Текст книги "Сестринская ложь. Чужие грехи (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 12

Город встретил меня серым дождем и запахом бензина. Халид довез до проходной фабрики – длинного унылого здания из рыжего кирпича. Свистки, гудки, толпы людей в одинаковой синей спецодежде.

Комната в общежитии была на четвертом этаже. Две кровати, два шкафчика, стол у окна. Обои в пятнах, линолеум стертый до дыр. Но чисто. Моя соседка, Лейла, оказалась круглолицей веселой девушкой из дальнего аула. Она работала здесь третий год.

– Место не сахар, но жить можно, – сказала она, помогая мне разложить вещи. – Главное – начальство не злить и график соблюдать. Работа тяжелая, но платят исправно.

Я кивала, почти не слыша слов. Гул города за окном давил на виски. После горной тишины это был настоящий адский шум.

На следующий день меня оформили. Дали спецовку, ботинки, пропуск. Цех пошива спецодежды. Бесконечные ряды швейных машин. Грохот, мерцание ламп дневного света, запах ткани и масла. Меня посадили за оверлок – обрабатывать края брюк. Старая женщина, мастер смены, показала за пять минут, что делать. Потом оставила одну.

Руки помнили движения – я ведь шила дома, себе и сестре. Но здесь нужна была не аккуратность, а скорость. Ноги давили на педаль, игла бешено стучала, ткань уползала из-под пальцев. К концу смены глаза слипались от усталости, спина ныла, а в ушах стоял звон.

Я возвращалась в комнату, ела что-то наскоро и падала на кровать. Не было сил даже думать о мести, о записи, об Исламе. Была только животная усталость и сон, как черная яма.

Так прошла неделя. Я стала автоматом. Вставала по звонку, шла в столовую, работала, возвращалась, спала. Лейла пыталась разговаривать, звала в магазин, но я отмахивалась. Мне нужно было стать невидимкой. Рабочей силой без лица и прошлого.

Но однажды вечером, когда Лейла ушла на свидание, я достала телефон. Села на кровать у окна и зашла в соцсеть через фантомный профиль Дианы.

Тишина. В профиле Эльвиры – ни новых фото, ни постов. Как будто ее заморозили. Зато в профилях общих знакомых кипела жизнь. И шепот. Я читала между строк.

Одна девушка, Сабина, выложила фото с семейного чая. Подпись – Как хорошо, когда родные вместе, несмотря на все бури. На фото были ее родители, брат. И на заднем плане, с размытым лицом, – Эльвира. Сидела с опущенной головой.

Другой, дальний родственник, написал статус – Честь семьи – не пустые слова. Иногда нужно жестко чистить свое дерево, чтобы гнилая ветка не погубила весь ствол. Кто-то в комментариях спросил – намек понятен, соболезную. Он ответил – Не мне судить, но факты есть факты.

Значит, волны пошли. Правда, пусть и в искаженном виде, просачивалась наружу. Руслан, видимо, не стал молчать. Или отец, в ярости, не смог скрыть причину скандала.

Потом я наткнулась на комментарий под старой фотографией Ислама. Кто-то из его партнеров написал – Ислам, брат, когда на стройку заедешь? Дело ждет. А кто-то другой ответил ему уже ниже – Не жди, он, говорят, надолго в отъезде. Личные проблемы.

Значит, Ислам тоже схлопотал. Возможно, отец выгнал его из дома или разорвал деловые отношения. Или и то, и другое.

У меня не было чувства торжества. Была усталая пустота. Да, я нанесла удар. Но их мир не рухнул. Он лишь дал трещину. Они все еще там – в своих домах, со своими связями. А я здесь, в комнатке с пятнами на обоях, с мозолями на пальцах.

Я вышла из аккаунта и легла лицом в стену. Завтра снова в цех. Снова эти брюки. Бесконечная серая лента дней.

Но судьба, видимо, решила, что мне рано впадать в спячку.

Через два дня, когда я возвращалась со смены, у проходной меня окликнули.

– Алия? Алия Мусаева?

Я обернулась. У ворот стоял молодой парень в кожанной куртке. Незнакомый. Но взгляд у него был цепкий, неприятный.

Я сделала вид, что не слышала, и пошла быстрее к общежитию.

– Подожди! – он догнал меня за углом, схватил за локоть. – С тобой поговорить нужно.

Я вырвала руку.

– Я вас не знаю. Отстаньте.

– А я тебя знаю. Ты та самая, из-за которой весь сыр-бор в семье Мусаевых. – Он ухмыльнулся. – Красивая, я погляжу. Не то что сестренка твоя, истеричка.

Холод прошел по спине. Кто он? Откуда?

– Что вам нужно?

– Информация нужна. Для одного уважаемого человека. Он хочет понять, насколько ты… опасна. И насколько правдива твоя история.

– Передайте этому человеку, что он скоро все поймет сам, – бросила я и рванула к подъезду.

Он не стал преследовать, только крикнул вдогонку:

– Подумай! Может, стоит договориться! Цена хорошая!

Я влетела в подъезд, прижалась спиной к стене лифта. Сердце колотилось как бешеное. Они уже ищут меня. И не только чтобы запугать. Чтобы купить молчание. Ислам, наверное, через своих людей вышел на меня. Или отец. Неважно.

В комнате я задвинула щеколду и села на кровать. Руки тряслись. Теперь я была как дичь на охоте. Общежитие – не крепость. Меня могли найти здесь. Вытащить. Угрожать. Или подкупить соседку Лейлу, чтобы та что-то подсыпала в еду.

Паника подступала комом к горлу. Я закрыла глаза, дышала глубоко, как меня учила тетя Зара. Глубокий вдох. Медленный выдох.

Нет. Я не позволю им снова загнать меня в угол. Если они нашли меня – значит, я стала для них по-настоящему опасной. Значит, трещина в их мире расширяется.

Нужно было действовать. Не обороняться, а наступать. Но как? У меня не было ресурсов. Только телефон, флешка и ярость.

Я вспомнила про парня у ворот. Один уважаемый человек. Кто это? Может, сам Руслан? Или кто-то из его окружения, кто хочет докопаться до сути? Или, что хуже, человек Ислама, который проверяет почву для расправы?

Я достала телефон. Зашла в анонимную почту. Написала на адрес Руслана. Кратко.

Меня уже ищут. Предлагали деньги за молчание. Значит, ваша невеста и ее друг боятся. Боятся правды. Проверьте сами, где сейчас Ислам и что он делает. И решайте, хотите ли вы связать свою жизнь с этой семьей.

Я отправила письмо. Это был риск. Руслан мог решить, что я провокатор. Или просто устать от всей этой истории. Но другого хода я не видела.

На следующее утро, когда я шла на смену, у ворот фабрики стояла уже другая машина. Не старая нива, а дорогой внедорожник. Темные стекла. Я прошла мимо, не поворачивая головы, но чувствовала на себе тяжелый, изучающий взгляд из-за тонировки.

Весь день за станком я думала об этом автомобиле. Кто там? Руслан? Ислам? Следопыт, нанятый отцом?

После смены, выходя, я увидела, что машина все еще там. Из нее вышел человек. Не Руслан (я видела его фото в сети). Не Ислам. Незнакомец в костюме, лет сорока. Он подошел прямо ко мне.

– Алия? Можно на минуту?

– Я тороплюсь.

– Это важно. От имени Руслана Бекова.

Я остановилась. Смотрела на него. Лицо у него было уставшим, но честным.

– Доказательства. Те, что вы прислали. Они настоящие?

– Да. Вы можете отдать их на любую экспертизу.

– Руслан уже отдал. Экспертиза подтвердила – монтажа нет. Голоса настоящие. Фото – подлинные. – Он помолчал. – Но есть нюанс. Семья вашего отца представила другие доказательства. Справку о вашем… нестабильном психическом состоянии. Свидетелей, которые готовы подтвердить вашу склонность к фантазиям и мести.

Меня будто ударили в грудь. Справка? Какая справка? Я никогда не была у психиатра.

– Это ложь. Подделка.

– Возможно. Но выглядит убедительно. Ваш отец… он, к сожалению, подтвердил, что вы всегда были склонны к преувеличениям и истерикам.

Вот так. Отец выбрал сторону. Чтобы спасти репутацию семьи, он решил похоронить меня окончательно. Объявить сумасшедшей.

Во рту пересохло.

– Зачем вы мне это говорите?

– Потому что Руслан – человек прагматичный. Ему нужна не эмоциональная правда, а железобетонная. Та, которую не опровергнуть справками. У вас есть что-то еще? Что-то, что привязывает эту запись именно к ним, к конкретному времени и месту? Какие-то детали?

Я думала. Запись была чистой. Только голоса. Но…

– В записи есть фон. Вы можете услышать… скрип качелей во дворе. Наших качелей. Их сняли в прошлом году, когда чинили забор. И еще… вы можете слышать бой часов в доме соседа. Эти часы били каждый час, но их увезли в ремонт в августе. Запись сделана до августа.

Человек в костюме медленно кивнул. В глазах мелькнул интерес.

– Это уже что-то. Но нужно больше. Подумайте. И… будьте осторожны. Те, кто предлагал деньги, могут предложить и нечто менее приятное. Руслан просил передать – он не ваш защитник. Он просто хочет докопаться до сути. И если вы станете проблемой для него… он отступит.

Он развернулся и ушел к машине. Уехал.

Я стояла под моросящим дождем и понимала, что игра вступила в новую фазу. Теперь я была не просто мстительницей. Я была разменной монетой в чужом расчете. Руслану нужна была истина, но только если она не стоила ему слишком дорого.

А отец… отец публично назвал меня сумасшедшей.

Боль от этого предательства была острее, чем от всего прошлого. Он не просто отвернулся. Он встал по другую сторону баррикады и выстрелил в меня.

Я подняла воротник и пошла к общежитию. Шаги были тяжелыми. Но внутри, сквозь боль, пробивалось что-то твердое, как сталь.

Хорошо. Если я сумасшедшая – значит, мне можно то, что нельзя нормальным людям. Если я уже потеряла все – значит, мне нечего больше бояться.

Мне нужно было больше доказательств. Железных. И я знала, где их взять. В том самом доме, который теперь был для меня вражеской территорией. Где-то там должны были остаться следы. Их настоящие следы.

Но как туда попасть? Дверь для меня закрыта навсегда.

Я посмотрела на свои рабочие руки. Потом на телефон. И у меня созрел план. Безумный. Опасный. Но единственный.

Нужно было заставить их самих открыть дверь. Или… найти того, кто мог бы это сделать за меня.

Глава 13

Звонить матери было самым страшным. Хуже, чем стоять перед разгневанным отцом. Потому что ее молчание в день изгнания было тише крика. Оно до сих пор болело глухой, ноющей раной.

Я ждала до вечера. Лейла ушла в гости. Я осталась одна в комнате, где уже стемнело. Только свет уличного фонаря падал на мои колени.

Я взяла телефон. Новый, незнакомый номер. Она не узнает. Если отец рядом – просто бросит трубку. Это был риск. Но риск необходимый.

Я набрала номер. Домашний. Тот самый, что знала наизусть с детства.

Гудки. Один. Два. Три. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине.

– Алло? – голос матери. Тихий, усталый, настороженный.

Я не могла вымолвить ни слова. Слезы подступили к горлу, сдавили его.

– Кто это? – слышалось в трубке.

Я выдохнула.

– Мама. Это я.

На том конце воцарилась мертвая тишина. Потом – резкий вдох. И шепот, полный ужаса и боли:

– Алия… Господи… Доченька…

– Мама, не надо, все хорошо, – быстро сказала я, хотя это была наглая ложь. – Я просто… хотела услышать твой голос.

– Где ты? Как ты? Тебе есть что есть? – ее шепот стал срывистым, я слышала, как она плачет, прикрывая трубку ладонью.

– Я устроилась. Работаю. Живу. Все нормально. – Я сделала паузу. – А у вас… как?

Мама всхлипнула.

– Дом – как склеп. Отец не разговаривает почти. Курит целыми днями. Эльвира… не выходит из комнаты. Плачет. Говорит, что все врешь ты. Что ты все подделала, чтобы ее погубить.

– А ты веришь ей? – спросила я, замирая.

Мама долго молчала.

– Я верю своему сердцу. И оно разрывается на части. Но, дочка… – ее голос стал еще тише, – отец принес какую-то бумагу. Справку. Будто ты у психиатра наблюдалась. Я такого не знаю. Это неправда?

Меня снова ткнули в эту свежую рану. Но теперь я была готова.

– Это ложь, мама. Они подделали ее, чтобы меня уничтожить окончательно. Чтобы никто не поверил ни одному моему слову. Ты же знаешь, я никогда никуда не ходила. Разве что в поликлинику общую.

– Знаю… я знаю… – она зашептала еще быстрее, испуганно. – Но, Алия, будь осторожна. К тебе… они могут прислать людей. Отец в страшной ярости. Он говорит… что ты опозорила семью перед чужими людьми. Что теперь про Эльвиру дурная молва пошла. Ислам уехал куда-то, но он звонил. Голос у него… страшный. Он клянется тебя найти.

– Пусть ищет, – сказала я с чужой, железной уверенностью. – Мама, мне нужна твоя помощь. Не сейчас. Не по телефону. Но скоро.

– Что? Что я могу сделать? – в ее голосе была растерянность и готовность на все.

– Ты помнишь мой старый фотоальбом? Тот, синий, с цветами? И мою коробку с безделушками, на антресолях? – я говорила быстро, пока она могла слушать.

– Помню, конечно.

– Там, в альбоме, между страницами… и в коробке, под старыми открытками… должны быть флешки. Маленькие, черные. Я туда скидывала фотографии с телефона, когда память заполнялась. Старые, за два-три года назад. Они там есть?

Мысль пришла мне внезапно. Я была маниакальна в порядке. Я хранила все. А что, если в тех старых архивах есть что-то? Фото, где Эльвира и Ислам мельком в кадре? Где видна их ранняя, еще неприкрытая близость? Что-то, что привяжет их историю к конкретному времени, когда они еще якобы и не думали друг о друге.

Мама задумалась.

– Кажется… да. Я убиралась там недавно, видела какую-то флешку. Но не смотрела.

– Мама, ты должна ее найти. И посмотреть. Не на главном компьютере – отец может увидеть. Если есть старая электронная книга, или… или попроси кого-нибудь. Может, соседку Галю, у нее ноутбук есть.

– Что я там должна искать?

– Фотографии. Где они вместе. Ислам и Эльвира. Особенно старые. Год-два назад. Сохрани их. Спрячь. Это очень важно.

– Хорошо, – прошептала она. – Я попробую. Но, дочка… что ты задумала?

– Я задумала доказать, что я не сумасшедшая. И не лгунья. И что моя сестра – воровка и предательница. Но для этого мне нужны улики. Настоящие. С нашего же дома.

– Боюсь за тебя. Боюсь.

– Я уже ничего не боюсь, мама. Мне некуда падать дальше. Теперь только вверх. Или… через край.

Мы помолчали. Слышно было, как она шмыгает носом.

– Я найду, – сказала она тверже. – Как с тобой связаться?

Я дала ей номер нового телефона. Предупредила, чтобы звонила только с чужих номеров, с таксофона, если найдется. И только в крайнем случае.

– Береги себя, мама. И… спасибо.

– Прости меня, – разрыдалась она в трубку. – Прости, что не вступилась тогда. Я… я не смогла.

– Я знаю. Ты не смогла. Я не виню.

Мы положили трубки почти одновременно. Я сидела в темноте, и по лицу текли горячие слезы. Но это были не слезы слабости. Это была боль, которую наконец выпустили наружу. Как гной из раны.

Теперь нужно было ждать. И готовиться. Потому что если мама найдет что-то, это станет ключом. А если нет… Значит, придется искать другой путь. Более опасный.

На следующий день после смены ко мне подошла Лейла. Вид у нее был виноватый.

– Аля, тут… тут мужчина спрашивал про тебя. Вчера вечером. Когда тебя не было.

– Какой мужчина? – у меня похолодело внутри.

– Ну… прилично одетый. В очках. Сказал, что от родственников. Хочет помочь. Просил твой номер телефона. Я, конечно, не дала. Но он оставил свой. – Она протянула мне смятый клочок бумаги.

На нем был написан номер. И фамилия. Камиль. Фамилия показалась знакомой. Камиль… Это был двоюродный брат Ислама. Юрист. Хитрый и беспринципный.

Значит, Ислам бросил в бой своего юриста. Не грубого следопыта, а умного, который будет давить юридически, психологически. Предлагать «мирные» соглашения. Или готовить почву для чего-то более серьезного.

Я разорвала бумажку.

– Если еще придет – скажи, что я больше не живу здесь. Уехала.

Лейла широко раскрыла глаза.

– Правда? А куда?

– Не знаю. Скажи, что не знаешь.

Я видела, что она напугана. Я принесла в ее тихую, налаженную жизнь опасность и непонятные истории. Мне стало стыдно.

– Лейла, прости. У меня… сложная ситуация в семье. Лучше тебе в это не ввязываться.

Она кивнула, но в ее взгляде читалось любопытство. И страх.

В тот же вечер я купила в киоске у метро самую дешевую сим-карту. Переписала важные номера – Халида, тети Зары, анонимную почту. А старую симку выбросила в канализацию. Пусть ищут.

Новая жизнь требовала новых жертв. И новых решений. Я больше не могла ждать пассивно. Пока мама ищет флешки, нужно было действовать самой.

У меня был последний козырь. Место, о котором знали только мы с Эльвирой. Наше детское «секретное» место на чердаке старого дома бабушки в соседнем селе. Там мы в подростковости прятали дневники, безделушки. Туда же, уже взрослой, Эльвира, бывало, прятала от отца сигареты, флешки с фильмами. Если у нее было что-то, чего она боялась, но не могла выбросить, оно могло быть там.

Добраться туда было сложно. Село в стороне от главных дорог. Но возможно. На автобусе с пересадками. Это займет целый день. И риск огромный. Меня там могут узнать. Но другого выхода не было.

Я попросила у мастера смены отгул на один день – сослалась на мигрень. Она, недовольно покряхтев, разрешила.

Рано утром я вышла из общежития. На мне была самая простая, немаркая одежда, платок, закрывающий половину лица. В кармане – новый телефон, деньги, флешка-копия. И решимость, холодная, как лезвие.

Я ехала в автобусе, смотрела в окно на мелькающие поля. Я возвращалась в прошлое. Не в свой дом, где меня ждала только новая боль. А в то, что было до всей этой лжи. В наше с ней общее детство. Чтобы найти там оружие против нее же самой.

Это было горько и несправедливо. Но иного пути не было. Или я найду там последнюю улику. Или найду там свое окончательное прощание с той Эльвирой, которая была мне сестрой. И с той Алией, которая верила в честность и любовь.

Автобус трясло на колдобинах. Я закрыла глаза. Впереди был старый бабушкин дом. И чердак, полный пыли, пауков и, возможно, спрятанной правды.

Глава 14

Дорога заняла больше четырех часов. Два автобуса, потом попутка на грузовичке с арбузами. Я вышла на въезде в село. Оно почти не изменилось. Те же кривые улочки, покосившиеся заборы, запах сена и навоза. Только машин стало больше.

Я шла, опустив голову, но глаза сканировали все вокруг. Знакомые лица, знакомые дворы. Вот дом тети Саиды, она сидит на лавочке, щурится на солнце. Я свернула в переулок, чтобы не проходить мимо.

Бабушкин дом стоял на отшибе, у самого леса. После ее смерти его унаследовала мамина сестра, тетя Марьям, но она давно переехала в город. Дом стоял заколоченный, с покосившимися ставнями. Сад зарос бурьяном по пояс.

Сердце колотилось. С одной стороны – здесь мог быть ключ. С другой – я чувствовала себя вором, подкрадывающимся к собственной памяти.

Я обошла дом сзади. Окно в подсобке было разбито еще с наших времен – мы залезали через него, когда забывали ключ. Стекол не вставили. Я отодвинула паутину и влазила внутрь.

Тишина. Пыль стояла столбом в лучах света из щелей. Запах затхлости, старого дерева, мышей. Я стояла в пустой комнате, где раньше стояла бабушкина кровать, и слушала биение своего сердца.

Потом пошла на кухню. Лестница на чердак была тут же, в углу, за занавеской. Та самая, скрипучая, с шаткими ступеньками.

Я полезла. Каждая ступенька громко стонала под моим весом. Но вокруг ни души. Только воробьи шумели под крышей.

Чердак был невысоким, в полный рост можно было встать только в центре. Свет проникал через слуховое окошко, затянутое паутиной. Повсюду хлам – старые сундуки, коробки, сломанная люлька, связки журналов.

Наше «секретное» место было за печной трубой. Там между кирпичной кладкой и деревянной обшивкой была щель. Мы проложили ее тряпками, чтобы вещи не сырели.

Я подошла, опустилась на колени. Руки дрожали. Я отодвинула старую, истлевшую тряпицу.

Щель была неглубокой. Я нащупала что-то твердое. Вытащила жестяную коробку из-под леденцов. Ту самую. На крышке был наклеен выцветший единорог.

Я открыла ее.

Внутри лежала смесь детского барахла. Фантики, стекляшки, бусы, пара писем от какой-то подружки по переписке. Наше с Эльвирой детство, законсервированное во времени.

Я аккуратно перебирала вещи. Вот мой старый браслет. Вот ее серебряное колечко, которое она потеряла и так и не нашла. А вот…

Плоский, черный предмет. Еще одна флешка. Но не моя. Мои были синие. Эта была чужая.

Я взяла ее в руки. Она была чистой, без пыли. Значит, положили недавно. Год-два назад, не больше.

Значит, Эльвира действительно пользовалась этим тайником уже взрослой. Значит, здесь может быть что-то важное.

У меня не было с собой ноутбука, чтобы проверить. Но я знала, что не уйду отсюда без содержимого. Нужно было найти, где это можно сделать.

Я положила флешку в карман. Остальные вещи аккуратно вернула в коробку, поставила на место. Пусть лежит. Это уже не мое.

Я еще раз оглядела чердак. Может, есть что-то еще? В углу валялась стопка старых школьных тетрадей. Я порылась в них – ничего. Только бабушкины записи по хозяйству.

Я уже собралась уходить, как вдруг услышала звук. Снизу. Скрип половиц.

Я замерла, вжалась в тень за трубой. Кто-то был в доме.

Шаги. Медленные, тяжелые. Не крадущиеся, а просто идущие. Потом голос. Мужской, незнакомый.

– Никого тут нет. Пыль по колено. Иди смотри.

Еще один голос, ближе к лестнице.

– Осмотри все равно. Хозяин просил тщательно. Может, что оставила.

Меня бросило в холодный пот. Это были они. Люди Ислама. Или отца. Они искали меня здесь. Поняли, что я могу приехать сюда.

Я прислушалась. Их было двое. Один, судя по шагам, остался внизу, ходил по комнатам. Второй… второй начал подниматься по лестнице на чердак.

Сердце прыгнуло в горло. Я оглянулась. Спрятаться некуда. Только за этой трубой. Если он заглянет сюда – увидит.

Ступеньки скрипели под его весом. Я видела уже его тень на полу чердака. Высокий, широкоплечий мужчина.

Он стоял наверху, осматривался. Руки на поясе. Я видела его ботинки – дорогие, городские. Не местный.

– Тут тоже пусто, – крикнул он вниз. – Только хлам.

Он сделал пару шагов. Прошел мимо печной трубы, не заглянув за нее. Потом подошел к слуховому окну, дернул раму – не открывается.

– Чего она тут вообще могла найти? – пробурчал он сам себе. – Пыльные игрушки.

Он постоял еще секунду, потом развернулся и пошел к лестнице.

– Ладно, едем. Тут духота.

Я не дышала. Только когда услышала, как его шаги стихли внизу, а потом хлопнула входная дверь, я позволила себе выдохнуть. Руки тряслись.

Они искали меня. Искали именно здесь. Значит, догадались. Или Эльвира, в панике, вспомнила про тайник и прислала людей проверить. Но они опоздали. Всего на несколько часов.

Я подождала еще минут двадцать, сидя за трубой. Потом осторожно спустилась вниз. Дом был пуст. Я выглянула в разбитое окно – двор пустой, только ворона сидела на заборе.

Нужно было убираться отсюда. Быстро.

Я вылезла тем же путем и, не оглядываясь, пошла в сторону леса, не по дороге. Мне нужно было добраться до трассы, чтобы сесть на проходящий автобус, но идти главной улицей было рискованно.

Я шла полем, обходя село стороной. Флешка в кармане жгла, как уголек. Что на ней? Доказательства? Или просто старые фильмы?

До трассы было километра три. Я шла быстро, почти бежала. Каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться.

Наконец, асфальт. Я встала на остановке, стараясь выглядеть спокойной. Через полчаса подошел старый автобус. Я села на заднее сиденье, прижалась к окну.

Только когда село скрылось за поворотом, я позволила себе расслабиться. Немного. Потом достала телефон. Написала Халиду.

Нашла кое-что. Нужно посмотреть. Можно встретиться сегодня?

Он ответил быстро.

Вечером. На парковке у рынка. 8 часов.

Я выдохнула. Оставалось несколько часов.

Вернувшись в город, я пошла не в общежитие, а в интернет-клуб. Грязная забегаловка с потрепанными компьютерами. Я заплатила за час, взяла кабинку в углу.

Вставила флешку в компьютер.

На ней была одна папка. Без названия. В папке – видеофайлы. Несколько штук. Даты – от полутора до двух лет назад.

Я надела наушники. Запустила первый файл.

Качество было средним, съемка на телефон. Комната. Наша гостиная. Вечер. Я видела край дивана, ковер. И… себя. Я сижу в кресле, читаю книгу. На мне тот самый серый халат.

Камера дрогнула. Потом голос Эльвиры, тихий, за кадром.

– Смотри, как она устроилась. Как королева.

Голос Ислама, тоже шепотом:

– Тише. Услышит.

– Пусть слышит. Все равно не поймет.

Потом камера наводится на них. Они сидят на диване, в полутьме. Он обнимает ее за плечи. Она прижимается к нему. Потом они целуются. Долго, страстно. А я, всего в нескольких метрах, углублена в книгу.

На видео это было видно. Я поднимала голову, смотрела в их сторону, но они были в тени. Я что-то говорила – на видео без звука. Они быстро отодвигались друг от друга. Эльвира что-то ответила, улыбаясь. Потом я пожимала плечами и возвращалась к книге.

Они смеялись. Тихим, злым смехом.

Я смотрела и чувствовала, как меняется. Как что-то внутри затвердевает, как камень, навсегда.

Это было не просто доказательство их связи. Это было доказательство их жестокости. Они не просто скрывали это. Они издевались. Снимали на видео, как обманывают меня прямо перед моим носом. Как я, доверчивая и слепая, ничего не замечаю.

Я просмотрела остальные файлы. Их было пять. На одном – они у себя в машине, обсуждают, как я «надоела со своими молитвами». На другом – Эльвира жалуется, что я слишком много времени провожу с матерью, и она ревнует. На третьем… третий был самый страшный. Они лежат в постели. Нашей с Исламом постели. И строят планы. Как бы сделать так, чтобы я сама ушла. Чтобы не пришлось выгонять.

– Может, познакомить ее с кем-то? – говорила Эльвира. – Случайно. И подстроить, чтобы отец застал.

– Слишком сложно, – отвечал Ислам. – Проще… создать ситуацию. Чтобы она сама опозорилась. Ты же знаешь, как отец к этому относится.

И тут Эльвира сказала ту самую фразу, которую я потом услышала в аудиозаписи:

– У меня есть идея с телефоном…

Они обсудили это в общих чертах. Шутя, смеясь. Как будто речь шла не о разрушении жизни человека, а о веселой авантюре.

Я вынула флешку. Руки были ледяными. Я сидела в вонючей кабинке и понимала, что нашла не просто улику. Я нашла их злость. Их презрение ко мне. Их удовольствие от игры.

И теперь это было у меня.

Я записала эти файлы на свой телефон. И на другой, чистый носитель, купленный тут же в клубе. Теперь у меня был полный набор. Не только факт измены, но и факт злого умысла, растянутого во времени.

Я вышла из клуба. Вечерний город шумел вокруг. Я стояла на тротуаре, и чувствовала себя не жертвой, а охотником. У которого наконец-то появилось настоящее оружие.

Встреча с Халидом была короткой. Я отдала ему копию флешки.

– Это все, что нужно. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело.

Он посмотрел на флешку, потом на меня. В его глазах было что-то новое. Не жалость. Уважение. И тревога.

– Ты теперь в большой опасности. Если они узнают, что это у тебя…

– Они и так знают, что я что-то нашла. Иначе не приезжали бы в дом. Теперь дело за малым – правильно это использовать.

– Что ты будешь делать?

– Сначала дам шанс. Последний шанс. Потом… посмотрим.

Я повернулась и пошла в сторону общежития. В кармане лежала флешка, тяжелая, как пистолет. Завтра начнется финальный акт. И на этот раз я буду ставить условия не я, а правда. Вся, без купюр, жестокая правда.