Текст книги "Скала Таниоса"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Шейх был отнюдь не в восторге от подобной перспективы, но сейчас проявить строптивость было бы неосмотрительно.

– Вы можете сказать нашему эмиру, что я, как в старые времена, соберу своих людей, и они станут храбрейшими из его воинов.

– Я не ждал от нашего шейха иного ответа. Итак, на сколько человек может рассчитывать эмир?

– На всех здоровых и сильных мужчин, и я сам встану у них во главе.

Патриарх поднялся с места, цепким взглядом изучая выражение лица хозяина дома. Тот, казалось, овладел собой и посчитал делом чести вскочить с кресла, ни на что не опираясь, как молодой. Но от этого до возможности лично вести войско в бой ох как далеко!..

– Господь хранит вас, вы по-прежнему полны сил, – молвил прелат. И прочертил перстом крест у него на челе.

– Прежде чем саийиднапокинет нас, я хочу испросить одной милости. Это не слишком важный вопрос, он даже ничтожен в сравнении со всем тем, что творится в стране. Но он заботит меня, и я бы желал, чтобы он был улажен прежде, чем мы выступим в поход…

Выйдя из залы, где они совещались, патриарх уведомил охрану о своем желании «проехать мимо дома хведжиРукоза», чем заслужил со стороны Гериоса столь жаркое целование руки, что кое-кто из присутствующих был не на шутку заинтригован.

«Проехать мимо» – то было не более чем иносказание. Прелат прямиком заявился к бывшему управителю, уселся в зале с деревянными резными панелями, пожелал, чтобы ему представили Асму, долго беседовал с нею, потом наедине – с ее родителем, которому охотно позволил поводить себя по своим обширным владениям. Он прогостил там более часа, то есть дольше, чем только что пробыл в замке. И затем отправился восвояси с веселым лицом.

Время словно бы остановилось, так казалось и Таниосу, и Ламии с Гериосом, который не смог воздержаться от того, чтобы облегчить свою тревогу, пропустив несколько глотков сухого арака.

Воротясь к шейху, патриарх успокоительным жестом дал ему понять, что дело вполне улажено, но сначала попросил, чтобы его оставили наедине с Раадом. Когда он появился снова, юного шейха с ним не было, он скрылся, воспользовавшись потайной дверью. «Назавтра он уже и не вспомнит об этом», – заверил прелат.

Потом, не присаживаясь, только опершись плечом на одну из колонн большой залы, он вполголоса сообщил хозяину дома о результатах своего вмешательства и о хитроумном выходе, который он сумел найти.

Ламиа приготовила кофе на углях и выпила его большими обжигающими глотками. Голоса и шумы доносились к ней через приоткрытую дверь, но она ждала только шагов Гериоса, надеясь по его лицу прочесть все, что произошло. Время от времени она сжимала в руках крест и проборматывала короткую молитву к Пресвятой Деве.

«Она была молода, Ламиа, и все еще красива, и шея ее была шеей доверчивого агнца», – комментирует Джебраил.

Таниос в ожидании приговора забрался в нишу, где некогда, ребенком, знавал мирное счастье. Он развернул свой тощий тюфяк и растянулся на нем, прикрыв ноги одеялом. Может быть, он намеревался больше не двигаться и возобновить свою голодовку, если посредничество патриарха потерпит неудачу. Но может быть, ему всего лишь захотелось подремать, чтобы усмирить свое нетерпение. Так или иначе, он не замедлил уснуть.

В большой зале патриарх завершил свой рассказ. Потом он тотчас простился: из-за непредвиденного крюка, вызванного заездом к Рукозу, он подзадержался, теперь приходилось наверстывать.

Тогда шейх проводил его до крыльца, но по ступеням с ним вместе спускаться не стал. И прелат не оглянулся, чтобы обменяться с ним прощальным взглядом. Ему помогли взобраться на боевого скакуна, и эскорт тронулся в путь.

Гериос стоял в дверях, одной ногой в прихожей, другой на крыльце. Мысли его с каждой минутой все больше мутились. И от арака, выпитого в часы ожидания, и от объяснений патриарха, но также и от слов его господина, только что прозвучавших над самым ухом.

– Я спрашиваю себя, что мне делать – то ли смеяться, то ли придушить его, – произнес шейх резко, будто плюнул.

Еще и поныне, когда в селении пересказывают этот незабытый случай, мои односельчане не знают, негодовать или смеяться: достопочтенный прелат, отправившись просить руки Асмы для Таниоса, увидел, сколь она одарена прелестью и богатством, передумал и получил согласие на брак с ней… своего собственного племянника!

О, приличное объяснение у святого человека, разумеется, нашлось: шейх ведь хотел, чтобы эта девушка не стала женой Раада, а Рукоз больше и слышать не желал о Таниосе, ну вот он и вспомнил, что у него есть племянник, которому пора жениться…

Владетель Кфарийабды почувствовал себя одураченным. Он, который рассчитывал поставить бывшего управителя на место, добился, что теперь этот «вор» породнится с семейством патриарха, верховного правителя общины!

Что до Гериоса, он был уже не в состоянии рассуждать, пользуясь понятиями прибыли и убытка. Он не отрывал глаз от серой лошади патриарха, трусившей неторопливой рысцой, и в голове его колом торчала, терзая нестерпимой мукой, единственная мысль. Из его груди вырвались три слова:

– Таниос покончит с собой!

Шейх слов не расслышал. Так, какое-то мрачное бормотание. Он смерил своего управителя взглядом с головы до ног:

– От тебе разит араком, Гериос! Уходи отсюда, исчезни! И не возвращайся, пока не протрезвишься и не надушишься!

С тем господин, пожав плечами, отправился в свою опочивальню. Он снова почувствовал себя будто оглушенным, больше всего на свете хотелось хоть ненадолго прилечь.

* * *

В то же самое мгновение Ламиа расплакалась. Она и сама не смогла бы объяснить почему, но была уверена, что эти слезы недаром. Наклонясь, она выглянула в окно и увидела удаляющийся кортеж прелата.

Не в силах более ждать, она решила отправиться за новостями в Залу с колоннами. Покуда патриарх был там, она предпочитала не показываться, зная, что у него никогда душа к ней не лежала и что на шейха он тогда взъелся из-за нее: она боялась, что при виде нее он разозлится, а последствия могут выйти такие, каких Таниос не перенесет.

Автор «Горной хроники» полагает, что предосторожность была тщетной: «Само рождение этого мальчика по понятным причинам всегда являлось для нашего патриарха фактом недопустимым… Как же он мог просить для него руки той девушки?»

Когда Ламиа проходила по коридору, ведущему из крыла, занимаемого управителем, в центральную часть замка, ее посетило странное видение. Ей показалось, что в дальнем конце узкого перехода мелькнул силуэт Гериоса, бегущего с ружьем в руках. Она ускорила шаг, но он уже скрылся из глаз. Впрочем, она не вполне была уверена, что это он, ведь долго ли обознаться в потемках. С одной стороны, ей представлялось, что это точно был ее муж, но она не могла бы сказать, по какому признаку, по какому жесту она его узнала, – в конце концов, они прожили вместе больше двадцати лет, как бы она могла ошибиться? С другой стороны, манера нестись сломя голову столь мало напоминала ее супруга, исполнявшего свои обязанности в этом замке с таким торжественным подобострастием, такой серьезностью, запрещавшего ей даже смех, коим она могла бы уронить свое достоинство. Торопиться он мог, да, но бежать? Да еще с ружьем?

Добравшись до Залы с колоннами, она застала ее опустевшей, хотя всего несколько минут назад там кишели посетители. И во внутреннем дворе ни души…

Выйдя на крыльцо, она, как ей померещилось, вновь увидела Гериоса, но он тотчас пропал среди деревьев. Видение было еще стремительней, еще мимолетнее предыдущего.

Надо ли ей побежать следом? Она уж было начала подбирать подол платья, но после, раздумав, вернулась к себе. Окликнула Таниоса, не дожидаясь ответа, взобралась по ступенькам маленькой лестницы, что вела к нише, где он спал, и потрясла его:

– Вставай! Я видела твоего отца, он мчался с ружьем как безумный. Ты должен его догнать!

– А патриарх?

– Понятия не имею, мне еще никто ничего не говорил. Но поторопись, догони отца, он, наверное, знает, он тебе скажет.

Что еще он мог сказать? Ламиа уже поняла. Тишина. Пустой замок. Ее муж, убегающий куда-то.

Дорога, по которой, как она видела, бежал и где скрылся Гериос, была самой пустынной из тех, что вели от замка к селению. Жители Кфарийабды – я об этом уже упоминал – привыкли пользоваться скорее той лестницей, что брала свое начало позади источника и поднималась вверх от Плит; что до возниц с их повозками и всадников, эти предпочитали широкую дорогу – ныне она местами обрушилась, – которая, петляя, обвивала замковый холм. И наконец, имелась та тропа, сбегавшая по юго-восточному склону, самая скалистая и крутая, но зато кратчайшая, по ней быстрее всего можно было достигнуть того места, где выходила из селения дорога, идущая от главной площади. Тому, кто отваживался спускаться по той тропе, приходилось то и дело цепляться за деревья и прижиматься к скалистым обрывам. В том состоянии, в каком он находился, Гериос рисковал сломать себе шею.

Ринувшись за ним вслед, Таниос тщетно искал его глазами всякий раз, когда был принужден остановиться, вцепившись в какой-нибудь выступ обрыва. Лишь в последний миг он его увидел, в самый последний, когда уже не мог ничему помешать, только охватить взглядом всю сцену – людей, животных, их жесты и выражение лиц: да, он ясно видел патриарха, ехавшего верхом на лошади впереди своего эскорта – дюжины всадников и такого же числа пеших. А за скалой – Гериоса с непокрытой головой, вскинувшего ружье к плечу.

Раздался выстрел. Грохот, эхо которого подхватили горы и долины. Настигнутый пулей в лоб, между бровей, патриарх рухнул, точно подрубленный ствол. Его конь, обезумев, галопом помчался вперед, сбросив всадника и протащив его еще два-три шага по земле.

Гериос вышел из своего укрытия – плоской отвесной скалы, воткнутой в землю наподобие гигантского стеклянного осколка, – с того дня эту скалу прозвали Засадной. Ружье он, сдаваясь, поднял обеими руками над головой. Но спутники прелата, вообразив, что на них напала засевшая в укрытии банда разбойников, пустились наутек обратно, к замку.

А убийца остался один посреди дороги, все еще с поднятыми руками, держа в них ружье, посверкивающее красноватыми бликами, дар «консула» Великобритании.

Тогда к нему подошел Таниос, взял его за локоть:

– Байе!

«Отец!» Годы минули с той поры, когда Таниос называл его так. Гериос с благодарностью глядел на свое дитя. Ему пришлось превратиться в убийцу, чтобы снова заслужить это слово. Байе!В это мгновение он ни о чем не жалел и ничего больше не желал. Он отвоевал свое место, свою честь. Преступление искупило его жизнь, теперь оставалось искупить преступление. У него не было иного выхода, как только сдаться властям и с достоинством встретить наказание.

Он опустил ружье наземь с такой осторожностью, словно опасался поцарапать. Затем повернулся к Таниосу. Хотел сказать, по какой причине убил. Но не произнес ни звука. Горло сжало, речь изменила ему.

Тогда он на краткий миг прижал юношу к груди. Потом, отвернувшись от него, шагнул в направлении замка. Но Таниос не отпускал его руки:

– Байе!Останемся вместе, ты и я. В этот раз ты решил быть на моей стороне, я больше не отпущу тебя к шейху!

И Гериос уступил. Они свернули с дороги, выбрав крутую тропинку, ведущую вниз, в долину. Позади них, со стороны селения, доносился и нарастал шум. Но они, скатываясь с горы от дерева к дереву, от утеса к утесу, цепляя ногами колючий кустарник, не слышали уже ничего.

IV

«Совершив свое злодеяние, управитель Гериос вместе с сыном поспешил уйти с холма в долину. Они скрылись из глаз, и шейху пришлось отказаться от мысли выслать за ними погоню.

Спустившись на самое дно долины, они продолжали свой путь, пока не стемнело, да еще и всю ночь прошагали, двигаясь вдоль горной реки к морю.

При первых проблесках зари они прошли через мост на другой берег Песьей реки, направляясь к гавани Бейрута. Там у причала стояли, готовые отплыть, два больших судна. Первый корабль шел в Александрию, но они остереглись взойти на него, ведь правитель Египта поспешил бы выдать их эмиру, дабы тот заставил их поплатиться за свое отвратительное преступление. Они предпочли другое судно, которое отправлялось на Кипр, куда они пристали, проведя в плавании день, ночь и еще один день.

Там, выдавая себя за торговцев шелком, они обрели приют невдалеке от гавани Фамагусты, на постоялом дворе, который держал один человек, родом из Алеппо».

Скупые строки, взятые из «Хроники» монаха Элиаса, не дают достаточного понятия об ужасе жителей нашего селения и крайнем смятении, охватившем шейха.

Проклятие осуществилось, на сей раз безусловно, оно явило себя у всех на глазах посреди дороги, у Засадной скалы. И когда тело под похоронный звон несли к храму, верующие плакали, словно были виновны, им казалось порой, что следы крови убиенного липнут к их вспотевшим ладоням, ведь они всегда ненавидели его и продолжали ненавидеть даже теперь.

Вина тяготела и над шейхом, ибо он тоже питал злобу к «саранчовому патриарху», притом настолько, что за несколько минут до убийства испытал страстное желание, чтобы его придушили. И даже если не брать в расчет ту неосторожную фразу, прозвучавшую над ухом Гериоса, как он мог избавиться от ответственности за преступление, совершенное на его земле, руками его приближенного и посредством оружия, которое он сам же ему доверил? Да еще оружие, надобно вспомнить, было подарено Ричардом Вудом, английским «консулом», и послужило уничтожению одного из ярых противников британской политики.

Совпадение! И не более чем совпадение? Владетель Кфарийабды, которому в силу одной из своих привилегий часто доводилось выступать в роли судьи, поневоле говорил себе, что если бы он собрал против кого-либо столько косвенных доказательств, то, безусловно, осудил бы его за подстрекательство к убийству или соучастие. Однако же Бог свидетель, он не хотел этого преступления, он бы своими руками прикончил Гериоса, если бы заподозрил его в подобном намерении.

Когда спутники патриарха возвратились, чтобы уведомить шейха о драме, только что свершившейся у них на глазах, им показалось, что он растерялся, чуть ли не пришел в отчаяние, как если бы в единое мгновение его взору предстали все бедствия, что последуют за этим. Но не такой он был человек, чтобы позволить себе забыть о своих обязанностях властителя. Быстро овладев собой, он собрал людей со своих земель, чтобы устроить облаву.

Таков был его долг, и этого требовало благоразумие: ему следовало показать властям, а прежде всего спутникам прелата, что он пустил в ход все средства, чтобы изловить убийц. Да, убийц. Гериоса, но также и Таниоса. Юноша был невиновен, но если бы в ту ночь его взяли, у шейха не было бы иного выхода, как выдать его эмирскому правосудию, иначе говоря, прямиком отправить на виселицу. Видимость слишком явно свидетельствовала против него.

В настолько серьезном деле, важность коего далеко превосходила пределы не только его собственных, но и эмирских владений, шейх Кфарийабды был связан по рукам и ногам и вынужден скрупулезно с этой видимостью считаться. Но именно это и навлекло на него упреки. Сначала от кое-кого из спутников патриарха, потом – со стороны эмира и египетского командования. Его корили за то, что он усердствовал напоказ.

Все видели, как он до зари бесновался в замке, как рычал, отдавая приказы среди суматошно толпящихся всадников, то воодушевляя их, то изрыгая проклятия. Но если послушать его хулителей, все это было не более чем комедией. Приближенные застреленного прелата утверждали, будто шейх, вместо того чтобы незамедлительно принять меры, которые напрашивались сами собой, начал с того, что долго выяснял обстоятельства убийства, потом выразил недоверие, когда они заявили, что, похоже, узнали Гериоса, и даже послал своих людей, чтобы позвали управителя, когда же посланцы вернулись, бубня что-то невразумительное, он сказал им:

– Тогда отыщите Таниоса, мне надо с ним поговорить.

Потом шейх ненадолго уединился с Ламией в маленькой комнатке, примыкающей к Зале с колоннами, откуда оба вышли несколько минут спустя, она в слезах, он с налитым кровью лицом, однако он заявил, изображая полнейшую доверчивость:

– Таниос отправился на поиски своего отца, он наверняка приведет его сюда.

Когда же друзья патриарха не скрыли своего скептицизма, он приказал своим людям снарядить погоню во всех направлениях – в селение, в сосновый бор, в окрестности старинных конюшен и даже в укромные закоулки замка. Чего ради искать повсюду, вместо того чтобы послать людей в долину по дороге, которую Гериос с Таниосом, по всей вероятности, избрали? Под предлогом, что надо обшарить все, шейх нигде толком не искал, поскольку хотел дать виновникам время ускользнуть!

Но у него-то какая могла быть в том корысть? Что до корысти, решительно никакой, совсем наоборот, ведь он бы навлек самые серьезные опасности на свое поместье, на собственную жизнь, а также рисковал бы и спасением своей души. Однако, если Таниос его сын…

Да, это подозрение по-прежнему витало над шейхом и Ламией, над замком, над тем уголком Горного края, подобное туче, чреватой липким губительным дождем.

Выдержки из подневных записей преподобного Столтона:

«На следующий день после убийства перед нашей калиткой остановился отряд египтян под командованием офицера, который попросил у меня позволения обыскать территорию миссии. Я отвечал ему, что об этом речи быть не может, но я даю ему слово мужчины и священника, что у меня никто не прячется. В продолжение нескольких мгновений мне казалось, что он не удовлетворится моим заверением, уж очень раздраженным он выглядел. Но, по всей видимости, у него были точные предписания. Так что, побродив вокруг дома в надежде обнаружить признаки чьего-то подозрительного присутствия, он в конце концов убрался вместе со своими солдатами.

Жители Кфарийабды не имели никаких прав на подобную обходительность. Селение окружила воинская команда в несколько сотен человек, принадлежавших отчасти к армии вице-короля, отчасти к войску эмира. Они начали с того, что объявили на главной площади, что разыскивают убийцу и его сына – моего воспитанника, хотя каждый понимал, что те наверняка уже далеко. Затем они вменили себе в обязанность обшарить все дома один за другим. Ни в одном, естественно, не обнаружили тех, кого якобы искали, однако ни из одного дома они не уходили с пустыми руками: „виновными“, захваченными подобным образом, оказались драгоценности, пальто, ковры, скатерти, серебро, напитки или съестное.

В замке они заявились в комнату, служившую Гериосу кабинетом, и перерыли сундук, предварительно взломав его. Таким манером они смогли удостовериться, что управитель там не прячется… Обшарили равным образом и комнаты, где жили родители Таниоса, однако его мать еще накануне по совету шейха Франсиса покинула замок и перебралась к своей сестре, жене кюре.

Сии стражи порядка творили многочисленные бесчинства… Если смею так выразиться, нам очень повезло, что в стране идет война, – впрочем, солдаты, отозванные было для других славных свершений, через неделю заявились снова. И тут не обошлось без еще одной, последней несправедливости».

А вышло так: вояки, желая быть уверенными, что шейх не оставит своих усилий выследить преступников – «отца и сына», как подчеркнул эмир, – и сдать их властям, увели с собой «подозреваемого», а точнее, заложника – Раада. Ведь и то сказать, орудие убийства принадлежало ему, говорят также, что он был неосмотрителен в своих ответах офицеру, который допрашивал его, заявив: дескать, после такого странного посредничества патриарх должен сам на себя пенять за то, что с ним случилось.

Отношения шейха с сыном всегда были довольно неприязненными. Но, глядя, как солдаты уводят молодого человека, словно злодея, скрутив ему руки за спиной, старик почувствовал, что род его опозорен.

Когда этот бедственный год подходил к концу, замок совсем опустел. Ни прежних действующих лиц, ни их ссор, ни ожиданий, ни интриг.

Трещина прошла сквозь стены и основания, будущность лежала в руинах, но верные поселяне все еще каждое утро поднимались по лестнице к замку, чтобы «увидеть» обессилевшую руку шейха Кфарийабды.

ПРОИСШЕСТВИЕ VII
АПЕЛЬСИНЫ НА ЛЕСТНИЦЕ

Таниос сказал мне: «Я познал женщину. На ее языке я не говорю, а она – на моем, но она всегда поджидает меня на верху лестницы.

Однажды я вернусь туда и постучусь в ее дверь, чтобы сказать, что мой корабль готовится отплыть».

Надир. «Премудрость погонщика мулов»

I

А в это время в Фамагусте двое беглецов в страхе и раскаянии начинали новую жизнь, которой, однако, ведомы были и дерзость, и беспечность, и наслаждения.

Постоялый дворик уроженца Алеппо представлял собой нечто вроде хана – караван-сарая для проезжих торговцев: лабиринт лавчонок, террасок, шатких балюстрад, ветхих, весьма условно меблированных комнатушек, а вместе с тем это было далеко не самое негостеприимное местечко в городе. С балкона своей комнаты, расположенной на четвертом этаже, Гериос и Таниос могли наблюдать таможню, доки, корабли у причала, но вид на море оттуда не открывался.

В первые недели их мучил неотступный страх быть узнанными. Они носу не высовывали наружу с утра до вечера и только когда стемнеет выбирались – или вдвоем, или один Таниос, чтобы купить себе поесть с какого-нибудь аппетитно дымящегося лотка. Остальное время они проводили на балконе, сидя по-турецки, глазея на оживленную улицу, снующих туда-сюда носильщиков и путешественников и жуя коричневые плоды кипрской цератонии.

Порой взгляд Гериоса затуманивался, по щекам текли слезы. Но он молчал. Ни слова ни о своей загубленной жизни, ни об изгнании. В крайнем случае бормотал, вздыхая:

– Твоя мать! Я даже не простился с ней.

Или еще так:

– Ламиа! Мне больше никогда ее не увидеть!

Тогда Таниос обнимал его за плечи, чтобы услышать в ответ:

– Сын мой! Затем только и живу, чтобы видеть тебя, а то и глаз бы открывать не захотел!

Что касается самого преступления, ни Гериос о нем не говорил, ни Таниос. Разумеется, они постоянно о нем думали, и тот, и другой, о том единственном выстреле, о залитом кровью лице, об ошалевшей лошади, рванувшейся вперед, таща за собой мертвеца, потом о торопливом, до потери дыхания, бегстве в долину, к морю и за море. За те долгие молчаливые часы они снова и снова куда как ясно видели все это. Но какой-то смутный, тягостный страх мешал им об этом заговорить.

Да и никто другой при них об этом не упоминал. Они бежали так быстро, что до их слуха не донесся ни один из голосов, кричавших: «Патриарх мертв, Гериос убил его!», они даже колокольного звона не слышали. Они прошагали не оглядываясь, не встретив ни одной живой души аж до самого Бейрута. Новость туда еще не дошла. Солдаты не рыскали по порту, ища убийцу. И путешественники на корабле, толкуя о последних событиях, обсуждали военные действия на Евфрате и в горах Сирии, покушение на жизнь сторонников эмира в одном друзском селении, потом позицию, занятую ведущими державами. Но о патриархе никто и словом не обмолвился. А на Кипре беглецы зажили затворниками…

Избавленный от каких бы то ни было отголосков своего деяния Гериос по временам доходил до того, что готов был усомниться в его реальности. Немножко похоже, как если бы он уронил наземь и разбил глиняную крынку, но не услышал звона.

И вот именно эта нестерпимая глухая тишина стала выводить их из себя.

У Гериоса появились странности в поведении. Все чаще и чаще он принимался шевелить губами, словно ведя с кем-то долгий немой разговор. А порой из его уст вырывались отдельные слова, внятные для слуха, но бессвязные. Тогда он вздрагивал и, оглянувшись на Таниоса, произносил с жалкой улыбкой:

– Я уснул, вот и заговорил во сне.

Однако его глаза все время оставались открытыми.

Боясь, как бы он не впал в помешательство, молодой человек решил, что пора вытаскивать его с постоялого двора.

– Никому не удастся проведать, кто мы. И, как бы то ни было, мы находимся на земле Оттоманской империи, ведущей войну против нашего эмира. Зачем же нам скрываться?

Поначалу то были короткие прогулки, настороженные, с постоянной оглядкой. У них не было привычки бродить по улицам чужого города, ведь ни один из них в глаза не видал других мест, кроме Кфарийабды, Сахлейна и Дайруна. Гериос не мог отвыкнуть держать правую руку все время приподнятой, как будто он готовился коснуться ладонью лба, приветствуя встречных, а взглядом он, как метлой, обметал лица всех проходивших мимо.

Сам он несколько изменил внешность, с первого взгляда его было не узнать. За прошедшие недели он пренебрегал своей привычкой коротко подстригать бороду, а теперь решил ее сохранить. Таниос же между тем избавился от своей, а заодно и от сельского колпака, предпочитая обматывать голову платком из белого шелка, поскольку боялся, как бы седая шевелюра не выдала его. Оба купили себе камзолы с широкими рукавами, какие приняты среди торговцев.

Нужды в деньгах они не испытывали. В тот же момент, когда он взял ружье из замкового сундука, управитель прихватил и кошелек, некогда им туда припрятанный – собственные сбережения, ни пиастра сверх того. Он рассчитывал оставить кошелек жене и сыну, но впопыхах унес с собой, припрятав в одежде. Честно накопленные золотые, все до одного высокой пробы: менялы Фамагусты умиленно ласкали их пальцами, прежде чем выдать за каждый по полной пригоршне новеньких монет. Для Гериоса, трудолюбивого и не склонного к мотовству, этого хватило бы, чтобы прожить безбедно года два-три. Срок, позволяющий дождаться, когда откуда-нибудь забрезжит луч освобождения.

Их прогулки, что ни день, становились и длиннее, и беззаботней. Однажды утром они набрались такой дерзости, что зашли в кафе. Это местечко они приметили еще в первый день своего приезда на остров: там, внутри, люди так славно, от всего сердца веселились, что наши два беглеца вошли туда, втянув головы в плечи от смущения и зависти.

Кафе Фамагусты не имело никакой вывески, но его было видно издалека, даже с палуб кораблей. Его владелец, тучный весельчак грек по имени Элефтериос, восседал в дверях на плетеном стуле, вытянув ноги на мостовую. За спиной хозяина располагалось его основное орудие труда – жаровня, на которой постоянно дымились три-четыре кофейника и откуда он к тому же добывал огонек, чтобы разжигать наргиле. Ничего больше там не предлагали, разве что чистой воды, горло промочить. Если кто-нибудь желал отведать лакричного или тамарискового сиропа, ему приходилось звать уличного торговца, хозяин на это не обижался.

Клиенты сидели на табуретах, а завсегдатаи пользовались правом играть в тавлу,точь-в-точь так же, как это делали в Кфарийабде и вообще в Предгорье. Часто посетители играли на деньги, но монеты переходили из рук в руки, их никогда не выкладывали на стол.

В единственное кафе родного селения, то, что на Плитах, Гериос никогда не заходил, разве что, может быть, в отроческие годы, в любом случае лишь до поры, когда поступил на службу в замок. И тавланикогда его не интересовала, равно как и прочие азартные игры. Но в тот день они с Таниосом стали следить за партией, что разыгрывалась за соседним столом, да так увлеченно, что хозяин кафе принес им в четырехугольной коричневой коробке из потрескавшегося дерева точно такую же игру. И они принялись метать кости, шумно передвигать шашки по доске, щелкать по ней пальцами, браниться и обмениваться саркастическими замечаниями [5]5
  Игра, описанная здесь, походит на нарды: по доске, разделенной на секторы, передвигаются фишки, а для определения количества шагов при каждом ходе бросаются кости. – Примеч. пер.


[Закрыть].

К собственному изумлению, они хохотали. А ведь не могли вспомнить, когда смеялись в последний раз.

Назавтра они пришли туда очень рано, чтобы занять тот же стол; и послезавтра все повторилось снова. Гериос, по-видимому, полностью излечился от меланхолии, воспрянул куда быстрее, чем мог рассчитывать Таниос. Он даже начал обзаводиться приятелями.

И вот однажды посреди партии, вызвавшей бурный спор, к ним подошел человек, извинился, что заговаривает так бесцеремонно, но дело в том, объяснил незнакомец, что он, подобно им, родом из Горного края и сразу узнал местный выговор. Он назвался Фахимом, в его лице, а главное, в форме усов сквозило некоторое сходство с шейхом. Его селение, добавил пришелец, зовется Барук, это в самом сердце страны друзов; те края славятся своей враждебностью к эмиру и его союзникам, но Гериос, все еще настороженный, представился под вымышленным именем и сказал, что он, мол, торговец шелком, здесь проездом вместе с сыном.

– Я, увы, не могу сказать о себе того же! Не знаю, сколько еще лет минует, прежде чем я смогу вернуться в родной край. Всю мою семью истребили, а дом сожгли. Я сам только чудом спасся. Нас обвинили в том, что мы устроили засаду на египтян. Моя семья была ни при чем, но дом наш, на беду, стоял у въезда в селение; трех моих братьев убили. Пока людоед жив, мне Предгорья не видать!

– Людоед?

– Ну да, эмир! Такое прозвание дали ему его противники, а вы разве не знали?

– Вы говорите, противники?

– Их сотни, христиан и друзов, они рассеяны повсюду. Они поклялись не знать отдыха, покуда не свалят его. – Туг он понизил голос. – Даже в окружении людоеда они есть, и в лоне его семьи. Они везде и действуют потаенно. Но скоро наступит утро, когда вы о них услышите, они восстанут с оружием в руках. И вот тогда я вернусь в страну.

– А что там слышно новенького? – помолчав, спросил Гериос.

– Убит один из ближайших советников людоеда, патриарх… но про это вы, конечно, уже знаете.

– До нас доходили разговоры об этом убийстве. Это, без сомнения, дело рук противников.

– Нет, это сделал управитель шейха Кфарийабды, некто Гериос. Как рассказывают, почтенный человек, но патриарх причинил ему зло. Они его до сих пор не поймали. Говорят, он скрывается в Египте, тамошние власти разыскивают его, чтобы выдать. Ему бы тоже не надо показываться в тех местах, пока жив людоед. Но я слишком разболтался, – спохватился тот человек, – да еще и прервал вашу партию. Продолжайте, прошу вас, а я потом сыграю против победителя. Не обольщайтесь, я опасен: в последний раз, когда я проиграл партию, я был еще желторотым юнцом.

Эта похвальба в духе поселян окончательно разрядила атмосферу, и Таниос, которому игра поднадоела, охотно уступил пришельцу свое место.

В тот самый день, пока Гериос бурно разыгрывал свои первые партии в тавлус Фахимом, который вскоре станет его неразлучным другом, в жизни Таниоса произошел так называемый «случай с апельсинами», на который источники ссылаются лишь косвенно, хотя мне представляется, что он имел решающее значение для его дальнейшего пути и также, смею предположить, предопределил его загадочное исчезновение.