Текст книги "Сестринская ложь. Чужие грехи (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 18

Зима в тот год выдалась суровой и долгой. Снег ложился плотным одеялом, заглушая звуки, замедляя время. Казалось, весь мир замер в ожидании.

Эльвиру перевезли в городскую больницу. Отец нанял хорошего врача, специалиста по реабилитации после отравлений и психологических травм. Ей предстоял долгий путь – не только физического восстановления, но и душевного. Мама переехала в городскую квартиру, которую отец снял неподалеку от больницы, чтобы быть рядом каждый день. Отец мотался между селом, где начиналась стройка нового дома, городом и своими делами.

Я продолжала работать на фабрике, но теперь чаще ездила в город, чтобы навещать маму и иногда заходить к Эльвире. Первые визиты были тяжелыми. Она лежала, отвернувшись к стене, и не хотела говорить. Потом, медленно, начала оттаивать. Сначала односложные ответы. Потом вопросы. Робкие, как у испуганного зверька.

– Аля… а отец… он очень зол?

– Он больше не зол. Он испуган. За тебя.

– А мама плачет?

– Плачет. Но от того, что ты жива.

Однажды, когда я сидела у ее кровати, она вдруг сказала, не глядя на меня:

– Мне снилось, что я утонула. А ты стоишь на берегу и смотришь. И не протягиваешь руку.

– Во сне я, наверное, боялась, что ты потянешь меня за собой. А в жизни… я ведь приехала.

Она повернула ко мне заплаканное лицо.

– Почему? После всего, что я сделала…

– Потому что ненавидеть тебя – все равно что пить яд самому. Я устала от яда.

Это была не вся правда, но достаточно. Она кивнула, как будто поняла.

Через три недели ее выписали. Но домой, в старый дом, она не захотела. Да и не могла – там было слишком много призраков. Отец перевез ее в съемную квартиру к маме. Небольшую, светлую, на первом этаже. Чтобы далеко не ходить.

Я приехала в первый же вечер. Мама накрыла стол – скромный, но с ее лучшими блюдами. Мы сидели втроем. Эльвира ела мало, молча. Но это был уже не отказ от еды, а просто отсутствие аппетита.

После ужина мама вышла на кухню мыть посуду, оставив нас одних. Мы сидели в гостиной, слушали, как за окном шумит вечерний город.

– Завтра юрист придет, – сказала Эльвира тихо. – Тимур. Я дам официальные показания. Напишу все. И про телефон, и про наши разговоры с Исламом, и про то, как мы планировали. Все.

– Ты уверена? Это будет тяжело. Камиль будет давить, перевирать твои слова.

– Пусть давит. Я уже на дне. Мне некуда падать. А правду… правду я должна сказать. Хотя бы для себя.

В ее голосе была не истеричная решимость, а тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который потерял все и поэтому больше ничего не боится.

– Хорошо. Я буду с тобой, если хочешь.

– Нет. Мне нужно сделать это одной. Чтобы никто не мог сказать, что ты на меня повлияла. Это мой шаг. Мое… искупление.

Я не стала спорить. Она была права.

На следующий день, во время обеденного перерыва, мне позвонила мама. Сквозь слезы и облегчение она сказала, что Эльвира все рассказала. Подробно, без утайки. И подписала протокол. Тимур был поражен – такие чистосердечные признания встречаются редко. Особенно в делах о семейных дрязгах.

Дело приняло новый оборот. Показания Эльвиры, подкрепленные ее нынешним состоянием и заключением врачей о стрессе, ложились тяжелым грузом на чашу весов. Фальшивая справка, показания свидетелей со стороны отца, а теперь и признание второй стороны – все это создавало картину продуманного, жестокого обмана.

Суд назначил окончательное заседание через месяц. Ислам и Камиль, видимо, почувствовали, что земля уходит из-под ног. По отцу, они пытались выйти на контакт – предлагали «полюбовное соглашение», отказ от всех исков с их стороны, если мы отзовем наши. Отец, посоветовавшись со мной, отказал.

– Мы прошли слишком много, чтобы теперь отступать, – сказал он. – Пусть идет до конца. Пусть все увидят, кто он такой.

Тем временем жизнь вокруг нас медленно менялась. Я познакомилась с мастерской Халида. Это действительно было небольшое помещение в гаражном массиве, пахшее маслом, металлом и его трудом. Он с гордостью показывал оборудование, рассказывал о планах. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о деле своей жизни. Это было похоже на то, как я чувствовала себя, когда писала в блокнот.

Мы стали видеться чаще. Не как влюбленные, а как друзья, которым хорошо вместе. Он мог заехать после работы, отвезти меня в кафе, или мы просто гуляли по промерзшему парку, разговаривая обо всем на свете. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. Он принимал меня такой, какая я была – с моим тяжелым прошлым, с моими тихими вечерами за письмом, с моими внезапными приступами грусти.

Как-то раз, когда мы пили чай у него в мастерской, сидя на старых автомобильных сиденьях, он спросил:

– А что будет, когда суд закончится? Когда все это… уляжется?

Я задумалась. Раньше я не могла мыслить дальше следующего дня, следующей схватки. А теперь…

– Не знаю. Продолжать работать. Писать. Может, попробовать поступить на курсы. Литературные или просто какие-нибудь. Мне нравится, когда из слов складывается что-то целое.

– Это хорошо. У тебя должен быть свой путь. Не тот, что тебе навязали. И не тот, что ты выбрала от безысходности. А свой собственный.

Его слова были простыми, но они попали точно в цель. Да, я хотела свой путь. Не путь обиженной жены, не путь мстительной сестры, не путь покорной дочери. Просто путь Алии. Кто она такая – я еще толком не знала. Но очень хотела узнать.

В один из выходных я поехала с отцом посмотреть на стройку нового дома. Участок был на пригорке, у самого леса. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже были видны следы разметки фундамента. Отец, в старой телогрейке и валенках, с горящими глазами показывал мне планы.

– Вот тут будет большая кухня-гостиная, с окнами в сад. Здесь – твоя комната. Отдельный вход на веранду сможешь сделать, если захочешь. А тут – для матери комната пошире, чтобы солнце с утра било.

Он говорил с таким увлечением, какое я не видела у него с тех пор, как была ребенком. Он строил не просто дом. Он строил новое начало. Место, где не будет лжи, где стены не будут помнить скандалов и слез.

– Красивое место, – сказала я.

– Да. И чистое. Как лист бумаги. – Он посмотрел на меня. – И для тебя место здесь всегда будет. Даже если ты выйдешь замуж, разъедешься. Твоя комната будет ждать.

Я кивнула, чувствуя комок в горле. Это было его прощение. Не на словах, а в камне и дереве.

Вернувшись в город, я зашла в больничное отделение, где теперь работала психотерапевтом для Эльвиры. Врач, немолодая женщина с мягким голосом, сказала, что прогресс есть. Медленный, но есть. Эльвира начала говорить о чувстве вины, а не просто отрицать все. Это был важный шаг.

– Она часто спрашивает о вас, – сказала врач. – Говорит, что вы сильная. И что она хочет когда-нибудь стать хоть немного похожей на вас.

Эти слова застали меня врасплох. Я никогда не думала о себе как о сильной. Я просто выживала. Но, возможно, для того, кто сломался, даже простое выживание кажется подвигом.

Когда я пришла к Эльвире, она как раз заканчивала сеанс с психологом. Выглядела уставшей, но более собранной.

– Как ты? – спросила я.

– Устала. Голова болит от всех этих разговоров. Но… стало легче. Как будто камень с души по кусочкам откалываю.

– Это хорошо.

Она помолчала, смотря в окно на серое небо.

– Аля, а ты… ты будешь снова выходить замуж?

Вопрос был настолько неожиданным, что я растерялась.

– Не знаю. Не думала об этом.

– А он… Халид. Он хороший.

– Да. Он хороший.

– Он на тебя смотрит… как Ислам никогда не смотрел. Без расчета. Просто радуется, что ты есть.

Меня тронула ее наблюдательность. И то, что она вообще способна была сейчас думать о чьем-то счастье, кроме своего собственного горя.

– Возможно. Но мне пока нужно побыть одной. Разобраться в себе.

– Понятно. – Она вздохнула. – А я… я, наверное, никогда уже не выйду. Кому я такая нужна?

– Не говори так. Ты исправишься. Вылечишься. И жизнь наладится. Просто нужно время.

– Много времени, – грустно улыбнулась она. – Целая вечность.

Мы сидели молча, и в этой тишине не было прежней вражды. Была только печаль и усталость двух сестер, которые прошли через ад и теперь медленно, пошатываясь, выбирались из него. Каждая своей дорогой.

Наступил день финального судебного заседания. Я не пошла. Решила остаться в городе. Отец поехал один, сказав, что этого достаточно.

Я целый день провела в мастерской у Халида. Помогала ему, вернее, мешала – подавала инструменты, протирала детали, варила кофе. Мне нужно было быть занятой физически, чтобы не думать о том, что происходит в зале суда.

Под вечер позвонил отец. Голос его звучал устало, но с большим облегчением.

– Все. Решение вынесли. Брак признан недействительным по вине Ислама. С него взыскана компенсация морального вреда в твою пользу. И… ему назначен штраф за предоставление подложных доказательств. Камиля отстранили от дела, на него заведено дисциплинарное производство.

Я слушала, и внутри все обмякло. Не было радости победы. Был только глубокий, всепоглощающий покой. Как после долгой, изнурительной болезни, когда наконец спадает жар.

– А он? Ислам?

– Ничего не сказал. Вышел, не глядя ни на кого. Похоже, он понимает, что проиграл. И проиграл навсегда. В нашем кругу ему теперь делать нечего.

Я поблагодарила отца и положила трубку. Халид, наблюдавший за мной, подошел.

– Все хорошо?

– Все закончилось.

– И что ты чувствуешь?

Я задумалась.

– Ничего. Ни радости, ни злости. Пустоту. Но хорошую пустоту. Как чистая комната после генеральной уборки. Теперь можно начинать жить.

Он улыбнулся и обнял меня за плечи. Легко, по-дружески. И в этот момент я поняла, что готова. Не к браку, не к страсти. А к тому, чтобы позволить этому человеку быть рядом. Не как спасителю, не как утешителю. А как другу, который может стать чем-то большим. Когда придет время.

Прошло еще несколько недель. Зима стала сдавать позиции. С крыш капало, снег потемнел, стал оседать. Воздух пах весной.

Я закончила свою рукопись. Вернее, первый ее черновик. Толстая тетрадь, исписанная моим неразборчивым почерком. Я перечитала ее от начала до конца и ужаснулась. Столько боли, столько гнева, столько отчаяния. Но и надежда там тоже была. Маленькая, как росток сквозь асфальт, но была.

Я не знала, что делать с этим текстом. Показать кому-то? Отправить в издательство? Это казалось таким же безумным, как и сама идея писать. Но однажды, разговаривая с Русланом Бековым (мы действительно периодически встречались на кофе, и эти беседы стали для меня отдушиной – он был мудрым собеседником), я рискнула рассказать ему.

– У меня есть… текст. История. Моя история.

– И что ты собираешься с ней делать?

– Не знаю. Мне страшно. Это же так лично.

– Самые сильные истории всегда личные. Именно поэтому они нужны другим. Чтобы знать, что они не одни. – Он помолчал. – Дай мне почитать. Если не против. Я не литературный критик, но я человек с жизненным опытом. Скажу честно.

Я колебалась, но потом согласилась. Переслала ему файл. Ждала ответа три дня. Каждый раз, когда телефон вибрировал, сердце уходило в пятки.

Он позвонил.

– Алия. Это… мощно. Сыро, иногда жестко, но очень честно. Такую историю нужно публиковать.

– Вы думаете? Но кто ее напечатает?

– Дай мне немного времени. У меня есть знакомые. В издательском деле. Я поговорю. Без обещаний, но попробую.

Я поблагодарила, еще не веря до конца. Но сам факт, что кто-то, кроме меня, увидел в этом тексте ценность, уже что-то значил.

Тем временем на стройке нового дома начали возводить стены. Отец звонил каждый день, рассказывал о прогрессе, иногда просил совета по отделке. Я чувствовала, как наша связь, порванная в клочья, медленно сшивается. Не прежними, грубыми нитками приказа и подчинения, а тонкими, почти невидимыми нитями уважения и заботы.

Эльвиру выписали из дневного стационара. Она вернулась в квартиру к маме и начала потихоньку помогать по хозяйству. Отец купил ей ноутбук и записал на онлайн-курсы по дизайну – когда-то она мечтала об этом. Медленно, шаг за шагом, она начинала строить новую жизнь. Не взамен старой, а поверх нее, как новый дом поверх старого фундамента.

Как-то вечером мы сидели с ней вдвоем в квартире. Мама ушла в магазин.

– Знаешь, о чем я думаю? – сказала Эльвира, глядя на закат за окном. – О том дне, когда отец нашел телефон. Если бы я тогда не струсила… если бы призналась… как бы все сложилось?

– Не знаю. Может, отец выгнал бы тебя. А я осталась бы с Исламом, ничего не подозревая. И была бы несчастна по-другому.

– Ты жалеешь, что все случилось именно так?

Я долго думала над ответом.

– Нет. Не жалею. Потому что тогда я была слабой. Жила чужой жизнью, чужими представлениями о счастье. А теперь… теперь я сильная. И свободная. Да, дорогой ценой. Но я не отдала бы эту силу обратно.

Она кивнула.

– Я тоже не жалею. О том, что все открылось. Жалею только о том, что причинила боль. Тебе, родителям. Себе. Но само падение… оно было необходимо. Чтобы я наконец увидела себя настоящую. И испугалась.

В ее словах была горькая мудрость, до которой нужно было дойти через страдание.

Наступил день, когда Халид пригласил меня на открытие своей мастерской. Небольшое мероприятие, только близкие друзья, несколько постоянных клиентов. Он волновался, поправлял вывеску, переставлял инструменты. Я помогала накрывать стол с угощениями.

Когда все собрались, он встал и сказал несколько слов. Благодарил тех, кто поддерживал. Потом его взгляд нашел меня в толпе.

– И отдельное спасибо человеку, который показал мне, что честность и упорство важнее любых денег. Кто научил не сдаваться, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

Все посмотрели на меня. Я покраснела, но улыбнулась. И в этот момент поняла, что мы с Халидом – не случайность. Мы были двумя людьми, которые прошли через свои испытания и теперь, очищенные, могли идти рядом, не мешая друг другу, а поддерживая.

После открытия, когда гости разошлись, мы остались вдвоем в чистой, пахнущей краской мастерской.

– Ну вот, – сказал он. – Мечта сбылась.

– Поздравляю. Я горжусь тобой.

– Спасибо. – Он помолчал. – Алия, я не буду торопить события. У тебя свой путь. Но я хочу, чтобы ты знала. Мои чувства к тебе – они серьезные. И я готов ждать. Столько, сколько нужно.

Я подошла к нему, посмотрела в его честные, чуть грустные глаза.

– Мне не нужно ждать. Мне нужно… идти. Рядом. Не спеша. И смотреть, что получится.

Он понял. Улыбнулся. И просто взял мою руку в свою. Теплую, сильную, рабочую руку. И этого было достаточно.

Весна вступила в свои права окончательно. Почки на деревьях, первая зелень на проталинах. Отец позвонил и сказал, что крыша на новом доме уже подведена. Пригласил приехать на следующей неделе, посмотреть.

Я приехала в субботу. Стройка кипела. Рабочие, шум, запах свежего дерева. Дом стоял, уже почти готовый, светлый, с большими окнами. Отец встретил меня на пороге – без дверей пока, только проем.

– Ну? Нравится?

– Очень.

Он провел меня внутрь. Комнаты были пустыми, но светлыми, залитыми солнцем. В моей будущей комнате было большое окно, выходящее в лес.

– Здесь тихо будет. И светло. Для писательницы самое то.

Я рассмеялась.

– Я еще не писательница.

– А кто же? Ты написала книгу. Значит, писательница.

Мы вышли на будущую веранду. Стояли, смотрели на просыпающийся лес. Было тихо, только птицы пели.

– Отец, – сказала я. – Спасибо. За все. За этот дом. За то, что поверил. В конце концов.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

– Это я должен благодарить. За то, что ты осталась моей дочерью. Несмотря ни на что.

В этот момент из-за угла вышла мама, а за ней – Эльвира. Она шла медленно, но сама. Несла корзину с едой для рабочих. Увидев нас, улыбнулась – робко, но искренне.

И вот мы стояли вчетвером на пороге нового дома. Семья. Не идеальная, не цельная, со шрамами и трещинами. Но настоящая. Та, что прошла через огонь и не рассыпалась. А, может, стала только крепче.

Я посмотрела на их лица – на сосредоточенное лицо отца, на уставшее, но спокойное лицо матери, на осторожное, начинающее оживать лицо сестры. И поняла, что моя история – не только история предательства и мести. Это была история возвращения. Возвращения к себе. К своей семье. К жизни.

А где-то в городе в мастерской работал человек, который стал мне опорой. В издательстве, возможно, кто-то читал мою рукопись. На фабрике ждал мой станок. И в блокноте – пустые страницы для новой истории.

Я глубоко вдохнула воздух, пахнувший талым снегом и древесной смолой. Боль ушла. Осталась только память и сила, которую она дала. И тихая, уверенная радость от того, что впереди – целая жизнь. Моя жизнь. И я готова была прожить ее. Не как жертва. Не как судья. А просто как Алия. Которая выжила. Которая простила. Которая любит и будет любима.

И это был самый главный финал и самое важное начало.

Глава 19

Лето пришло неожиданно и властно. Однажды проснулась – и уже душно, с улицы доносится шум машин и запах нагретого асфальта. В городе стало тяжело дышать. Я с нетерпением ждала выходных, чтобы уехать в село, к отцу, на стройку нового дома. Там, на пригорке, еще чувствовалось дыхание леса, и вечера были прохладными.

Халид часто звал меня к себе в мастерскую. Теперь это было не просто гаражное помещение, а полноценный автосервис с вывеской «Мастерская Халида». Клиентов становилось все больше – по рекомендациям, по сарафанному радио. Он работал с утра до позднего вечера, но всегда находил время, чтобы отвезти меня домой после работы или просто позвонить, спросить, как дела.

Наши отношения были странными. Не дружба, но и не страсть. Что-то теплое и устойчивое, как прочный мост, построенный через бурную реку. Мы не говорили о чувствах, не строили планов. Просто были рядом. И этого хватало.

Однажды вечером мы сидели на стареньком диванчике в его крохотной каморке при мастерской. Пили чай с мятой, купленной у бабушек на рынке.

– Рукопись твою читал еще раз, – сказал Халид неожиданно. – Тот отрывок, что ты дала. Сильно. Мой друг, Саид, который в типографии работает, прочитал – аж прослезился. Говорит, у них начальница такая же была, жизнь сломала мужику.

Я смутилась. Делиться текстом с Халидом было одно. Но чтобы кто-то еще… Это было как выставить душу на всеобщее обозрение.

– Не надо было показывать…

– А почему? Правда же. И написано честно. Людям такое нужно. Чтобы знали – они не одни.

– А если узнают, что это про меня? Про нашу семью?

– Узнают – значит, судьба. И пусть знают. Ты же не соврала ничего. Все как было.

Он был прав. Но страх все равно сидел глубоко внутри. Страх осуждения, пересудов, жалости. Я ненавидела жалость больше всего.

Через несколько дней позвонил Руслан Беков. Голос его звучал оживленно.

– Алия, привет. Новости есть. Мой знакомый в издательстве заинтересовался вашей историей. Говорит, рынок сейчас такой литературы требует – правдивой, жесткой, про наши реалии. Хочет встретиться. Обсудить.

У меня перехватило дыхание.

– Встретиться? Со мной?

– Ну да. Он редактор. Серьезный мужик. Говорит, нужно немного доработать текст, привести в литературный вид. Но основа – мощная. Готовы?

Я посмотрела на свой блокнот, лежащий на столе. На обложке были пятна от чая и пометки на полях. Это была часть меня. Отдать ее в чужие руки…

– Готовы, – сказала я, пересилив дрожь в голосе.

– Отлично. Договоримся на следующей неделе. Я буду с вами, если нужно.

Я поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали. Это было по-настоящему страшно. Страшнее, чем идти в суд. Потому что в суде я защищалась. А здесь – открывалась.

В пятницу я поехала в село. Новый дом уже обрел форму. Стены оштукатурены, вставлены окна, положен черновой пол. Отец встретил меня на пороге в запыленных рабочих штанах, но с сияющими глазами.

– Заходи, смотри. Комнату твою уже грунтовкой покрыли. Завтра красить будем. Какой цвет хочешь?

Я прошлась по пустым, светлым комнатам. Эхо гулко отдавалось от стен. Здесь еще не было памяти. Ни хорошей, ни плохой. Чистый лист.

– Не знаю. Что-нибудь светлое. Теплое.

– Сделаем, – кивнул он. – Мать с Эльвирой в старом доме, вещи перебирают. Решаем, что брать, что нет. Иди к ним, помоги.

Я пошла по знакомой дороге к старому дому. Он стоял такой же, каким был всегда, но теперь казался меньше, каким-то поникшим. Как будто знал, что его скоро покинут.

Внутри царил хаос. Коробки, сумки, разбросанные вещи. Мама, закутанная в старый платок, сидела на полу посреди гостиной и перебирала фотографии. Эльвира стояла на стуле, снимала со стены ковер.

Увидев меня, мама улыбнулась устало.

– Приехала, хорошо. Помоги разобрать эту гору. Решаем – что в новый дом брать, что продать, а что и вовсе выбросить.

Я присоединилась. Мы молча перебирали вещи. Старую посуду, книги, постельное белье. Каждый предмет вызывал воспоминание. Вот тарелка, с которой мы ели в детстве. Вот книга, которую читала вслух бабушка. А вот…

Я наткнулась на маленькую шкатулку. Знакомую. Ту самую, в которой когда-то лежали наши с Эльвирой детские сокровища. Я открыла ее. Пусто. Только на дне валялась одна старая, потертая стекляшка – синяя, в форме сердца. Я взяла ее в руки. Помнила, как мы нашли ее на дороге, когда были маленькими. И как делили – кому достанется. В итоге решили хранить вместе.

Эльвира слезла со стула, подошла. Увидела стекляшку в моей руке. Ее лицо дрогнуло.

– Помнишь?

– Помню.

– Жалко было отдавать тебе. Всегда хотела ее себе. Из-за этой ерунды чуть не подрались.

– А потом договорились – неделю у меня, неделю у тебя.

Мы улыбнулись друг другу. На мгновение вернулись в то время, когда были просто сестрами. Без мужчин, без лжи, без предательства.

– Бери, – сказала Эльвира тихо. – Пусть будет у тебя.

– Нет. Это наше. Оставим здесь. В старом доме. Пусть остается.

Я положила стекляшку обратно в шкатулку и поставила ее на полку. Не в коробку для переезда. А туда, где ей и место – среди памяти о детстве.

Работали до вечера. Накопили три коробки – на выброс. Старый хлам, ненужные тряпки, сломанные вещи. Вынесли во двор. Отец подошел, посмотрел.

– Сжечь что ли?

– Давай, – сказала мама. – Старое пусть сгорит. Новому место освободит.

Он развел небольшой костер в дальнем углу двора. Мы по очереди бросали в огонь ненужные вещи. Пламя жадно лизало старые ткани, бумаги, пожирало прошлое. Мы стояли вчетвером и смотрели, как горит наша старая жизнь. Никто не плакал. Было какое-то странное, торжественное спокойствие.

Когда огонь стал угасать, отец сказал:

– Завтра начнем перевозить мебель. Что нужно. А послезавтра… можно будет заходить жить.

Мы молча кивнули. Возвращаться в старый дом на ночь уже не хотелось. Он был как скорлупа, из которой мы уже выросли.

Вечером мы сидели на веранде нового дома – еще без мебели, на принесенных ящиках. Пили чай, купленный вскладчину в соседнем магазине. Было тихо. Только сверчки стрекотали в траве.

– А что с твоей книгой? – спросил вдруг отец. – Руслан звонил, рассказывал.

Все посмотрели на меня. Эльвира опустила глаза.

– Встреча с редактором на следующей неделе. Посмотрим.

– Надо печатать, – твердо сказал отец. – Пусть люди знают правду. Не только про нашу семью. А про то, как ложь все портит. И как важно держаться за правду, даже если она жжет.

Я смотрела на его серьезное лицо, освещенное светом от лампы, и чувствовала гордость. Не за себя. За него. За то, что он смог измениться. Принять правду, какой бы горькой она ни была.

– А я… я могу помочь, – тихо сказала Эльвира. Все обернулись к ней. – Я могу… рассказать. Со своей стороны. Если нужно. Чтобы картина была полной.

Ее предложение повисло в воздухе. Это был огромный шаг для нее. Добровольно выставить свою боль и свой стыд на всеобщее обозрение.

– Тебе не обязательно, – сказала я.

– Хочу. Чтобы все поняли… как это бывает. Как зависть и слабость могут человека сломать. Может, кто-то, прочитав, остановится. Не сделает того, что сделала я.

Мама протянула руку и погладила ее по спине. Отец кивнул, одобрительно, сурово.

– Хорошая мысль. Но подумай еще. Это навсегда.

– Я уже все обдумала.

Наступила ночь. Я осталась ночевать в новой, еще пахнущей штукатуркой комнате. Спала на раскладушке, привезенной отцом. Смотрела в темноту на очертания окна. Завтра здесь будет моя кровать, мой стол, мои вещи. Начнется новая жизнь в новом доме. А через неделю – встреча с редактором. Все двигалось, все менялось. И я, хоть и боялась, но была готова идти вперед.

Встреча с редактором состоялась в кабинете небольшого, но уважаемого регионального издательства. Руслан поехал со мной для поддержки. Редактор, мужчина лет сорока пяти по имени Артур, оказался на удивление простым и внимательным. Он предложил чай, расспросил о истории, о мотивах.

– Текст сырой, – сказал он честно, откладывая распечатку. – Но сердце есть. Боль, злость, надежда – все настоящее. Люди это почувствуют. Нужно работать над структурой, над стилем. Но основа – бриллиант. Грязный, неограненный, но бриллиант.

Он предложил контракт. Небольшой аванс, роялти с продаж. И помощь профессионального литературного редактора. Я, руки дрожа, подписала бумаги. Это было нереально. Как сон.

– Есть одно условие, – сказала я, собравшись с духом. – Моя сестра… она хочет написать свою часть. Со своей точки зрения.

Артур заинтересованно поднял брови.

– Интересный ход. Две точки зрения в одной книге. Это усилит эффект. Да, отлично. Пусть пишет. Мы потом соединим, найдем правильный баланс.

Выходя из издательства, я чувствовала себя одновременно опустошенной и переполненной. Руслан, угадав мое состояние, предложил пройтись пешком.

– Все нормально. Ты справилась. Теперь главное – не спасовать перед работой. Редактирование – это мука, говорят.

– Я не боюсь работы. Я боюсь… что это все напрасно. Что книгу никто не купит, не прочитает.

– А ты пиши не для продаж. Пиши, чтобы выговориться. Остальное – приложится.

Мы дошли до сквера, сели на лавочку. Было тепло, летний день клонился к вечеру.

– Спасибо вам, Руслан. За все. Без вас…

– Не благодарите. Мне самому было интересно. И… полезно. Я на своих ошибках благодаря вам учился. Теперь смотрю на женщин иначе. Внимательнее. Может, и свою судьбу когда-нибудь найду.

Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то грустное, но доброе.

– Обязательно найдете. Вы хороший человек.

– Стараюсь. Ну все, мне пора. Удачи вам, Алия. Пишите. И держите в курсе.

Мы попрощались. Я поехала не в общежитие, а к Халиду. Мне нужно было поделиться новостью с ним. Первым.

Он как раз закрывал мастерскую. Увидев мое лицо, сразу понял – все хорошо.

– Получилось?

– Получилось. Контракт подписала.

Он не сказал ничего. Просто обнял меня крепко, по-мужски, и потрепал по плечу.

– Я знал. Молодец. Теперь работай. Не ленись.

– А ты как? Дела?

– Дела отлично. Сегодня три машины принял. Один клиент из района приехал – специально ко мне. Слышал, что честно и качественно. Вот так, потихоньку.

Мы пошли ужинать в недорогую столовую рядом. Говорили о будущем. О его планах расширить мастерскую. О моей книге. О новом доме. Обычные, земные планы. От которых на душе становилось спокойно и светло.

Через неделю началась работа с редактором. Женщина по имени Ирина, строгая, но чуткая. Мы разбирали мой текст построчно. Она задавала вопросы, заставляла копать глубже, объяснять чувства, описывать детали. Это было больно – заново переживать каждый эпизод. Но и исцеляюще. Как будто я чистила старую, гноящуюся рану, чтобы она наконец затянулась здоровой кожей.

Эльвира, тем временем, начала писать свою часть. Она присылала мне отрывки. Читать их было невыносимо тяжело. Она описывала свою зависть, свое чувство неполноценности рядом со мной, свою жгучую потребность доказать, что она лучше. Писала о первом флирте с Исламом, о том, как он льстил ей, как она расцветала под его вниманием. Писала о страхе разоблачения и о том, как этот страх превратился в жестокость. Ее текст был еще сырее, еще болезненнее моего. Но в нем тоже была правда. Горькая, неприкрашенная правда предателя.

Мы иногда обсуждали это по телефону. Голос у нее был тихим, но твердым.

– Ты не представляешь, как трудно это писать. Каждое слово – как нож. Но я должна.

– Я понимаю. У меня так же.

– Мы с тобой, как два сапера, которые разминируют одно и то же поле. С разных сторон.

Эта метафора оказалась точной. Мы действительно разминировали поле нашей общей жизни, засоренное минами лжи, обиды и боли. Чтобы можно было по нему ходить, не боясь взорваться.

К концу лета новый дом был готов. Мы переехали в него в последние дни августа. Скромно, без шума. Просто занесли мебель, расставили вещи. Моя комната получилась светлой, желтого теплого цвета. Я поставила письменный стол у окна – для работы над книгой. На подоконник – горшок с геранью, подаренный мамой.

Первая ночь в новом доме. Я лежала в своей кровати и прислушивалась к тишине. Она была другой. Не гнетущей, как в старом доме. А мирной. Как будто стены уже впитали в себя наши надежды на лучшее и теперь охраняли наш покой.

Утром мы собрались за большим обеденным столом – впервые в новом качестве. Отец сказал короткую речь.

– Вот и переехали. Слава Богу. Старое осталось позади. Теперь тут наш дом. Наша крепость. Будем жить честно. Друг друга уважать. И помогать. Как и положено семье.

Мы выпили чаю. И жизнь пошла своим чередом.

Осенью пришло известие – Ислам продал свой бизнес в нашем районе и уехал в другой регион. Судя по всему, репутация его была окончательно подорвана, и делать здесь ему было больше нечего. Камиль, его юрист, тоже сменил работу, ушел из большой фирмы в какую-то контору попроще. Их эпоха в нашей жизни закончилась.

Я уволилась с фабрики. Решила полностью посвятить себя книге и помощи по дому. Отец не возражал. Сказал, что я заслужила право заниматься тем, что нравится.

Работа над рукописью шла полным ходом. Ирина, редактор, была довольна. Эльвира закончила свою часть и отдала мне на прочтение. Это была исповедь, от которой холодело внутри. Но я не стала ничего править. Это был ее голос. Ее правда.

Как-то раз, в один из октябрьских дней, когда за окном лил холодный дождь, ко мне в комнату зашла мама. Она принесла чай и села на краешек кровати.

– Доченька, я хочу тебе кое-что сказать. Про то время… когда все случилось. Я тогда… я не защитила тебя. Я знала, что ты не способна на такое. Чувствовала сердцем. Но испугалась. Испугалась гнева отца, скандала, позора. И промолчала. Прости меня. Если бы я тогда вступилась… может, все сложилось бы иначе.

Я смотрела на ее лицо, изрезанное морщинами, на глаза, полные слез. И поняла, что она мучилась все это время не меньше моего.

– Мама, не надо. Я не виню тебя. Ты была между двух огней. И выбрала как могла. Главное, что сейчас мы вместе. И все хорошо.