастор по-арабски, в подчеркнуто вычурной манере, свойственной ученым-востоковедам.

Заметив восхищенный взгляд шейха, Саид-бей пояснил:

– Преподобный семь лет прожил в Алеппо. Узнав эту прекрасную столицу, он, вместо того чтобы отправиться в Истанбул или Лондон, предпочел обосноваться в нашем бедном селении, да вознаградит его Господь за такое самопожертвование!

Пастор собрался было ответить, но тут шейх предложил ему сесть. Однако указал ему место не подле себя, хотя сие не удивило бы никого из тех, кто был здесь и оценил всю необычность этого визита, а поодаль, в сторонке. Ибо, сказать по правде, все, о чем шейх только что услышал, уже было ему известно: о том, что происходило в Сахлейне, в Кфарийабде узнавали еще до захода солнца, а приезд англичанина, который собирается там поселиться, будь он пастором или нет, – событие далеко не заурядное. Теперь же нашему шейху хотелось разузнать побольше, но так, чтобы преподобный не услышал. Они с Саид-беем уселись рядом, их головы склонились друг к другу, так что всякий, видевший это, мог оценить, сколь дружествен разговор этих двоих:

– Я слышал, он собирается открыть школу.

– Да, я предоставил ему место для этого. У нас в Сахлейне нет школы, а теперь я желаю, чтобы она у нас была. Даже мои сыновья будут туда ходить, он обещал выучить их английскому и турецкому, а еще риторике и арабской поэзии. Мне бы не хотелось говорить за него, но, по-моему, он очень надеется, что твой сын тоже туда пойдет.

– А он случайно не рассчитывает обратить наших детей в свою веру?

– Нет, мы говорили об этом, он дал мне обещание.

– Стало быть, ты ему доверяешь.

– Я верю в его разумность. Если он попытается сбивать с толку наших сыновей, его мигом прогонят из селения, так чего ради ему делать подобные глупости?

– Твоих и моих детей он трогать не осмелится, это верно. Но наших сельских ребятишек он захочет обратить.

– Нет, я взял с него слово и насчет них.

– Тогда кого же он намерен превращать в протестантов?

– Да не знаю, вероятно, детей каких-нибудь торговцев, из православных кого-нибудь… А еще ведь есть еврей Иаков с семейством.

– Если ему удастся обратить в свою веру моего портного, это будет подвиг… Но не уверен, что это придется по вкусу бунеБутросу: в его глазах еврей стоит больше, чем еретик!

Кюре все утро пробыл здесь, потом, часом раньше, ушел, распрощавшись с шейхом и со всеми собравшимися. Но вот он появился снова, видно, кто-то ему сообщил, что в овчарню забрался волк, ну, он и прибежал. Он уселся на свое прежнее место и стал без зазрения совести разглядывать пастора и его нелепую шляпу.

– Право же, – продолжал Саид-бей, – у меня нет впечатления, что преподобный намерен здесь миссионерствовать.

– Ах так? Хорошо, – пробормотал шейх, впервые начиная удивляться.

– Он только хочет, чтобы мы отнеслись к нему без предубеждения, и не станет делать ничего такого, что могло бы нас обеспокоить.

Шейх наклонился к собеседнику еще ближе:

– А может, это шпион?

– Я тоже об этом подумал. Но мы у себя в Сахлейне не храним султанских секретов. Не станет же он, в самом деле, строчить своему консулу донесения о том, что корова Халима принесла двойню!

Тут оба приятеля придушенно захихикали, прерывистыми толчками выпуская воздух из горла, но, как приличествует скорбящим, горестно сжимая губы и напрягая челюсти, пока в гортани не засвербило. Их взгляды встретились с глазами пастора, и он послал им почтительную улыбку, на которую они отвечали приветливыми кивками.

Когда час спустя Саид-бей поднялся, чтобы удалиться, шейх сказал ему:

– Планы пастора, по-моему, недурны. Я подумаю. Сегодня вторник… если он навестит меня в пятницу утром, я дам ему ответ.

– Не обременяй себя, шейх, если угодно, я скажу ему, чтобы он пришел намного позже.

– Да не стоит, в четверг вечером я приму решение и на следующий день без всяких затруднений ему о нем сообщу.

Когда шейх вернулся, проводив важных гостей до крыльца, кюре тотчас занял свое почетное место с ним рядом.

– Английский пастор у нас в селении! Как гласит пословица, век живи – век дивись! Надо мне будет прийти сюда со святой водой, очистить замок, пока новые беды не нагрянули.

– Погоди, буна,не разбазаривай свою воду. Пастор посетит меня в пятницу, вот тогда и приходи в добрый час со своим пучком иссопа, так оно лучше, чем два раза беспокоиться!

– Был сегодня и через три дня явится снова?!

– Да, по-видимому, климат селения ему по душе.

Кюре демонстративно засопел.

– Разве к нашему воздуху подмешана сера?

– Ты не прав, буна,он, похоже, святой человек.

– И чего ради он сюда заявился, этот святой?

– Выразить соболезнование, как все!

– А зачем он снова придет, в пятницу? Опять с соболезнованиями? Он предвидит еще одну кончину? Уж не мою ли?

– Боже упаси! Этот человек хочет открыть школу в Сахлейне…

– Знаю.

– И он просто пришел, чтобы предложить мне отправить туда моего сына.

– Всего-навсего! И каков же был ответ нашего шейха?

– Я сказал, что подумаю до вечера четверга. А в пятницу дам ответ.

– Почему именно в четверг вечером?

До сих пор шейх улыбался с легкой насмешкой, ему нравилось поддразнивать кюре. Но внезапно лицо его посуровело.

– Я тебе все объясню, буна,чтобы ты меня после не упрекал, что я застал тебя врасплох. Если в четверг до захода солнца твой патриарх все еще не подоспеет выразить мне соболезнования, я отправлю сына к англичанину в его школу.

Прошло уже добрых четырнадцать лет с того дня – дня рождения Таниоса, – когда прелат посещал наше селение. Он взял сторону шейхини и держался ее до конца, возможно, потому, что считал себя ответственным за этот злополучный брак и злился на шейха, что поставил его в такое затруднительное положение. Он показал себя в этой распре таким ярым, таким бесчувственным в отношении страданий, причиненных жителям селения набегом людей из Великого Загорья, что они безо всякого почтения к высокому рангу и седой бороде наградили его тем же прозвищем, каким припечатали незадачливую шейхиню, – «саранчовый патриарх»: тогда-то он и заявил, что ноги его в Кфарийабде больше не будет.

Там без особого труда примирились с такой утратой. Стало хорошим тоном говорить, что без него легко обойтись, как на празднике Святого Креста, так и при обряде конфирмации, когда пощечина прелата должна надолго оставить на лице подростка памятный след: в исполнении буныБутроса она выглядела достаточно лихо. Тем не менее сие подобие отлучения тяжким грузом ложилось на души верующих: всякий раз, когда наступали чья-либо кончина, опасный недуг либо неурожай – те житейские невзгоды, что побуждают спрашивать: «Чем мы прогневили Небеса?» – в памяти оживала ссора с патриархом, будто ржавый нож поворачивали в старой ране. Не пришло ли время покончить с этим? Разве поминки – не самый подходящий повод для примирения?

Во время похорон шейхини в Великом Загорье прелат, руководивший церемонией, над раскрытой могилой нашел слова утешения для каждого из членов семьи. За исключением шейха. А ведь тот позабыл обиды, свои и всего селения, он присоединился к ним в час печали; и как-никак он был супругом покойной.

Вышло тем оскорбительнее, что все семейство умершей и важные лица Кфарийабды стали свидетелями этой демонстрации пренебрежения. Шейх тотчас отправился к сторожу патриаршьего храма и объявил ему тоном чуть ли не угрозы, что намерен устроить в замке три поминальных дня и ожидает, что саийидна(его святейшество) патриарх соблаговолит прибыть, если же нет…

Весь первый день напролет, пока посетители чередой проходили перед ним, шейх только и делал, что втайне спрашивал себя: «Приедет или нет?» Он и кюре на другой лад повторил ту же смутную угрозу:

– Если твой патриарх не явится, смотри, даже и не думай корить меня за то, что я тогда сделаю.

БунаБутрос два дня не показывался в селении. То была попытка испытать последний шанс, но его миссия ни к чему не привела. Возвратясь, он объявил, что саийиднаотправился в поездку по селениям Великого Загорья и ему не удалось встретиться с ним. Столь же вероятно было, что они все-таки повидались, но кюре не смог уломать патриарха. Как бы то ни было, в четверг вечером, когда шейх, окруженный последними гостями, покидал поминальную залу, никакая митра на горизонте не маячила.

В ту ночь кюре не спалось. После двух дней напрасной тряски на спине у мула он был смертельно разбит, но даже такая усталость не утихомирила его тревог.

– И к тому же, – жаловался он хурийе, – когда имеешь дело с мулом, он понимает, куда идет, прямиком к пропасти не побежит. А эти двое, шейх и патриарх, несут на своих спинах всех христиан и с такой ношей, как козлы, норовят сшибиться лбами.

– Ступай в церковь и помолись, – сказала ему жена. – Если Господь смилостивится над нами, завтра он ниспошлет нам парочку мулов: одного владеть замком, а другого – в патриархию.