Текст книги "Код Майя: 2012"

Автор книги: Аманда Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

– Да, я говорю о церкви, но она не всегда такой была и изменится в будущем. Церковь является инструментом для тех, кто стремится к власти. Через несколько веков государство станет таким же сильным, и жалкие священники лишатся своего влияния. Появятся люди, обладающие могуществом, о котором мы можем только мечтать, и вашему камню будет угрожать еще более страшная опасность. Вот почему необходимо положить конец роду хранителей, а камень спрятать, чтобы защитить его от алчности этих людей.

– Я вас не понимаю.

– Подождите. – Нострадамус поднял руку. – Нужно закрыть ставни, прежде чем мы поговорим об этом. Но сначала вы должны кое-что увидеть, чтобы понять, что находится у нас в руках. Доктор Ди показал вам, как в кристалле преломляется солнечный свет?

– Да, показал.

Это было последним уроком доктора Ди – дар, расширяющий границы духа и интеллекта. Оуэн до сих пор испытывал восторг от своего нового знания.

– Прекрасно. Тогда приступим.

В глубине души Нострадамус был магом. Он достал из кармана осколок прозрачного кристалла и широким жестом положил на стол в том месте, куда падали последние лучи заходящего солнца. Он пощелкал языком, сдвинул кристалл, а затем переместил белую льняную салфетку, чтобы свет, льющийся из кристалла, соединился с солнечным, не касаясь поверхности стола.

Он помедлил мгновение, а затем убрал руку. На столе расцвела радуга в форме веера, красная с одной стороны и фиолетовая – с другой.

Оуэн тихонько вскрикнул. Он уже видел такое однажды, но на столь безграничную красоту человек готов смотреть снова и снова.

– Таким образом, становится ясно, что солнечный свет состоит из семи цветов, – сказал довольный Нострадамус. – Радуга возникает, когда свет встречается с дождем, вот на небе и появляется разноцветная арка.

– Пятый – голубой цвет дневного неба, такой же, как у живого камня, – подхватил Оуэн. – Когда я был совсем маленьким, бабушка мне это показала. Мы носим с собой частичку радуги.

На столе перед ним лежало доказательство, пятый цвет, находящийся между зеленым и темно-синим, точно такой же, как небесно-голубой цвет черепа.

– А рассказала вам бабушка, почему ваш камень назван сердцем мира?

Оуэн покачал головой. Нострадамус улыбнулся, довольный тем, что обладает знанием, которого не было у пожилой женщины.

– В таком случае я вам покажу.

Он ловко вытащил из кармана кусочек черного янтаря и белый камешек и положил их в конце радуги, сначала черный, потом белый.

– Всего в мире девять цветов; семь цветов радуги, а также черный, принадлежащий темноте, и белый – свету. Голубой является пятым цветом из девяти, иными словами, центральным, точкой, вокруг которой все вращается, ключевым камнем в мировой арке. Древние это знали, а мы забыли. Голубому дано сердце зверя и сила вызвать остальные двенадцать частей духа и плоти, чтобы составить целое.

– Какого зверя? – нахмурившись, спросил Оуэн.

– Уробороса,[3]3
  Уроборос, буквально «пожирающий свой хвост», – мифологический мировой змей, который обвивает кольцом Землю, ухватив себя за хвост. Считался символом бесконечности возрождения, одним из первых символов бесконечности в истории человечества. Также было распространено его изображение не в виде кольца, а в виде восьмерки. Алхимический символ.


[Закрыть] о котором говорил Платон. Он обладает безграничным могуществом, а также воплощает в себе дух земли и восстанет, когда ей будет грозить смертельная опасность. Что еще может спасти мир от ярости Армагеддона?

Увидев непонимание на лице Оуэна, Нострадамус встал, словно затем, чтобы придать весу своим словам.

– Плоть великого змея состоит из четырех звериных камней. Мне неизвестна природа этих зверей, и я не знаю, как сделать так, чтобы собрать их вместе, – вы должны это выяснить. Единственное, что я могу вам сказать: жизнедух змея рожден девятью камнями радуги, окружающими землю. Древние знали о струящихся вокруг нас потоках могущества, хотя мы их не видим и не чувствуем. Они их изучили и создали на основании своих знаний великие артефакты: пирамиды и каменные круги, а также гробницы, где мертвые охраняют источники великой силы. В девяти таких источниках они добыли камни. В назначенное время, при благоприятном расположении звезд, если будут собраны все девять камней, цветные камни радуги смогут соединиться со звериными камнями и превратиться в Уробороса.

Оуэн смотрел на него, пытаясь представить себе, как такое возможно. Предсказатель королевы наклонился вперед, положив руки ладонями вниз на стол и прищурившись.

– Тринадцать камней порождают змея. Вы понимаете?

– Но зачем? – спросил Оуэн. – Зачем это нужно? Что может сделать змей?

Нострадамус устало опустился на свой стул.

– Этого мы не знаем и не можем знать, потому что ситуация, требующая его появления, еще не сложилась. Если человек действительно причина всего зла, тогда единственный ответ: змей очистит землю от нашего жалкого присутствия. Я надеюсь, что это не так, что великий змей сумеет найти в людях проблески добра и повернуть поток разрушений вспять, но наверняка ничего сказать нельзя.

Солнце почти село, и радуга практически погасла. Живой камень притягивал свет огня и проливал его теплое сияние на стол.

– В таком случае получается, что я, возможно, держу в руках судьбу человечества, – с тяжелым сердцем проговорил Оуэн. – Мне совсем не хочется брать на себя такую ответственность.

– И возможно, от вас зависит его спасение. Не берите на себя роль судьи, потому что она не ваша.

Нострадамус пробежался руками по столу, собирая свои камни, затем закрыл ставни, быстро достал кремень и трут и зажег две короткие сальные свечи, стоящие на столе. Новый свет и новые тени окутали камень-череп, и в его глубине засиял огонь.

Нострадамус налил вина в чаши и, наклонившись вперед, чтобы его не подслушали, сказал:

– А теперь давайте рассмотрим ваши задачи в обратном порядке. Когда придет время, вы должны спрятать камень так, чтобы его не нашли до наступления нужного момента. А до того вам следует восстановить знания, которыми владели ваши предки, и сохранить для тех, кто придет после вас.

Оуэн в отчаянии опустился на стул.

– Как? Вся Европа находится во власти инквизиции, из тех, кто мог бы меня чему-нибудь научить, никого не осталось.

– Вы покинете Европу.

Нострадамус развернул свой стул и сел, касаясь плечом плеча Оуэна. Затем переставил свечи так, что их свет пролился на безупречный голубой камень в тех местах, где должны были быть глаза.

– Пришло время откровений, хотя и им есть предел, – печально проговорил он. – Вы, Седрик Оуэн, девятый член вашей семьи, носящий это имя, избраны для того, чтобы построить мост между прошлым, настоящим и будущим. Вы не можете этого изменить, так же как я должен исполнить свой долг и открыть вам правду. Камень действительно потребует вашей смерти, но он предлагает вам, и вы это знаете, долгую, наполненную жизнь, в которой великие радости уравновесят боль от потери в конце.

Глаза предсказателя потемнели, руки лежали неподвижно, точно у мертвого, белее, чем кость. Его голос, казалось, доносился с другой стороны комнаты и был проникнут мощью, хотя и звучал не громче шепота. Позже Оуэн даже не мог вспомнить, на каком языке говорил Нострадамус. Но ему показалось, что это была латынь.

– Вы отправитесь в местечко к югу отсюда, где когда-то правили мусульмане и где река впадает в океан. Там вы сядете на корабль и поплывете в Новый Свет, чтобы отыскать его древнейшую область и встретить тех, кто сможет объяснить вам природу войны, которая разразится в конце времен, а также расскажет, что мы должны сделать, если хотим выжить. Им известна природа и душа голубого камня. Они поведают вам, как лучше раскрыть его секреты и сохранить их навечно. Я всего лишь любитель в подобных вещах, и моя роль состоит в том, чтобы передавать провидения других, но я могу вам сказать, что в конце концов вы должны будете вернуться в Англию и найти место белой воды и камня. Спрячьте там вашу тайну, а затем позаботьтесь о том, чтобы те, кто придет после вас, смогли понять, что они получили и что должны сделать.

Оуэн долго ждал, когда в глаза его собеседника вернется жизнь. Достаточно долго, чтобы подумать о том, как он поедет на юг, туда, где река впадает в море. Он слышал крики чаек и голоса рыбаков и не сомневался в реальности происходящего. Он почувствовал, как пол под ним закачался, словно палуба корабля, и уловил острый, соленый запах моря.

И, будто издалека, увидел, что Мишель де Нострадамус пришел в себя, замер, посмотрел на него и коротко улыбнулся.

– Хорошо. Дело сделано. Я выполнил свою часть сделки. А теперь я хочу задать вам вопрос, который, возможно, покажется вам странным. Вы целитель или хирург?

– Я только целитель. Я не имею ничего общего с брадобреями, отворяющими кровь, и теми, кто работает ножами.

– И тем не менее вам понадобятся кое-какие знания. У меня дома есть монография доктора Джованни да Виго, который был хирургом самого Папы, а также несколько работ мавра аз-Захрави, которого вы наверняка знаете как Абулкасиса. Я считаю, что он лучше остальных сумел соединить медицину, хирургию и астрономию. Вы говорите по-испански?

– Да. Во время обучения я провел полгода в Кадисе, где изучал приемы мавританских врачей.

– В таком случае у вас уже есть основа для того, чему я собираюсь вас научить. Великолепно.

Нострадамус поклонился, и Оуэн снова увидел верхушку его шапочки.

– Для того чтобы отправиться в путешествие, сейчас слишком жарко, а в Париже будет объявлен траур по юному принцу. Вы не сможете покинуть город по меньшей мере десять дней. Если вы придете ко мне завтра в шесть часов утра, я дам вам две книги, о которых говорил, и вы сможете прочитать их в моем присутствии, задавая мне любые вопросы. После этого вы будете знать достаточно для того, чтобы делать операции, если возникнет необходимость. Главным образом вы будете изучать ампутации.

У двери он повернулся, и Оуэн заметил, что глаза его по-прежнему черны.

– До завтра. Я оставляю вас наедине с вашим живым камнем. И желаю вам успеха в вашем предприятии. От вас зависит судьба миров и людей.

ГЛАВА 4

Гора Инглборо, Йоркшир-Дейлс

Май 2007 года

Стелла хотела вернуться в пещеру, но спасатели ее не пустили.

Она добралась до машины в восемнадцать минут четвертого. К половине она сняла свой костюм и переоделась в шорты и чистую футболку, протерла руки и лицо влажной салфеткой, выпила половину бутылки воды, а остальное вылила себе на голову, затем нашла место, скрытое от дороги, чтобы облегчиться, съела бутерброды с сыром и томатом, которые слегка закисли после целого дня на солнце, но Кита так и не было. Она позвонила ему на мобильный телефон.

Без четверти четыре, когда он ей не ответил, она позвонила в отель, колледж Бидз в Кембридже и двум его лучшим друзьям, с которыми познакомилась в Северном Йоркшире и которые не должны были запаниковать. Она сказала всем, что не может его найти. Она не стала говорить про череп и охотника за драгоценностями.

В половине пятого, несмотря на то что солнце еще пригревало ей спину, у нее были такие ледяные руки, что она едва могла удержать мобильный телефон. В конце концов она позвонила в полицию, а те вызвали спасателей-спелеологов. Тут же я вился большой отряд – двенадцать мужчин и женщин, живших ради возможности спуститься под землю.

Их было много, и в высшей степени квалифицированных, к тому же они привезли с собой кучу самого разного оборудования: коротковолновые радиоприемники, клинометры, приспособления для спуска и подъема, блоки и вороты, веревки, компасы и карты всего комплекса Белых скал, рядом с которыми ее нарисованная от руки карта выглядела детской мазней.

Однако они были спелеологами и знали, что она принадлежит к их числу, поэтому сочувствовали ей и старались быть помягче.

– Это хорошо… правда хорошо. Мы работали здесь в ноябре, и это было ужасно. Вполне понятно, как он мог свалиться в том узком проходе.

– А проползти по этому уступу… просто фильм ужасов… нам следовало его закрыть, когда мы увидели его в первый раз. Он пошел туда, да?

– Глубина не меньше четырехсот футов. Он ведь там упал? В том месте?

– Внизу вода. Он мог остаться в живых…

– Вы считаете, что в стене есть проход? Правда? И настенные рисунки в пещере? Может, завтра сходим посмотреть. Разумеется, вы будете считаться первооткрывательницей, но мы составим подробную карту. Энди! Где Энди? Кто-нибудь видел…

– Хорошо, что вы не были связаны веревками. Это правильно. Это было вот здесь, в проходе, да?

– Я не знаю!

Эхо ее крика пронеслось над горами. Следом воцарилась мертвая тишина. Стелла чувствовала, как они обмениваются взглядами у нее за спиной, как закатывают глаза, а в следующее мгновение они занялись делом, собрали свое оборудование, переговариваясь при помощи сигналов, которые подавали руками и глазами.

Они оставили ее на попечение молодой женщины, сержанта полиции, которая держала в руках радиоприемник и задавала правильные вопросы. И все это время камень-череп лежал в ее рюкзаке, сияющий, точно молния, и нашептывал ей бесконечные предупреждения.

Из-за него, из-за его настойчивого шепота она рассказала полуправду и не стала говорить, чем закончилось их приключение. Ради камня и Кита, рискнувшего жизнью, а еще из-за опасности, которая была реальной, и она не знала, может ли сейчас чувствовать себя защищенной.

Из-за всего этого она не сказала, что они делали в пещере и что там нашли, не сообщила, что их преследовали, что они разделились и что она не имеет ни малейшего представления о том, где он упал и упал ли вообще, потому что находилась слишком далеко позади; она только предположила, где это могло случиться, и молила Бога, чтобы ошиблась.

– Мы проведем там час. Может быть, чуть больше. Вам нужно перекусить, хорошо?

Неопреновая рука похлопала ее по плечу. Полдюжины лиц наградили улыбкой и отдали себя во власть мрака ради нее и ради глупой лжи. Она улыбнулась в ответ, стараясь выглядеть не слишком испуганной, и отправилась к своей машине.

– Миссис О'Коннор?

К ней направлялся другой полицейский – высокий мужчина в плоской шляпе и более впечатляющей форме, чем у молодой женщины, которую она оставила у входа в пещеру. Он вышагивал по склону и возбужденно размахивал руками.

– Миссис О'Коннор…

Среди папоротника паслись овцы; ярочки и ягнята с длинными хвостами резвились, забыв о сочной траве. В голубом небе пронесся канюк. Камень пропел высокую ноту, предупреждая об опасности, как это было в пещере.

Стелла спросила себя, не сходит ли она с ума, и наклонилась, чтобы заглянуть в зеркало машины и убедиться, что она все та же женщина, которая проснулась сегодня утром с переполняющей сердце радостью. На нее смотрело ее собственное лицо, худое, с резкими чертами и таким количеством веснушек, что его никто не назовет изысканным, а сейчас на коже еще к тому же была грязь в тех местах, где она не стерла ее салфетками, и уродливые красные полосы, а под глазами залегла синева, говорившая об усталости. Призрак Кита поцеловал ее волосы. «Прекрасная женщина, я люблю тебя, в каком бы количестве грязи ты ни извалялась».

– Кит…

– Миссис О'Коннор…

До нее наконец добрался запыхавшийся полицейский. Он наклонился и положил ладони на согнутые колени, пытаясь отдышаться.

– Миссис О'Коннор… нам нужно, чтобы вы… поднялись на склон. Ребята из отряда спасателей… связались с нами по радио. Им кажется, они нашли…

С громким стуком захлопнулась дверца машины.

– Ее зовут Коди. Доктор Стелла Коди. От того, что вы станете принижать ее достижения, никому не будет лучше.

– Тони!

Стелла покачнулась, и у нее подогнулись колени. Тони Буклесс, высокий мужчина с короткими седыми волосами и в безупречном костюме, охватил ее за руку и удержал. Стелла заставила себя заговорить ради него.

– Вам не нужно было приезжать… Я вам не звонила, чтобы вы приехали… это так далеко.

Он прижал ее к себе, и его голос прозвучал где-то глубоко у нее в груди.

– Я приехал не из Кембриджа. Я был в Харрогите, на конференции, а это совсем близко. Мне позвонили из офиса после того, как ты с ними связалась, и я выехал сразу, как только смог. Скажи, что мне сделать?

Тони Буклесс, сорок третий ректор колледжа Бидз в Кембридже, надежный, уверенный человек с военной выправкой, полученной много лет назад, и отточенным научными занятиями умом, по возрасту годился Стелле в отцы. Он был одним из двух свидетелей на их свадьбе. Стелла взяла предложенную руку и наконец, впервые за последние часы, ощутила реальную поддержку.

– Сделайте так, чтобы Кит был жив.

Ее голос прозвучал слишком резко в неожиданно наступившей тишине.

– О Стелла…

Он прижал ее к своей груди, словно хотел укрыть от всяких опасностей. Через ее голову он протянул полицейскому руку и представился.

– Профессор Энтони Буклесс, ректор колледжа Бидз, Кембридж. Доктор О'Коннор работал… работает у меня. И доктор Коди скоро будет работать. Если я могу чем-то помочь, прошу вас, скажите мне. Вы…

– Детектив-инспектор Флеминг, сэр, из полицейского управления Северного Йоркшира. Команда спасателей выполнила очень точные указания миссис О'Конн… то есть доктора Коди, и они нашли… место, о котором она говорила. Они находятся на глубине четырехсот футов, и им кажется, что они обнаружили… то, что искали.

Четыреста футов. Гравитация снова набросилась на нее: бездонный мрак, скользкий уступ, ведущий в зияющую пропасть.

«Этого хватит, чтобы отдать концы, свалившись вниз».

«Мы не свалимся вниз».

Четыреста футов.

Стелла подняла голову. Двое мужчин смотрели на нее, они ждали.

– Что я должна сделать? – словно в оцепенении спросила она.

Флеминг смотрел под ноги. Он был умным и воспитанным человеком, но не обладал умением разговаривать с людьми, которым была наделена его коллега, женщина-сержант.

– Нам потребуется… идентификация, но только когда они поднимутся на поверхность, через некоторое время. А пока, кажется, нам придется заняться… расследованием убийства. Сержант Джонс сказала мне, что вас кто-то преследовал в пещере… возможно, доктора О'Коннора столкнули с уступа. Вы дали показания на этот счет?

Он говорил не слишком ясными фразами, словно ходил по кругу, но она сумела понять из его слов только одно.

– Вы нашли Кита? С ним все в порядке?

– Дорогая моя, мы редко просим идентифицировать живых людей.

Тони Буклесс никогда не обращался с ней иначе как с равной. Пока Флеминг, поджав губы, пытался придумать новый способ запутать ее, ректор Бидза, наставник Кита, его начальник и друг, взял Стеллу за плечо и повернул к себе, глядя ей в глаза. В этом простом, спокойном акте сострадания была правда, которую она отказывалась увидеть и осознать.

Впервые в жизни Стелла почувствовала, как вокруг нее рушится мир. Она как будто раздвоилась: стояла на склоне холма и смотрела на инспектора полиции, который хотел начать расследование убийства, и одновременно замерла в полной темноте на узком уступе, не отводя глаз от удаляющегося света фонарика. Только в этой реальности Кит был жив.

Она видела, как Тони Буклесс открывает и закрывает рот, словно рыба под водой. Будто издалека она услышала, как он задал вопрос:

– Инспектор Флеминг спрашивает, был ли еще кто-нибудь в пещере, кто-то, кто хотел причинить вам вред. Ты можешь вспомнить?

Та часть ее, которая продолжала воспринимать окружающий мир, ответила:

– Я смотрела на него сверху вниз. Перспектива творит странные вещи, но мне показалось, что это был крупный мужчина, вроде вас обоих.

– Значит, это был мужчина, вы уверены? Вы его видели? Флеминг выхватил блокнот.

Неожиданно Стелла поняла, что с нее хватит инспектора Флеминга и его клинического энтузиазма.

– Нет, я его не видела, – с трудом сдерживая гнев, ответила она. – Да, я думаю, что это был мужчина, но уверенности у меня нет. Я находилась на стене над уступом. Кит забрал запасной фонарик и ушел вперед – он хорошо бегает и решил, что без меня сможет быстрее выбраться наружу. Я забралась на стену над уступом, чтобы не оказаться на дороге. Тот, кто прошел мимо, был подо мной. Я видела только фонарик у него на голове.

– Ты забралась на стену в пещере в темноте, без света? – Тони Буклесс посмотрел на нее с ужасом и благоговением. – Стелла, это… невероятно опасно.

Это был своего рода комплимент, и она почувствовала, что краснеет.

– У меня не было выхода.

Однако произвести впечатление на Флеминга оказалось не так просто. Он подошел к ней и положил руку на крышу машины.

– Наверняка вы можете мне рассказать что-нибудь полезное. С тех пор прошло четыре часа. Время уходит, а с ним мы теряем улики. Вы ведь это понимаете?

Она отошла в сторону, стараясь оказаться вне пределов досягаемости его взгляда.

– У меня не было света. Я цеплялась за стену, которая находилась под углом в десять градусов к уступу. Больше всего на свете мне хотелось не упасть и остаться в живых.

– Думаю, мы сможем отправить туда кого-нибудь, чтобы поискать следы, согласны?

В кармане у Флеминга оказался маленький радиоприемник. Инспектор отвернулся и быстро в него заговорил.

Тони Буклесс закатил глаза и сказал так, чтобы слышала только Стелла:

– Перед нами человек, который верит тому, что показывают по телевизору. Могу спорить, он заставит целую команду работать всю ночь, чтобы они попытались воссоздать все, что тут случилось. – Он не сводил глаз с ее лица. – Ну, по крайней мере, ты улыбнулась. Я рад. Но я все равно не понимаю, зачем кому-то преследовать вас в пещере. Представить себе, что вы с Китом могли кому-то так досадить, просто невозможно. Кто угодно, но только не вы.

– Он преследовал не нас. Мы нашли…

Она сбросила рюкзак, чтобы показать ему камень. Слова уже начали формироваться у нее в голове, она хотела рассказать о сделанном открытии, объяснить, поделиться радостью, которую только такой человек, как Буклесс, мог оценить.

Она так и не произнесла этих слов. В голубом уголке ее сознания живой камень отнял их у нее и подменил на свои.

– У Кита был хрустальный череп. Живой камень Седрика Оуэна. В рюкзаке. Я уверена, что тот, кто нас преследовал, охотился за ним.

– Живой камень Седрика Оуэна? – Глаза Тони Буклесса неожиданно превратились в окна, распахнутые в его душу, и в них застыла боль. – И рюкзак упал с уступа вместе с ним? Он пропал?

Стараясь спрятать лицо у него на груди, она снова его обняла.

– Мне очень жаль. Он не мог не пострадать после падения на камни с высоты четырехсот футов. Лучшее, на что мы можем рассчитывать, это что они найдут рюкзак. У нас будут осколки, и мы сможем объяснить, зачем туда пошли.

Ее ложь, как и всякая, пустила корни и стала реальностью.

Вместе с Тони Буклессом и инспектором Флемингом, которые шли за ней, Стелла вернулась к входу в пещеру, где сержант Цери Джонс выступала в роли радиооператора для команды спасателей. Она сидела рядом с приемником и вслушивалась в треск и шипение коротких волн, которые передавались на поверхность, потому что, какими бы продвинутыми ни были технологии, человеческие возможности ограниченны, когда речь идет об общении с теми, кто находится под землей.

Сержант рассказала новости под треск статических помех, даря надежду и отнимая ее.

– У основания стены обнаружили воду. До сих пор там никто не бывал. Они про нее не знали.

Цери Джонс была жилистой, с крупным носом и очень доброй. Она обращалась к Стелле, не глядя на мужчин. Специалист по пещерам разговаривала со своей коллегой, уроженка Йоркшира – с другой уроженкой Йоркшира, и ее акцент сам по себе нес надежду.

– Воду? – переспросила Стелла. – Не камни?

– Воду.

Надежда.

Легкий ветерок примчался из-за холма, взметнул волосы, прогнал на мгновение летнюю жару. Стелла обхватила себя руками, она не сводила глаз с входа в пещеру и ничего не видела.

Радио снова ожило, Цери наклонилась к нему и принялась крутить ручки.

– Его поднимают на носилках. Врачи думают… – Добрые глаза встретились с глазами Стеллы. – Надежды не слишком много.

– Его рюкзак у них? – спросил Тони Буклесс, положив руки на плечи Стеллы. – Извини, но ведь речь идет о камне Седрика Оуэна.

Цери Джонс посмотрела на него совершенно спокойно.

– Они не сказали. Скорее всего, это не было для них главным. Они будут здесь примерно через девяносто минут. До тех пор вам придется потерпеть.

Прежде всего она была спелеологом; в ее мире главное место занимали те, кто мог проползти по наклонному уступу или вскарабкаться на стену. Профессор Энтони Буклесс не входил в число людей, достойных ее внимания, и она этого не скрывала.

Стелла впервые в жизни увидела, что он волнуется. Он отошел от нее и сел на камень, сцепив руки на коленях.

– Я не знал, что вы отправились за камнем. Я бы мог вам помочь: сделал бы бутерброды, остался снаружи с радиоприемником… ну, что-нибудь в этом роде.

– Это был подарок Кита, мы хотели отправиться за ним вдвоем. После пятницы…

В пятницу они поженились, и Тони Буклесс бросал пригоршни риса им на головы.

– Понятно. – Его улыбка получилась мимолетной и грустной. – Только вы двое.

– Кит думал, что вы догадались, когда после регистрации рассказали нам о смертях, тянущихся следом за камнем. Он решил, что проговорился и все испортил.

– Правда? Извини, наверное, я был слишком рассеян. Я знал, что вы ищете живой камень, но даже подумать не мог, что найдете его. Наверное, я был слишком самонадеян, когда предположил, что Кит рассказал бы мне о нем.

Профессор Энтони Буклесс прославился тем, что стал соавтором биографии Седрика Оуэна. Его имя, больше чем чье-либо, было связано с голубым живым камнем и всем, что представлял собой артефакт. Она видела боль в глазах Буклесса.

– Кит хотел найти камень и сделать вам сюрприз, – мягко проговорила Стелла. – Вы так верили в легенды, рассказывавшие об опасностях, которые несет камень, и он подумал, что вы могли бы передумать, если бы…

– Стелла…

Буклесс встал с камня и уселся на вереск у ее ног. Затем взял ее руки в свои и посмотрел на нее.

Он был таким вежливым, англичанином до мозга костей.

– Что? – спросила она.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. Кольцо с печаткой на безымянном пальце украшал символ колледжа Бидз – вооруженный рыцарь с мечом искусной работы, стоящий перед драконом.

– Дело не в том, что я мог передумать, дело в целостности знания. Седрик Оуэн для нашего колледжа является кем-то вроде святого. Он получил у нас степень, пролил кровь у наших ворот, чтобы передать нам свое весьма значительное состояние. Он оставил нам столько золота и бриллиантов, что мы смогли превратиться из второсортного учебного заведения Плантагенетов в колледж, занимающий равное положение с Тринити и Кингс, а также со старейшими университетами Новой Англии. Кроме того, он оставил нам свои дневники, которые вел исключительно аккуратно в течение тридцати двух лет, благодаря чему невероятно поднялся наш статус в академическом мире.

– Тони, я в Бидзе уже год. Мне известна история…

Он схватил ее за руку и снова ее выпустил.

– Я знаю, но послушай меня. Камень-череп никто не видел с тех пор, как Оуэн умер. Сэр Фрэнсис Уолсингем, шпион при дворе Елизаветы Первой, человек, имевший такую разветвленную сеть информаторов, какой не видел средневековый мир, прочесал всю Англию в поисках камня Оуэна после его смерти. Но безрезультатно, найти не смог. Как и по меньшей мере три дюжины охотников после него. Пожалуйста, скажи, что такое сумел обнаружить Кит, чего не заметили ученые, упорно искавшие эту реликвию на протяжении четырехсот лет?

Сказать правду было труднее, чем соврать. Стелла взяла бутылку с водой, напилась и потянулась к тому уголку своего сознания, где прятался голубой камень, точно кот перед прыжком или загнанный в угол зверь; она не могла определить, что с ним происходило.

Ее ногти были по-прежнему грязными, она вычистила один и спрятала руки под коленями.

– Стелла, ты можешь мне все рассказать, – проговорил Буклесс мягко, своим безупречным, уверенным, кембриджским голосом. – В любом случае это не будет хуже смерти Кита. Поверь мне, если бы его можно было оживить, я бы отдал за это свою кровь.

Они находились на склоне холма, день близился к вечеру, и их разговор слушали как минимум еще двое. И тем не менее ее мир сократился до этого одного человека и той легкости, с которой она могла поколебать все его представления о мире.

– Мы прочитали зашифрованный текст в дневнике Оуэна, – спокойно, четко, не обращая внимания на треск помех и шипение приемника Цери, сказала она. – Его автор не Седрик Оуэн. Кит считает, что эти записи сделал после его смерти Фрэнсис Уокер.

– Уокер? – нахмурившись, переспросил Тони Буклесс.

– Дневники – фальшивка, Тони. По крайней мере часть, и если это так, то и остальные могут быть сфабрикованы.

Способа смягчить ее слова не было, и она не стала даже пытаться. Буклесс молча уставился на нее. Его светло-карие глаза, цвет которых стал глубже в лучах заходящего солнца, изучающе смотрели на нее, словно ответ прятался под слоем грязи из пещеры.

Говорить было легче, чем молчать.

– Когда Кит наконец отладил компьютерную программу, он решил проверить ее на дневниках Оуэна, – терпеливо начала объяснять она. – Тридцать два тома, написанные одним человеком за тридцать два года, состоящие примерно в равном соотношении из текста и цифр. Кит подумал, что если с помощью алгоритмов можно разобраться в средневековом манускрипте, то легко будет справиться и с более современными документами.

– Я знаю, он приходил ко мне за разрешением поработать в архиве.

Прежде всего Тони Буклесс был ректором Бидза; он стремился к тому, чтобы мир знал историю его колледжа. Он посмотрел на Цери Джонс и Флеминга.

– Колледж Бидз может похвастать одним из самых замечательных архивов в Европе. Манускрипты Оуэна – это дневники-отчеты, относящиеся к тому времени, когда он побывал в Новом Свете. Они являются нашим самым драгоценным научным источником, и мы храним их в закрытом архиве, оборудованном приборами для контроля температуры, влажности и состояния атмосферы. Процесс копирования занял очень много времени. Киту поручили написать программу, которая будет анализировать и сравнивать любые рукописи любых людей, написанные в разные периоды времени, на предмет их подлинности. Он приступил к анализу только в январе этого года. И с тех пор вел себя очень сдержанно. Я подумал – прости меня, Стелла, – что его занимают другие проблемы.

«Другие проблемы. Ты».

Она попробовала представить что-нибудь, что могло бы отвлечь Кита от дела и радости его жизни, и не смогла.

– Нет. Он пытался решить, как сообщить вам, что вся научная основа Бидза – это подделка, – сказала она Тони Буклессу. – Дневники были написаны за пять лет и двумя разными людьми. Седрик Оуэн написал примерно первые две дюжины томов, остальные шесть томов – кто-то другой. Этот кто-то старался копировать его почерк, и при обычном взгляде они очень похожи, но, когда Кит просканировал дневники, его программа выявила подделку. Возможно, Седрик Оуэн и написал первые тома, но последние полдюжины принадлежат не ему – их почерк совпадает с почерком в письме, отправленном Барнабасу Тайту после смерти Оуэна и подписанном человеком, называвшим себя Фрэнсис Уокер.