Текст книги "Код Майя: 2012"

Автор книги: Аманда Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 20

Южные земли майя, Новая Испания

Октябрь 1556 года

Седрика Оуэна разбудил дождь, который не был дождем. Над ним стоял Диего и брызгал ему водой в лицо. Живой камень, лежавший в заплечном мешке, давил ему на спину. Оуэн вспомнил, что потерял сознание и упал. Перекатившись на бок, он увидел, что ягуар присел на задние лапы и с любопытством на него смотрит.

Теперь Оуэн мог разглядеть, что страшная морда ягуара являлась всего лишь частью шкуры, надетой на туземца, линии, идущие от оскаленных зубов, были вовсе не усами, а шрамами на щеках смуглого лица, а огромные белые зубы ягуара – всего лишь ожерельем, украшавшим вместе с двумя передними лапами фигуру туземца… под ними он увидел два изящных холмика…

Слишком поздно Седрик Оуэн понял, что так сильно напугавший его зверь является женщиной и что под пятнистой шкурой хищника она совершенно обнажена.

Он провел много времени на корабле, где его окружали лишь мужчины. Его взгляд скользнул от головы женщины к ее ногам, а потом вернулся к груди, прежде чем Оуэн взял себя в руки и вспомнил, что он врач и человеческое тело не содержит для него ни тайн, ни соблазна.

Из того места, куда он более не осмеливался смотреть, послышался низкий хриплый голос, в котором трепетал смех.

– Седрик Оуэн, хранитель голубого живого камня, ты боишься смотреть на меня?

Он боялся, но совсем не так, как недавно, думая, что видит живого ягуара. Теперь он боялся за свою гордость и за умение держать себя в руках, а не за тело и душу. Однако он сумел справиться с собой.

Оуэн встал и заставил себя посмотреть на нее. Женщина-ягуар оказалась на голову ниже, чем Диего, который был невысок ростом, но держалась с такой уверенностью, какой Оуэн не видел ни в одной женщине, даже в Медичи, королеве Франции.

Он рассмотрел ее более внимательно – ее тело оказалось мускулистым, как у воина, выделялись лишь более широкие бедра, мягкий изгиб живота и грудь… На его профессиональный взгляд, у нее было никак не меньше троих детей.

В свете заходящего солнца он попытался оценить ее возраст. Поначалу он решил, что она почти его ровесница и ее возраст лишь немногим превышает два десятилетия. Но теперь она подошла поближе, чтобы получше его разглядеть, и он за уродливыми шрамами на ее лице увидел морщины вокруг глаз, огрубевшую кожу шеи и серебрившиеся на висках волосы. В конце концов он пришел к выводу, что ей ближе к сорока, чем к двадцати. Однако от этого женщина-ягуар не показалась ему менее ужасной и одновременно красивой.

Он молча смотрел на нее, что было не слишком приличным. Наконец, стиснув зубы, Оуэн отвел взгляд. Она взяла его за подбородок и повернула к себе.

– Ты меня не знаешь?

– К сожалению, нет, мадам. – Смущение заставило его говорить официально. Он неловко поклонился – мешала ее ладонь – и покраснел, когда она рассмеялась. – Я пришел за помощью для моего умирающего друга.

– И только?

«В том числе и для того, чтобы встретить тех, кто откроет тайну камня. Они расскажут, как лучше всего их узнать и сохранить в вечности».

– Нет, мадам. Я пришел сюда для того, чтобы отыскать то, что потеряно: знание, как правильно использовать мой голубой живой камень. Мне дали понять, что здесь я смогу решить обе проблемы: исцелить друга и узнать тайну моего камня, которая была известна прежде, но моя семья ее утратила.

Женщина-ягуар приподняла бровь и сделала шаг назад, чтобы получше рассмотреть Оуэна. Откровенность, с которой она его изучала, вновь вызвала у Оуэна смущение, и его сердце отчаянно заколотилось в груди. Он ужасно не хотел, чтобы эта женщина разочаровалась в нем.

– Я не имел чести быть вам представленным, в то время как вы все обо мне знаете. Могу ли я просить о приведении весов в равновесие?

– Седрик Оуэн, девятый с таким именем. – Она провела языком по зубам, и это движение вызвало у него ужас и желание одновременно.

Оуэн почувствовал, как шевельнулось его естество, и обратил молитву к небесам, чтобы она ничего не заметила. Она оказала ему услугу и не стала смотреть вниз.

– Я знала тебя еще до того, как ты был рожден, – сказала она. – Я знала тебя до того, как ты в последний раз умер, когда ты не был Седриком Оуэном, и до того, задолго до того. Я знаю, кем ты станешь, когда будешь в следующий раз ходить по земле.

Он ничего не смог ответить. И что-то в его молчании помогло ей принять решение. Она склонила голову, как это только что сделал он. Только в ее движении было больше изящества.

– Я Наджакмал. Ты можешь называть меня Долорес, если так тебе будет легче, – это имя дал мне испанский священник, когда еще верил, что купание в холодной воде может приблизить меня к его богу, сотворенному руками людей.

Она имела не больше отношения к Долорес, чем человек, который привел его сюда, к Диего.

– Я бы предпочел называть вас Наджакмал.

Она кивнула. Ее взгляд уже не был таким обжигающим, как прежде.

– У нас мало времени. Ты готов?

– Я не знаю.

– Мои сыновья не рассказали тебе, что потребуется?

– Ваши сыновья? – Оуэн резко повернулся, его гордость была уязвлена. – Диего?!

Покрытый шрамами туземец робко пожал плечами.

– Как я мог тебе сказать – ты бы все равно не поверил. Среди вашего народа женщины не имеют силы. Они не могут говорить с богом облаченных в черные одеяния священников, они не могут говорить с королями и генералами, возглавляющими армии. Даже среди моего народа в Заме и Мериде женщины значили меньше, чем мужчины, еще до прихода испанцев. Лишь те из нас, что все еще живут в джунглях, знают, что самка ягуара сильнее, самка орла больше, а укус самки змеи несет в себе больше яда.

– И ваша мать?

– Воплощает в себе все эти качества. – Диего широко улыбнулся, показав белые зубы. На его лице появились любовь и глубокое благоговение. – Когда она говорит, мы слушаем. И мы даем ей то, в чем она нуждается.

– Конечно. – Оуэн повернулся к Наджакмал, снял воображаемую шляпу и поклонился.

Даже Фернандес де Агилар не сумел бы это сделать с большим изяществом. Сейчас он лежал на земле у их ног и тяжело дышал. Оуэн опустился рядом с ним на колени и взял руку своего спящего друга, чтобы все вспомнили, зачем он сюда пришел.

– Быть может, теперь вы мне скажете, что нужно сделать, чтобы исцелить моего друга?

Женщина-ягуар, подобно кошке, трижды обошла вокруг него, а потом опустилась на колени с другой стороны от де Агилара и приблизила к нему свое лицо. Глаза Наджакмал засияли светом луны, ослепляя Оуэна.

– Ты можешь зажечь огонь, Седрик Оуэн, хранитель голубого живого камня?

На этот вопрос он мог ответить.

– Я умею зажигать костер с тех пор, как мне исполнилось шесть лет.

– Тогда зажги его сейчас.

– Диего уже…

Она покачала головой, и на ее губах появилась суровая усмешка. Он повернулся и увидел, что Диего растоптал остатки дымящихся углей.

– Ты хранитель голубого живого камня. Ты должен разжечь огонь сам.

Наджакмал увидела, как он потянулся за своим огнивом и трутом, и вновь покачала головой, протягивая ему лук со спущенной тетивой и обгоревший прут, которыми туземцы разжигали огонь. Седрик Оуэн никогда прежде ими не пользовался.

– Нет, не здесь, а там, – сказала Наджакмал, указывая на нужное место, – Над огненным кругом мозаики. Именно там ты должен зажечь свой живой огонь.

Под суровыми взглядами Наджакмал и трех ее сыновей он сел на корточки и вставил прут в тетиву лука, стараясь повторить ловкие движения Диего.

Никто из них не стал смеяться, за что он был им благодарен. Оуэн потел и ругался, раз за разом перехватывал тетиву лука, проклинал все на свете, но, когда садящееся солнце осветило край пирамиды, ему удалось извлечь тонкую струйку дыма, а потом он заметил, как расцветает крошечное пламя, начинает жадно пожирать волосы на его склоненной голове, а также мелкие кусочки сухого мха и травы, которые он осторожно подкладывал в огонь. Оуэн испытал невероятное удовлетворение, поскольку успел забыть детскую радость овладения новым умением.

Дым от костерка был полон ароматами джунглей. Глаза Оуэна начали слезиться. Диего и его браться собрались у него за спиной, откуда дул легкий ветерок. Под защитой их тел пламя наконец начало набирать силу. Казалось, желтые плитки мозаики приняли огонь в себя, и теперь пламя пылало глубоко в земле и на вечернем небе.

В какой-то момент огонь стал ярким, словно тускнеющее солнце, и Диего наклонился через плечо Оуэна и вложил в его руки пучок травы и листьев.

– Сожги это. Выпей дым.

Пучок ярко вспыхнул и загорелся высоким голубым пламенем, цвета живого камня. Дым получился тонким и едким, он скользнул в его горло, наполняя сердце и растекаясь в груди, согревая и делая легким, поднимая к небесам. Он пил и пил, а когда дым кончился, Оуэн об этом пожалел.

– Встань. Смотри. Слушай.

Он встал. Он смотрел. Он слушал мир, в котором каждый вздох каждого животного в джунглях становился ему понятен, словно его уши всю жизнь были забиты ватой и открылись только сейчас.

Со всех сторон доносилось пение разноцветных птичек, чистое, как звон хрусталя; слева и высоко над головой он услышал шелест крыльев бабочки, подобный шуму оперения летящего ворона; он слышал шорох чешуи ползущей по стволу дерева змеи.

И еще Оуэн понял, что прежде его зрение было крайне примитивным. Раньше он думал, что джунгли ослепляюще радужны. А теперь он видел оттенки цвета внутри оттенков и был действительно ослеплен. Он мог бы навсегда потеряться в единственном лучике света, отразившемся в глазу птицы, в прожилках свисающего листа или в бесконечных плитках мозаики, которые уже воспринимал как единое целое, как живой образ, затаивший дыхание перед концом мира.

У него закружилась голова, и он начал опускаться на колени, чтобы получше разглядеть одинокий голубой цветок, пробившийся сквозь бирюзовые камни на лугу Невинности.

Однако он сразу потерял равновесие. Заботливые руки подхватили его, поддержали голову, слегка отклонили ее назад. Послышался негромкий голос Диего:

– Пока не нужно смотреть вниз, Седрик Оуэн, чтобы мы не потеряли тебя навсегда в других временах.

Он испугался и направил свой взор на запад, в сторону заходящего солнца и голубого неба, где уже были начертаны цвета приближающейся ночи.

Он мог устремиться к шафраново-желтому и темно-красному потокам, исходящим от солнечной сферы, покинув границы своего бренного тела, но тут раздался кашель Фернандеса де Агилара, хаотичный звук, рассекший алые, белые и черные потоки.

Оуэн услышал, как воздух втягивается в легкие, он знал о скопившейся в них жидкости и об ослабевающем уже давлении крови в легочных артериях.

Он потянулся к запястью друга, нашел его и узнал правду за три биения пульса.

– Он умирает. Мы должны действовать немедленно!

Его голос метнулся к кронам деревьев и отразился от них.

С противоположной стороны костра Наджакмал ответила:

– Тогда посмотри на меня, Седрик Оуэн, хранитель голубого живого камня. Время пришло.

Она сидела в тени. Из ее ладоней вырвались два луча света, словно она потянулась к небу и дважды сняла солнце, чтобы оно сияло для него.

Оуэн прищурился – свет был очень ярким, – но не отвел взгляда от ее тонких пальцев. Медленно возникала форма; серебристые очертания черепа ягуара, вырезанного из безупречно чистого бесцветного кристалла, впитавшего в себя мерцающий свет пламени и слабое сияние далекого лунного света, пробивающегося сквозь полог джунглей: они сплелись в два серебряных луча света, запевших на такой высокой и чистой ноте, что его разум чудом не распался на части.

Вот так, в пульсирующей ночи, когда все его чувства были невероятно обострены, Оуэн впервые в жизни увидел другой череп, высеченный из камня руками, знавшими тайны звезд. Он был почти столь же безупречен, как его камень. Почти.

– Как странно видеть другой череп, не так ли? – тихо спросила Наджакмал.

– Это разбивает мое сердце.

Оуэн ощутил, как его душа поднимается к глазам; никогда еще она не казалась ему столь обнаженной.

– Что вы со мной сделали?

– Открой глаза и уши твоего сердца. Теперь ты можешь видеть так, как видим мы, слышать так, как слышим мы, и так же чувствовать. Теперь ты способен пройти по разлому между мирами, связать четыре звериных камня и объединить камни различных рас людей.

Полузабытая тень поднялась к нему от мозаики, и он вспомнил слова священника.

«Когда наступит конец света, эти четыре зверя объединятся и появится одно существо. Вы в состоянии представить, что может родиться от союза этих четверых?»

Волосы зашевелились у него на голове, и в теплой ночи вдруг повеяло холодом. Оуэн, охваченный страхом, спросил:

– Вы хотите, чтобы я разбудил дракона Кукулькана, радужного змея? Ведь конец времен еще не наступил?

Наджакмал покачала головой.

– Еще нет. Целое можно создать из суммы частей. Девять камней нужно объединить в обруч, который опояшет землю. Но мы не знаем одной вещи. И только ты способен открыть эту тайну. Вот тогда четыре зверя станут единым целым.

Наджакмал наклонилась к огню. Густой дым окутал ее голову, но она не закашлялась.

– Поверишь ли ты мне, Седрик Оуэн, если я скажу, что время есть тропа, по которой ты сможешь пройти, если мы откроем врата и пошлем тебя туда?

Что-то в выражении ее глаз насторожило Оуэна, и он задал простой вопрос Нострадамуса:

– Сопровождает ли такую попытку смерть?

– Смерть сопровождает все.

– И все же, если мне будет сопутствовать успех, отступит ли смерть, идущая по пятам за Фернандесом де Агиларом, и будет ли он жить?

Она кивнула, но ее движение больше походило на поклон.

– Если ты сумеешь это сделать, возможно, твой друг будет исцелен. Если ты потерпишь поражение, это приведет не только к вашей смерти, но и к тому, что разрыв между мирами будет преодолен и на земле наступит Опустошение, а у нас не останется никаких надежд на прощение. Ты готов к этому? Готов рискнуть всем ради жизни одного человека, который тебе дорог?

– Да.

Он ответил с уверенностью, которая поразила их обоих. И тут же послышался тихий смех Наджакмал.

– Тогда опусти взгляд, Седрик Оуэн, чтобы наконец увидеть мир у своих ног.

ГЛАВА 21

Южные земли майя, Новая Испания

Октябрь 1556 года

Ночь еще не успела вступить в свои права, когда де Агилара положили в середину мозаики, изображающей конец времен. С правой стороны царили опустошение, горе, уничтожение и смерть, они были такими реальными, что Оуэн ощущал страх, видел цвет слез, слышал, как умирают души тех, кто тщетно пытался уцелеть.

Слева, там, где вставала луна, девушка-дитя играла в бабки на летнем лугу, заросшем дикими цветами.

А в разрыве между этими двумя мирами была нить разноцветных жемчужин; тонкая связующая линия надежды для Фернандеса де Агилара и для всего мира.

С противоположной стороны костра Наджакмал сказала:

– Их нужно соединить при помощи песни твоего камня.

Его камень томился в сумке у бедра. С нежностью отца, берущего в руки своего первенца, Оуэн вытащил голубой камень.

Сначала его смущало присутствие второго камня, а потом он ощутил гордость, поскольку увидел, как в глазах Наджакмал отразилась ее душа.

Меняя положение рук, Оуэн напитал свой камень светом огня и луны, они сплелись, и возник луч, направленный к чистому кристаллу ее оскалившегося ягуара.

Во время их встречи произошли алхимические процессы изменения тонов и света, каких ему не доводилось видеть прежде. И, наблюдая за тем, как они сплетались друг с другом, чтобы создать нечто третье, большее каждого из них по отдельности, Седрик Оуэн понял, как могут слиться воедино связующие линии песни девяти черепов, а потом создать из четырех зверей одного. Вопрос состоял лишь в том, способен ли он на это.

– Ну что ж. – Он поднял череп и повернул его так, что сияние из глазниц и нить песни были направлены вниз, на выложенный плитками разрыв в мозаике.

Он начал с юга, с красного камня, цвета сердечного огня. Разрыв расширился, когда Оуэн послал в него голубую песню живого камня, чтобы он обратился в красную жемчужину, стал черепом темного сердолика, и то, что прежде казалось линией черных камушков из обсидиана, превратилось в широкую полосу ночных теней и тихого ждущего дыхания.

Влекомый собственным камнем и звериным камнем Наджакмал, он двигался все дальше и дальше.

Теперь разрыв стал долиной, ведущей в обширную песчаную пустыню. Оуэн босиком шагал по теплому грубому песку, щекотавшему пальцы ног. Он ощущал аромат горько-сладкого дыма, отличавшегося от того, что окутывал его прежде. Взглянул в бодрящее ночное небо, полное звезд, которых он и представить себе не мог, названий которых не знал.

Красный огненный камень держала женщина его возраста с кожей черной, как смола. Она сидела перед ним совершенно обнаженная. Свет костра огненно-алым водопадом ниспадал по атласной коже ее груди. Она кивнула в сторону бревна, где мог сесть гость. Когда Оуэн наклонился, принимая ее приглашение, он услышал шум у себя за спиной.

Голубой камень пропел высокую ноту предупреждения и приказа. Время исказилось и замедлилось в том месте, где стоял Оуэн. Он неторопливо развернулся на одной ноге, подцепил большим пальцем другой ноги черную змею с алым брюхом, собравшуюся на него напасть, и отбросил ее в ночь.

Оуэн не испытывал страха, его охватило растущее возбуждение. И в отдаленном уголке разума он принес извинения своему другу Фернандесу де Агилару за то, что не смог двигаться с такой же быстротой, когда змея напала на них.

Обернувшись назад, он увидел, что чернокожая женщина встала. Ее каменный череп был цвета крови, рождения, ревущей смерти с красными клыками, цвета брюха змеи. Он вбирал в себя свет костра и направлял его в алую линию песни, которая проходила по земле, как путеводная нить, и не отклонилась, когда хранительница чуть отошла. Оуэн направил свой голубой камень в ту же сторону, и тропинки сплелись воедино, создав нечто большее, чем каждая из них по отдельности.

– Идем, – сказал Седрик Оуэн. – Наше время, наша радость, наш долг. – То были не его слова; они пришли из ночи и земли, из того места, где крадутся огненные тени.

Они молча следовали по красно-голубой тропе, уходящей в темноту, и вскоре подошли к скале, возвышающейся в пустыне, огромной и гладкой, точно китовый горб. С одной стороны виднелось углубление размером с человеческую голову.

– Мы должны создать целое из частей, – сказал Оуэн. – Твой камень должен соединиться с душой земли.

Женщина уже подняла руки вверх.

Ее камень скользнул на свое место в корнях земли со звуком, подобным рождению звезды, – ослепляющий, оглушающий взрыв, потрясший Оуэна до самых пяток. На несколько мгновений он лишился всех чувств, а потому не заметил второй змеи, которая пришла за темнокожей женщиной.

Она умирала, когда он открыл глаза в следующий момент, но умирала с радостью. Ее улыбка озарила ночь. Она помахала ему рукой, и он упал на землю, которая открылась и позволила ему погрузиться в темноту.

– Это был первый камень, – сказала Наджакмал. – Ты видел змея и остался жив.

А Оуэн уже находился в новом месте, когда сообразил, что она обращается к нему.

Всего восемь раз он бросал песенную линию вдоль разрыва, сдерживающего опустошение. Восемь раз он встречал хранителя черепа, владеющего камнем своего цвета, и всякий раз хранитель отдавал камень земле, чтобы его песня могла соединиться с песнями, попавшими туда прежде, и стать чем-то большим, сохранив все прежние качества.

Восемь раз он лицом к лицу встречался со смертью в разных обличьях; от скорпиона у входа в пирамиду до атакующего кабана в лесах влажных, продуваемых ветрами равнин, или камнепада в удивительно красивой речной долине – Оуэн плакал, когда ее покидал. Восемь раз он видел, как хранитель камня принимал ту смерть, которой самому Оуэну удавалось избежать, после того как камень занимал свое место в земле.

Так он исполнил пророчество Нострадамуса, который показал ему семь различных оттенков цвета в форме веера на столе в своем доме в Париже, а потом Оуэн увидел, что вслед за ними идет черный цвет, не имеющий света, и белый, абсолютный свет, объединяющий их в гамму девяти цветов.

В конце концов он пришел к абсолютному свету. Невероятно древний человек с крючковатым носом, в головном уборе с оленьими рогами держал белый каменный череп в месте, полном снега и льда. Сзади Оуэн увидел оленя в грубой шкуре и молодую женщину, сплетавшую нить песни у себя в горле. Смерть пришла за Оуэном в виде лавины, от которой он сумел убежать, чтобы вернуться, глубоко проваливаясь в снег. Углубление, куда следовало уложить череп, находилось в нетронутом льду скалы, старику пришлось спуститься вниз на веревке, а когда белый камень занял свое место, старика вытащили обратно.

А потом старика унесла лавина – он даже не пытался спастись.

Оуэн остался один посреди черной ночи, окруженный бескрайними белыми просторами, и его голубой камень пел для него, сплетая и удерживая вместе сложные нити восьми цветов, окружавших землю.

Только восемь.

Тень Нострадамуса прошептала ему в ухо:

«Это девять камней, сделанных первыми создателями черепов похожими на людей. Помните об этом. Вам еще понадобится это знание».

Оуэн посмотрел на голубой камень. Осмысливая то, что с ним произошло, он понял, что прошел, не останавливаясь, от зеленых, заросших лесом равнин с высокими пенными водопадами до голубых гор, где монах с бритой головой и молитвенной мельницей[18]18
  Колесо или валик, содержащий молитвы и мантры.


[Закрыть] установил камень глубокого голубого цвета в резное место на алтаре, таком старом, что алтарный камень почти весь стерся. Не оставалось ни единого шанса, что они оба отправятся в Англию, откуда пришел голубой камень и куда он должен был вернуться.

Через тысячи лиг снега и льда долетели обрывки голоса Нострадамуса, с трудом преодолевшего сопротивление яростного ветра.

– Вы должны заставить себя отправиться туда.

– Но куда? Я не знаю места, – ответил Оуэн.

– Место само вас позовет. Пусть впереди идет забота о вашем друге, а вы следуйте зову своего сердца.

К своему стыду, Оуэн совсем забыл о Фернандесе де Агиларе. Теперь он о нем вспомнил – лишившийся руки испанец лежал на мозаике, и жидкость в легких его убивала. Оуэн ощутил идущий от костра дым, неожиданно ставший более едким, прежний сладковатый привкус исчез.

Он чихнул. Наджакмал сказала:

– Пей и помни. Он заботится о тебе. Ты поставил на это свою жизнь. Думай и помни.

Оуэн вновь чихнул и увидел, как содрогнулись звезды на небесах.

«Думай».

Теперь он сказал это, обращаясь к самому себе, без помощи Наджакмал. С огромным усилием он поискал в своем разуме и обнаружил то, за что мог ухватиться; образ де Агилара, который сидел у мачты своего корабля, смотрел на рассвет Замы и предлагал ему дружбу без всяких обязательств или условий.

«Возможно, дело в том, что вы не хотите отягощать своих друзей таким знанием».

Тихий голос настиг Оуэна, преодолев пустоши, солнечный жар, морской ветер, хлопанье парусов и вкус морской соли на губах и раскачивающуюся под ногами палубу.

Постепенно качка ослабевала. Ветер становился более теплым, он уже не ранил кожу. Пронзительные крики далекой чайки приблизились, придя на смену боязливому зову коричневато-желтых совят, которые жили не в тундре северных оленей и не во влажных джунглях ночного ягуара Наджакмал.

Оуэн открыл глаза – только теперь он осознал, что все это время они были закрыты. Он находился в Англии; он понял это по запаху влажного дерна, тихому шелесту ветра и поскрипыванию дубов в лунном свете. Но окончательно в этом убедился по молчанию голубого камня, который наконец вернулся домой.

Он не знал, в какое место его привели. Со всех сторон Оуэна окружали вертикальные серые камни в полтора человеческих роста, которые отбрасывали узкие темные тени.

Они стояли перед земельной насыпью такой же длины, как ширина корабля де Агилара. В ее конце, напротив Оуэна находился вход с каменной перемычкой, за которым начинался туннель, охраняемый четырьмя камнями-часовыми и еще несколькими менее высокими и приземистыми, с острыми краями, покрытыми резными рунами, которые озарял лунный свет. Нечитаемые слова тихо шептали в ночи.

Земля была такой же; со всех сторон шли призрачные тропы, устремляющиеся к центру насыпи, находящейся внутри круга стоящих камней. Они издавали негромкие звенящие звуки, и Оуэна захватила паутина света, сплетенная луной; он чувствовал, как его влечет, хочет он того или нет, к прямоугольной темной пасти в насыпи.

Это была могила; он слышал вздохи людей, которые жили когда-то и сейчас находились поблизости.

Вновь закричала сова, только теперь громче и резче. Оуэн почувствовал, как побежали мурашки у него по спине от непонятной угрозы. Голубой камень ни о чем его не предупреждал, как делал это перед бурей, но чего-то ждал, затаив дыхание.

«А этому камню нужна ваша смерть?»

Сова прокричала в третий раз. Оуэн поднял голубой камень так, чтобы он отражал лунный свет и освещал ему дорогу.

Впервые он излучал цвета всех девяти человеческих рас, сплетенные так, чтобы они мерцали на поверхности воды или на льду высоко в горах, разделяясь и изменяясь, превращаясь в цвет, не имевший имени, но непостижимо бесценный.

Он перемещался вперед по дуге, словно перевернутая радуга, красный вдоль внутренней кромки и бриллиантово-белый снаружи. И вместе с этим прозрачным светом Седрик Оуэн вошел в склеп, открывшийся, чтобы его принять, и зашагал по туннелю вперед.

Мрак поглотил свет. Оуэн стоял у дальней стены склепа. Внутреннее помещение выглядело обширнее, чем ему показалось снаружи. Он ощущал, что его окружает камень. Макушкой и плечами он задевал стены и потолок туннеля. Если он вытягивал обе руки, то мог коснуться обеих стен. Вскоре его пальцы нащупали что-то металлическое – брошь или монету. Он потер предмет большим пальцем, чтобы очистить его от пыли и грязи, но не сумел разглядеть, что на нем написано. Оуэн бросил предмет в свою сумку и принялся искать углубление, в которое следовало поместить живой камень. Несмотря на то что его окружала смерть, он не чувствовал опасности.

Шум заставил Оуэна оглянуться; гул голосов, споры. Прижавшись спиной к стене склепа, он обнаружил там нишу и втиснулся в нее. Затем двумя руками прикрыл глазницы своего живого камня, чтобы испускаемый ими свет его не выдал.

В полнейшей темноте его глазам предстало диковинное зрелище. Мимо прошла причудливо одетая молодая женщина, говорившая на незнакомом Оуэну языке. Она приблизилась к дальнему концу склепа, огляделась по сторонам и, в свете своего фонаря, увидела углубление, в которое следовало уложить голубой череп.

Оуэн невольно ахнул.

Она повернулась, и он во второй раз не сумел сдержать крик – женщина, как младенца, прижимала к груди голубой камень, точную копию его собственного. В изогнутом зеркале черепа он увидел собственное отражение, только волосы у него были седыми. Он был так поражен – появлением камня и цветом своих волос, – что потерял дар речи.

Женщина посмотрела на него и нахмурилась. Он узнал в ней свою бабушку и понял, что также узнан. Теперь он уже был готов заговорить, но тут она обернулась и с тревогой посмотрела назад, а потом бегом устремилась к концу туннеля и опустилась на колени, чтобы уложить камень в углубление.

Оуэна охватила тревога, и он довольно громко сказал:

– Поторопись.

Пораженная женщина обернулась. Он потянулся вперед, чтобы помочь ей, как помогал другим. Но прежде чем его руки коснулись ее плоти, Оуэна окружил такой плотный туман, что он разом скрыл и женщину, и камень. Со стороны входа, откуда появился туман, послышался крик, за ним последовал оглушительный треск, подобный грому. Оуэн услышал сдавленный вопль, а потом стук падающего тела.

Оуэн не был уверен, что женщина сумела положить камень так, как требовалось. Ослепленный туманом, он ощупью двинулся к тому месту, где она только что находилась. Вскоре его пальцы отыскали углубление, и он уже собрался положить туда свой собственный камень, как у него на глазах происходило восемь раз, но тут ощутил предупреждающие покалывания на коже.

Оуэн обернулся. И уловил легкий сквозняк с левой стороны. Там, в темноте, где прежде находилась сплошная стена, теперь появилось открытое пространство. В его центре лежал на мозаике Фернандес де Агилар, озаренный пламенем гаснущего костра. От него исходил так хорошо знакомый запах гниющих легких. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. В носу пузырилась кровавая пена.

– Фернандес?

Оуэн опустился на колени, чтобы пощупать трепещущий пульс. За последнее время он успел возненавидеть это движение.

– Фернандес, нет! – Он наклонился к нему, готовый прийти на помощь, но было слишком поздно.

Находясь совсем близко к другу, он увидел момент, когда душа отделилась от тела де Агилара. Оуэн поднял голову. Тень де Агилара поклонилась ему.

– Не скорби обо мне, мой друг. Смерть не такая уж плохая вещь, если ей предшествовала радость, а я не раз познал ее в твоем обществе.

– Нет! Ты не можешь умереть! – Оуэн чувствовал себя ужасно, он не раз видел, как мучаются другие люди, когда умирают их близкие, но сам никогда не испытывал ничего подобного, даже когда умерла его бабушка.

Он все еще держал в руках голубой камень, и тот пел для него. Полный решимости, Оуэн поставил его на землю у своих колен. Его пальцы наткнулись на разбросанные кости. Он откинул их в сторону и повернулся так, чтобы его спина уперлась в стену, а острые камушки впивались в тело, давая дополнительную фиксацию.

Граница между жизнью и смертью стала осязаемой, тонкой мембраной мерцающего мрака, формирующего воздух перед ним. Держа голубой камень и ощущая острые неровности стены спиной, Оуэн просунул свободную руку сквозь барьер в то место, где тело де Агилара лежало в мирах смерти.

Он ощутил обжигающий жар, словно засунул руку в печь. И тут же руку охватил леденящий холод, превративший его изувеченные пальцы в железные гвозди, которые утратили способность сгибаться.

Оуэн разразился проклятиями, но продолжал тянуть руки вперед, чтобы прикоснуться своей собственной жизнью к темному месту смерти де Агилара.

И смерть пришла к нему, стремительнее змеи или скорпиона, сокрушительнее лавины или обвала. Обретенная им благодаря дыму быстрота не помогла ее избежать. И когда его рука стала покрываться темным льдом, который устремился к его сердцу…

…Он встретился с непреклонным зовом голубого камня, исходящим из самой сердцевины его души.

И мир разорвался на осколки голубого, черного и алого.

Седрик Оуэн упал на спину, ударившись головой о камень. Огонь обжег его с одной стороны, холод с другой. Какая-то часть его напуганного разума подсказывала, что он очутился в аду, что священники были правы и теперь ему целую вечность предстоит сожалеть о своей гордыне.