Текст книги "Код Майя: 2012"

Автор книги: Аманда Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 13

Зама, Новая Испания

Октябрь 1556 года

– В своем невежестве мои дети верят в то, что мы не первое творение Бога, а пятое и последний народ, поселившийся на земле. Их произведения, вроде того, на которое вы сейчас смотрите, являются доказательством их заблуждений. Я сохранил его в точности таким, каким увидел, когда впервые сошел с корабля и сделал их храм своим домом. Это убогое место, но дворец по сравнению с жилищами моей паствы, кроме того, тут прохладно в самое жаркое время дня. Не соизволите ли войти? Диего подаст вам вино, имеющееся в наших запасах, если только вы не привезли с собой… Благодарю вас. Я так и думал.

Не вызывало сомнений, что, несмотря на внешность наемного убийцы, отец Гонсалес Кальдерон, священник туземцев, живших в Заме, обладал умом и манерами прелата. Оуэну было так же очевидно, что он пригласил капитана «Авроры» и его врача в свой дом во исполнение долга, а не ради удовольствия. Огромное количество изображений распятого Христа в самых разных стадиях мучений украшало стены его жилищи, а спартанская обстановка говорила о том, что этот человек не признает плотских удовольствий.

Да и чрезмерная пышность костюма де Агилара явно не вызывала у него восторга, что было очень некстати, учитывая, что испанец вел себя исключительно несдержанно. Он принялся изливать свои восторги с того самого момента, как пришвартовал «Аврору», и замолчал только сейчас, когда присел на корточки в центре дома священника, который когда-то был туземным храмом, и начал изучать разноцветную мозаику, занимавшую половину пола, то и дело вскрикивая от удивления и восхищения.

Он делал все это совершенно сознательно, стараясь отвлечь внимание и все вопросы от своего врача на себя, и добился поразительного успеха. Оуэн видел, что священнику пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы оторвать взгляд от невероятно вульгарных серег де Агилара, и почувствовал угрызения совести.

Если все, что говорили про священника, соответствовало истине, капитан напрасно позволял себе выплескивать избыток чувств, это могло грозить ему серьезными неприятностями, а Оуэн не хотел, чтобы его новый друг пострадал из-за него. Пытаясь завязать безопасный разговор, он сказал:

– Ваш дом, в отличие от остальных, не выкрашен в красный цвет. Вы сами так захотели?

– Разумеется. Как только решил здесь поселиться, я попросил об этом Диего и Доминго. Они покрасили его известковым раствором, приготовленным по моему собственному рецепту, и подновляют каждый год в один и тот же день.

– Но все остальные дома в городе продолжают красить в цвет крови. Это напоминание о человеческих жертвоприношениях или…

Оуэн не имел в виду ничего плохого, он лишь повторил то, что говорила вся Испания про жителей этих земель, но лицо священника неожиданно потемнело и стало пугающе грозным.

Тихо, ядовито Кальдерон сказал:

– Мои дети не убивают и никогда не убивали других людей, чтобы умилостивить своих богов. Они невежественны, но не варвары, в отличие от их врагов, живущих на северо-западе, племени калхуа-мексика, известных тем, кто сюда приезжает, под именем ацтеков, которых так успешно привел к Богу его светлость Кортес и чье золото теперь принадлежит его элегантнейшему испанскому величеству.

Двенадцать лет, проведенных Оуэном в Кембридже, научили его тому, что искреннее проявление невежества – лучшее средство против гнева тех, кто любит всегда быть главным. Поэтому, слегка склонив голову набок, он спросил:

– В таком случае почему они выбрали столь ужасный цвет для своих домов?

Священник наградил его не слишком любезным взглядом. Громадный серебряный крест задрожал на его необъятной груди.

– Будучи более предусмотрительными и не такими дикими, как их соседи, жители Замы решили, что, если они выкрасят свои дома в кроваво-красный цвет, все будут думать, что они ничем не отличаются от туземцев, поклоняющихся дьяволу, чей путь залит человеческой кровью, которую они проливают на жертвенных алтарях. Имитируя их обычаи, мои дети рассчитывают удержать врагов от нападения на город… Спасибо, Диего. Входи, пожалуйста.

По его приказу туземец со шрамом – Оуэн не верил в то, что имя Диего дано ему было при рождении, – скользнул, словно тень, сквозь занавес из травы, висевший на двери. В руках он держал поднос, на котором стояли три глиняные чашки и открытая бутылка вина.

Священник обращался с ним, как лорд со своим слугой, как с упрямым ребенком, которого видят, но не желают слышать. Оуэн был бы рад вести себя так же, но пронзительные глаза прожигали дыры в его мозгу и заглушали звучавшую в нем песню голубого камня.

Он с усилием взял свою чашку с подноса и снова посмотрел на священника.

– У них получилось? – спросил он. – Им помогло то, что они выкрасили дома в красный цвет?

– Я здесь уже почти десять лет, и единственный враг, с которым нам пришлось сразиться, это оспа. Таким образом, можно сделать вывод, что они добились того, чего хотели, – совершенно нелогично ответил священник. – А сейчас нам нужно поднять вашего капитана с колен, иначе нам не удастся найти на полу свободного пространства, чтобы поставить стол. Ну, вам удалось разгадать тайну мозаики, сеньор?

– К сожалению, нет.

Фернандес де Агилар поднялся с колен с видимой неохотой. Его глаза сияли возбуждением, которое было лишь слегка преувеличенным.

Отойдя на шаг от рисунка на полу, он сказал:

– Думаю, я начал что-то понимать, но пока у меня в голове полный туман. Сеньор Оуэн, не могли бы вы использовать свою логику врача и попытаться вникнуть в эти картины, прежде чем наш хозяин раскроет нам их тайну?

Седрик Оуэн, в голове у которого царила полная неразбериха из-за неприятного взгляда необычного мужчины со шрамом, не слишком охотно и думая о другом, подошел и встал перед изображением, изменившим навсегда его жизнь.

Издалека картинка напоминала работу ребенка, выполненную из камешков; случайная коллекция мелких камней, собранных из-за чистоты их цвета, а затем разложенных на площади примерно в четыре квадратных ярда в виде разных фигурок. Мужчины с выпученными глазами и диковинные животные извивались, сражаясь друг с другом, глаза горели огнем, зубы были оскалены, конечности переплетены в вечном противостоянии.

При ближайшем рассмотрении картинка оказалась более сложной. В центре был выложен костер из красных и желтых камней, очень похожий на настоящий. Его окружал тонкий круг из зеленых листьев. По периметру тянулась широкая полоса с изображением карты небес; созвездия и планеты располагались таким образом, что при внимательном рассмотрении становилось ясно, что в них заключен глубокий смысл.

Посередине, между огнем и небом, стояли две человеческие фигуры, застывшие в вечном равновесии. С одной стороны конфликт, война и страдание были изображены при помощи яростно сражавшихся между собой фигур. С другой – антитеза войне, летний луг с разноцветными цветами, слишком красивыми, чтобы давать им названия, и слишком многочисленными, чтобы пытаться сосчитать. В его центре стоял на коленях ребенок, окутанный мирным покоем уединения.

Эти две части разделяла тончайшая неровная линия, выложенная белыми и черными плиточками, вдоль нее шла другая линия из крупных жемчужин семи цветов радуги, с белой и черной, вместе, в самом конце.

В памяти Оуэна вдруг всплыла комната на верхнем этаже в парижском доме, запах жареных куропаток и груш и мягкий голос.

«Всего в мире девять цветов; семь цветов радуги, а также черный, принадлежащий темноте, и белый – свету. Голубому дано сердце зверя и сила вызвать остальные двенадцать частей духа и плоти, чтобы составить целое».

Именно в этот момент, захваченный воспоминанием, Оуэн совершил ошибку и поднял голову. Диего стоял в углу комнаты, словно невидимая тень, вооруженный безжалостными глазами-кинжалами, которые сверкали и вспыхивали не слабее, чем яркие камешки мозаики.

Под его взглядом было невозможно не увидеть правду, которая с такой очевидностью открылась ему.

– Мой Бог…

Это не было произведением ребенка. В одно короткое жуткое мгновение изображение превратилось в нечто совершенно иное.

– Что вы увидели, друг мой?

Фернандес де Агилар спросил это очень тихо, тем же голосом, каким разговаривал с ним на борту своего корабля утром. Он больше не рисовался и не устраивал представлений. Возможно, священник это заметил, возможно, его удивила перемена в испанце и его враче-англичанине, возможно, он планировал отнять у них жизнь, отправив на костер, – им было все равно.

Вопрос капитана заставил Оуэна заговорить.

– Я вижу мгновение перед концом света; последний вздох перед наступлением Армагеддона. Я вижу карту небес, где указана точная дата и время. И еще я вижу способ, при помощи которого можно надеяться остановить всемогущее зло.

Он поднял голову и посмотрел на священника. В Европе его сожгли бы на костре только за одни эти слова. Однако в глазах отца Кальдерона появилось задумчивое выражение, в них еще не зажглась ненависть или жажда мщения. Он поднял свой серебряный крест и поцеловал его.

– Прошу вас, продолжайте.

Оуэн сделал глубокий вдох.

– Я вижу Солнце, величайшее светило из всех, оно сияет в длинном темном туннеле, ведущем к тому месту, где родилась вся материя. Я вижу Венеру, утреннюю звезду, в объятиях Меркурия, вестника, они стоят в оппозиции к Юпитеру, золотому благодетелю. Я вижу Юпитер, он находится на вершине Перста Божьего,[10]10
  Конфигурация планет в астрологии.


[Закрыть] но одну его сторону Сатурн и…

Слова застряли у него в горле.

– Я вижу созвездия и планеты, замершие в положении, которого не будет во время моей жизни и в течение многих последующих.

Туземец с лицом, изуродованным шрамом, продолжал за ним наблюдать, но заговорил священник, отец Гонсалес, который тихо сказал:

– Этот рисунок появится на Божественных небесах через четыреста пятьдесят шесть лет. А что говорят звезды и планеты?

Оуэн снова наклонился над чудесным изображением, представшим его глазам.

– Здесь запечатлено остановившееся во времени мгновение, словно мир замер на грани катастрофы, и есть лишь едва различимый намек на спасение. С западной стороны мы видим проявления окончательного Опустошения. Здесь мужчины сражаются со всеми творениями, и каждый захвачен жадностью, похотью, корыстолюбием, равнодушием к остальным людям, страстным желанием причинять боль – даже получать от этого удовольствие – вне зависимости от того положения, которое они занимают, а в конце растоптать все сущее. Именно эта сила приведет к уничтожению всего, что есть хорошего не только в людском сообществе, но и в мире в целом.

– И нет никакого спасения? – спросил священник.

– Оно возможно, потому что участку, где царит ужас, противостоит место, наполненное миром. – Оуэн положил руку на южный квадрант. – Здесь, на востоке, на летнем лугу сидит маленькая девочка, которая сама с собой играет в бабки, правая рука против левой. Она является воплощением невинности, незапятнанной человеческой души, которую еще можно спасти, а вместе с ней и будущее мира.

– Это девочка, не мальчик?

– Мне так кажется.

– И следовательно, не юный Христос. Явная ошибка. Мы это, возможно, исправим когда-нибудь.

Священник стиснул свой серебряный крест. Длинный конец торчал из его сложенных пальцев, точно указка. Он ткнул им в мозаику, по одному разу в каждую сторону.

– Вы рассказали только о фоне. А как насчет четырех чудовищ, занимающих большую часть картины?

– Ах…

Что он мог об этом сказать? Оуэн не сразу их увидел, такой необычной была мозаичная картина, где одни образы скрывались за другими. И лишь под взглядом туземца со шрамом начали ясно вырисовываться их очертания. Теперь же четыре зверя своим могуществом и великолепием ослепили его. Они казались живыми, наполненными силой, светом, озаряющим самые темные уголки мира. Оуэн медленно подбирал слова, пытаясь описать чудо, представшее его глазам.

– Я говорил вам о луче надежды в этой картине, и, по правде говоря, большая ее часть посвящена тому, чтобы показать нам возможность спасения. Вот четыре зверя, одновременно соединенных и разъединенных. Наверху, в северном углу, изображен пятнистый лев с гладкой шкурой и сверкающими глазами, самый могущественный из всех охотников в мире. Дальше, к юго-востоку, помещена змея, длинная, как корабль, и толстая, точно мужской торс, окаймленная изумрудами и рубинами. Напротив них, на северо-западе, сидит орел с ослепительно золотыми глазами и громадными, словно дом, крыльями, которому под силу поднять в воздух волка. И наконец, в юго-западном углу мы видим ящерицу размером с лошадь, с громадными зубами, способными разорвать человека на части. Когда эти четверо соединятся вместе…

Он говорил, а в это время четыре зверя вырвались из мозаичной картины; плоский камень не мог сдержать их мощи. Они встретились, все четверо, в вулканическом единении плоти. Конечности переплелись с крыльями, головы с сердцами, когти с хвостами.

На одно ослепительное, жуткое мгновение они превратились в одно существо, и на свет появился зверь, превосходящий могуществом всех четверых по отдельности.

Картинка была слишком яркой, и Оуэн прикрыл глаза, защищаясь от слепящего света. Когда он снова их открыл, ужасный змей исчез, а вместе с ним и очертания тех, из кого он состоял.

Мозаика снова превратилась в детскую картинку. Не в силах справиться с головокружением, Оуэн опустился на колени на полоску звездного неба, стараясь не касаться большой картины, и провел ладонью по цветным камням. Его бы не удивило, если бы осколки ослепительного света вонзились ему в пальцы или он услышал бы песню своего голубого камня.

Однако ему суждено было испытать разочарование: жизнь, наполнявшая мозаичную картину, ушла. Он рискнул бросить взгляд в окутанный тенями угол за спиной священника, где находился туземец со шрамом, и без особого удивления увидел, что тот исчез. В месте, где он стоял, на полу лежало одинокое зеленое перо, которое указывало на самое сердце мозаики.

Оуэн встал, чувствуя себя немного глупо, у него кружилась голова. Де Агилар молча на него смотрел, и такого пронзительного взгляда Оуэн никогда у него не замечал. На них обоих упала тень, разрушив напряжение момента. Отец Кальдерон стоял в дверях, своим приземистым, мощным телом преграждая как вход, так и выход. Он сложил на груди руки, совсем как когда встретил их на пристани.

– Нам суждено умереть, святой отец? – едва слышно спросил де Агилар.

– Возможно, но не от моей руки. Пока – нет. Может быть, никогда. Брат Бернардино де Сагуин советует нам, своим детям, изучать обычаи туземцев, чтобы было легче вывести их на дорогу Христа. Я прожил в Заме почти семь лет, а в этом доме четыре, однако лишь недавно увидел то, что ваш корабельный врач разгадал с первого взгляда. Пользуясь своими обширными знаниями, могу вам сказать, что пятнистый зверь – это не лев, а ягуар, священное животное для моих детей, майя, так же как и три остальных зверя; орел олицетворяет собой воздух, змея – огонь, крокодил – воду. Ягуар, разумеется, владеет могуществом земли. В соответствии с учением этого народа, когда наступит конец света, четыре зверя объединятся и появится одно существо. Вы в состоянии представить, что может родиться от союза этих четверых?

Присутствие Нострадамуса охладило сверкающий свет в сознании Оуэна, и он смог спокойно говорить о том, что увидел.

– Платон назвал его Уроборос, – сказал он. – Разноцветный змей, который опутывает своими кольцами землю, даря ой сострадание, которому нет конца, и глотает свой хвост, чтобы никто не смог его разделить. В моей стране его бы назвали драконом или крылатым драконом, существом с телом и когтями ягуара, головой крокодила, хвостом змеи и крыльям и изяществом орла. Меня прислали сюда, чтобы я узнал, как эти четверо могут соединиться и образовать единое целое, но, увидев то, что увидел, я обо всем забыл.

– Возможно, он восстанет из пламени, как феникс? – спросил де Агилар.

Оуэн бросил на него взгляд и понял, что он не шутит.

– Возможно. – Священник сдержанно улыбнулся. – Или Господь призовет его к себе. Нам не дано знать подобные вещи, хотя мы можем молиться о том, чтобы они произошли. В землях моих детей четверо-в-одном – это змей с телом, покрытым перьями, известный под именем Кукульканили Кетцалькоатль, пернатый змей, который мог бы стать подходящим скакуном для Христа, если бы Он вернулся, чтобы спасти нас от наших собственных разрушительных деяний.

Священник изящно поклонился обоим и отошел от двери.

– Я только что произнес не менее еретические вещи, чем слышал от вас, и теперь мы в долгу друг у друга. Думаю, это поможет нам свободнее чувствовать себя во время ужина, который нам уже несет Доминго. Здесь обычно едят бобы с перцем и чили. Еда покажется вам очень острой после простой пищи, которой вы питались на море. Но, поверьте мне, если она вам понравится, все остальное по сравнению с этими блюдами будет казаться скучным и слишком пресным. А пока я рекомендую вам запивать их водой.

ГЛАВА 14

Зама, Новая Испания

Октябрь 1556 года

– Это, друг мой, зеленое золото, которое сделает нас самыми богатыми людьми в Европе, а за нами наших детей и внуков.

Фернандес де Агилар присел на корточки в пыли и грязи на голой равнине. У него за спиной замер мул, который шевелил ушами и махал хвостом, сражаясь с насекомыми. Он был подарком, точнее, его дали им на время, в кожаной сбруе, сделанной туземцами, с серебряными пуговицами на соединениях и изображением распятого Христа на груди.

Оуэн наклонился и принялся изучать растение, которое привлекло внимание его спутника. Оно отличалось от всех остальных, растущих в здешней сухой пустыне: пучок длинных кожистых листьев, похожих на клинки, торчал из толстого стебля. Это растение было невысоким, примерно до колена, но иногда достигало роста взрослого человека, и ходить среди его зарослей было рискованно: существовала опасность лишиться глаза, если в него попадет острый лист. На вид листья были совершенно несъедобными для человека, животного или даже насекомого.

Седрик воспользовался представившейся возможностью спешиться и встал в тени, отбрасываемой подаренным ему мулом. Мух здесь было меньше, чем в городе, зато пыли больше. Он уселся на плоский камень, повернувшись спиной к стоящему в зените палящему солнцу, и, размахнувшись, швырнул камень. Он попытался представить себе, как станет богатым, и не смог.

– И как у нас это получится? – спросил он.

Жара научила его экономить слова, – чего Кембриджу так и не удалось добиться.

Де Агилар опять пришел в возбуждение. Он обвел рукой горизонт и спросил:

– Вы видите, чтобы здесь еще что-нибудь росло?

Оуэн демонстративно оглядел раскинувшийся перед ними пейзаж. Куда ни посмотри, всюду камни и бесконечная пыль. А между ними тут и там торчали растения с острыми листьями, которые привели в такой восторг де Агилара.

– Почти ничего, – сухо проговорил он.

Ухмыльнувшись, испанец встал и в очередной раз продемонстрировал свою экстравагантность, шляпой стряхнув пыль с панталон.

– Большую часть своей жизни мой двоюродный дед считал, что его пребывание в Новой Испании доставило ему больше страданий, чем оно того стоило; что туземцы никогда не позволят нам жить тут в мире, а земля дает только пыль, перец и чили, которыми кормил нас священник вчера вечером и которые вызвали у вас такое раздражение. Здесь не столько серебра, чтобы об этом стоило говорить, и очень мало золота. Все сокровища находятся к югу отсюда, во владениях ацтеков, и Кортес забрал большую их часть. Искусство местных жителей вызывает восхищение, но картины нарисованы на стенах или вырезаны в камне, да и в любом случае, это языческое искусство, и церковь уничтожит его произведения, как только поймет, что не может ничему у них научиться. Все члены моей семьи поверили ему, и никто никогда не покидал Севилью.

– Кроме вас, – заметил Оуэн. – Почему?

– Потому что я внимательно слушал, когда мои родные читали вслух его письма, и увидел вещи, на которые мой дед не обратил внимания, рассказывая о пустынных растениях с острыми листьями. Существует два вида таких растений, друг мой. Одно из них можно подвергнуть очистке и перегонке и получить спиртной напиток крепче самого лучшего бренди; от одного стакана мужчина лишается способности здраво мыслить, а после двух жалеет, что родился на свет. Из другого вида туземцы делают веревки, похожие на пеньковые. Кортес использовал их на своих кораблях во время путешествия домой.

Де Агилар подошел к мулу и взял свернутую веревку, висевшую на седле.

– Вот что можно сделать из этого растения. Они называют такое волокно «сизаль». Пощупайте…

С точки зрения Седрика Оуэна, который не слишком разбирался в веревках, она была самой обычной. Он пропустил ее между пальцами и спросил:

– Это хорошая веревка?

– Великолепная. Сизаль во всех отношениях превосходит пеньку, он крепче, грубее, жестче и гораздо больше подходит для нужд кораблей, путешествующих по морю, чем все, что мы производим в Европе. Мы будем выращивать это растение так, как туземцы выращивают бобы, а потом делать из него веревки, которыми обеспечим флот не только христианского мира, но и всех прочих миров. Поверьте мне, мы станем самыми богатыми людьми в Европе. Взгляните на мой гороскоп и скажите мне, что меня не ждет великая судьба.

Только очень уверенный в себе человек мог бросить вызов судьбе с таким высокомерием. По правде говоря, гороскоп де Агилара действительно указывал на блестящее будущее, его портила всего лишь одна точная квадратура между Меркурием и Юпитером, на куспиде третьего дома. Соединение Солнца с Венерой, восходящее в Овне менее чем в одном градусе от асцендента, противостояло опасному влиянию этого аспекта.

Туземцы кое-что знали про астрологию, и Оуэн уже понял, что они придают Венере образ мужчины и называют ее «утренней звездой» и «воином». Будь у него время, он бы спросил их мнение относительно положения Венеры на карте Фернандеса. Но времени у него не было, и ему пришлось полагаться лишь на свои классические знания, преподанные ему доктором Ди и Нострадамусом. По его представлениям, звезды указывали на опрометчивые поступки и, возможно, великое будущее, если удастся обуздать импульсивность.

Ничего этого Оуэн не сказал вслух и не собирался говорить. Он откинулся на камень, надвинул шляпу на глаза, чтобы хоть как-то защитить их от яркого солнца на безоблачном небе и отвратительно вида красного города вдалеке.

– Фернандес, я доверил вам мою жизнь, но не готов доверить деньги. Чтобы вырастить это растение в таких количествах, о которых вы мечтаете, вам понадобится очень много воды, а ее здесь нет. Сегодня утром, пока вы занимались разгрузкой корабля, я обошел поля вокруг города. У здешних жителей воды едва хватает, чтобы их перец не сох на корню.

– Нет, друг мой, все это потому, что мой дед не был их советником. В свое время он объехал эти земли, когда находился в рабстве у туземцев, и рассказал мне вещи, о которых даже они забыли, – во внутренних землях, где джунгли задушили города, или на границе этой голой равнины туземцы издревле строили города около естественных подземных резервуаров. Под слоем земли находится слой мела, а под ним проходит водоносный слой, удерживающий воду. Моему деду не удалось объединить эти два знания – о воде и о растениях. Моей семье тоже.

Камень был теплым, но не горячим. Оуэн лениво растянулся на нем, стараясь прогнать боль в спине.

– Звучит неплохо, – сказал он наконец. – Вы можете использовать воду, чтобы поливать растения, а если нам удастся убедить отца Гонсалеса, который уже стал наполовину туземцем, помочь нам получить монополию на производство веревок во всей Новой Испании, вы сумеете…

– Седрик! Не шевелитесь!

Впервые за все время их знакомства де Агилар назвал его по имени. Оуэн замер и посмотрел на него. Пот стекал по его вискам и так быстро промочил рубашку, что он почувствовал прохладу на груди.

– Что?

– За камнем змея, – ровным голосом проговорил Фернандес. – Из тех, про которых нам вчера рассказывал отец Гонсалес, очень опасная, желтая с красными и черными полосами. Она вас еще не увидела. Если вы не будете шевелиться, я прикончу ее шпагой… не дышите, мой английский друг, и все будет прекрасно. Как хорошо, что вы вылечили мне руку, потому что теперь я могу воспользоваться шпагой… а вы лежите спокойно, пока я… вытащу шпагу из ножен и направлю ее… так… а потом я… О! Нет!

– Фернандес!

Оуэн вскочил на ноги и резко развернулся.

«Желтое с красным для людей опасно». Накануне вечером, прежде чем они отправились спать, священник предупредил их о змеях, даже прочитал по-английски стишок, чтобы они лучше запомнили.

Оуэн потешался над его предупреждением, когда они остались одни. Теперь же пожалел об этом, а главное, корил себя за место, на котором решил посидеть, и за свою возмутительную невнимательность. Змея была кораллового цвета, с красными и черными полосами. Дико извиваясь, она висела, вцепившись зубами в манжет белой льняной рубашки испанца, который он закатал, спасаясь от жары, примерно посередине его недавно сломанной руки. Маленькие капельки алой крови, похожие на ягоды рябины, перепачкали манжет. Змея умудрилась прокусить не только ткань, но и руку.

Де Агилар замер в неподвижности, а его глаза побелели. Шпага с грохотом упала на землю.

«Яд змеи действует на мышцы человека, они перестают работать – сначала замедляется речь, затем он не может есть. Через некоторое время он уже не в состоянии ни ходить, ни стоять, после этого перестают действовать мышцы груди, и останавливается сердце. Это происходит неминуемо. Единственная возможность спасти человека – это отсечь конечность. Мало кто остается после этого в живых. Ах, спасибо, Диего, если ты будешь так любезен и уберешь тарелки, мы выпьем снаружи, где уже прохладно, портвейна…»

Оуэн схватил шпагу, и в этот раз голос его наставника в фехтовании не зазвучал у него в голове. Да и голубой камень не пел свою песню, слышалось лишь приглушенное бормотание, возникшее сразу после того, как они ступили на эту землю.

Не думая о собственной безопасности, он поднял шпагу высоко над головой, а затем опустил ее так близко от руки де Агилара, что отсек кусок рукава льняной рубашки.

Но главное, его удар рассек голову змеи, тело упало, извиваясь, на землю, и из него потекла тонкая струйка темной крови. Передняя часть головы, с зубами и содержащимся в них ядом осталась на запястье де Агилара под легкой повязкой, еще не снятой с руки после перелома.

– Фернандес, будьте любезны, сядьте, пожалуйста. Я не могу ее вытащить, пока вы стоите, мне нужно, чтобы рука была опущена, как если бы я доставал головку стрелы. Прошу вас, сядьте.

Точно марионетку из дерева и кожи, он усадил де Агилара на камень. Употребив свой кухонный нож вместо скальпеля и оторванный от рубашки кусок льна вместо жгута, он воспользовался приемами военно-полевой хирургии, о которых читал в книгах Нострадамуса, думая, что ему никогда в жизни не доведется прибегнуть к ним.

Змея глубоко вонзила зубы в плоть испанца, и Оуэну пришлось отделить нижнюю челюсть, чтобы ее оторвать. Он засунул кончик ножа в кожу под мертвым глазом и принялся шевелить им, чтобы раскрыть челюсти. Они медленно отделялись друг от друга под ругань Оуэна.

Де Агилар сидел с белым, как полотно, лицом. В конце он посмотрел на четыре дырочки, оставшиеся у него на руке от укуса.

– Я мертв, – сказал он равнодушно.

Глаза у него блестели, но страха в них не было. Кожа приобретала зеленоватый оттенок, а в уголках рта пожелтела.

– Нам нужно вернуться в Заму. Я должен многое сделать, раз не поведу «Аврору» назад, домой. Если отец Гонсалес не ошибся относительно описания действия яда, у меня есть полдня, когда я останусь полноценным человеком, и я не намерен зря терять время. Хуан-Круз будет приличным капитаном при обычных обстоятельствах, но под его командованием «Аврора» никогда не станет великой. Вы бы могли с этим справиться, но, думаю, ваш камень не позволит вам уехать отсюда в скором времени, а корабль должен отплыть немедленно, пока команда еще не поняла всей прелести жизни на берегу… А позже мы примем решение. Пока же… – Он встал. – Не поможете мне сесть на мула? Жизни во мне осталось на один день. Завтра… – Он замолчал, и его взгляд остановился на море за известковыми скалами. – Я бы хотел еще раз увидеть восход солнца. Они говорят, что с маяка в ясный день можно разглядеть край мира и что у них все дни ясные. Вы посидите со мной в мой последний рассвет, Седрик Оуэн?

– Нет.

Оуэн плакал, чего не делал с тринадцати лет, тех пор, как голубой камень стал принадлежать ему. Он отпихнул ногой безжизненное тело змеи и подтащил поближе сопротивлявшегося мула де Агилара.

– Это не будет ваш последний восход солнца, – хрипло проговорил он. – Отец Гонсалес сказал, что ампутация может спасти вам жизнь.

– А еще он сказал, что это всего лишь предположение и никому не удалось выжить.

– Так говорят туземцы. Они не являются врачами, прошедшими обучение в Кембридже.

– А вы множество раз повторяли, что не являетесь хирургом. – Де Агилар сказал это мягко, без злобы, так старший брат упрекает младшего за излишнее рвение.

Оуэн снова выругался.

– Вы не понимаете. Нострадамус заставил меня прочитать книги по хирургии, которые у него были. И провести десять дней траура по принцу Франции в его вонючей гостинице, читать учебники и отвечать на вопросы, касающиеся вещей, о которых я в жизни не думал и не собирался думать. Он приказал мне сделать записи и взять их с собой. Он предвидел эту ситуацию, но не предупредил, что она разобьет мне сердце. Таким образом, я сделаю операцию, и вы не умрете.

– Но, Седрик, со всем моим уважением…

– Молчите. Просто молчите… забирайтесь на своего мула, мы поедем назад, в город. Вы потеряете правую руку и не сможете размахивать шпагой, но я не позволю вам лишиться жизни. По крайней мере, не тогда, когда вы собрались сделать меня самым богатым человеком в Европе.