Текст книги "Сестринская ложь. Чужие грехи (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Сестринская ложь. Чужие грехи

Глава 1

Утро было серым и прохладным. Я проснулась от привычного чувства долга – нужно вставать первой. Под одеялом еще тепло, за окном туман цепляется за горы. Повернулась на бок – место Ислама пустое. Он опять ночевал в гараже, ковырялся со своим новым двигателем. Вздохнула, спустила ноги на пол.

На кухне пахло вчерашним хлебом и сыростью. Затопила печку, поставила чайник. Руки сами знали, что делать. Достала масло, сыр, лепешки. Потом пошла будить маму и Эльвиру.

Эльвирина комната всегда была другим миром. Духи, блестки на платках, стопка журналов. Она спала, уткнувшись лицом в розовую подушку. Разбудила ее не сразу. Она буркнула что-то недовольное, отвернулась.

– Вставай, отец уже во дворе.

– Отстань, Аля. Еще пять минут.

Ее пять минут растянулись бы на час. Потянула ее за плечо – вставай, серьезно. Она села на кровати, глаза заплетенные, злые. Утром она всегда была злая. Потом ее взгляд метнулся к тумбочке, к стулу, к сундуку. Лицо изменилось – сон как рукой сняло.

– Где мой телефон? Ты не брала?

– Зачем мне твой телефон? Ищи сама.

Она вскочила, начала метаться по комнате, скидывая вещи. Ее паника была слишком сильной для простой потери телефона. Сердце у меня сжалось. Но я прогнала плохую мысль. Просто телефон.

Вышла во двор. Отец чинил калитку, его спина под старой курткой была напряжена. Мама сидела на лавочке, чистила картошку. Кивнула мне молча. Я начала расстилать ковер для молитвы – нужно было успеть до полного восхода.

Помолилась. Просила, как всегда, мира для семьи, здоровья родителям, чтобы Ислам стал добрее. Чтобы Эльвира нашла хорошего человека. Глаза были закрыты, а уши ловили звуки – Эльвира все еще шумела в доме, отец стучал молотком.

Только встала с колен, как увидела отца. Он стоял у сарая и держал в руке маленький розовый предмет. Телефон. Лицо у отца было странное – слишком спокойное. Таким оно бывало перед большой грозой.

– Эльвира! – позвал он, и голос был тихим, но резанул тишину. – Иди сюда.

Эльвира выбежала на крыльцо, волосы распущены, на лице – маска страха. Я замерла на месте, тряпка для выбивания ковров в руке.

Отец нажал на телефон, экран вспыхнул. Он смотрел на него, и его лицо старело на глазах. Щеки будто обвисли. Он поднял глаза на Эльвиру.

– Это твое?

Она открыла рот, но звука не было. Кивнула. Еле заметно.

– И что тут написано? – он протянул ей телефон, как будто это была змея. – Объясни. Кто это? Кто такой Лев?

Лед прошел у меня по спине. Лев. Незнакомое имя. Эльвира стояла, как столб, губы дрожали. Я видела, как она пытается что-то придумать, но паника сковала ее.

– Я… я не знаю… Это не мои сообщения… Может, взломали…

Глупая, глупая отговорка. Отец ударил ладонью по стене сарая. Мы все вздрогнули.

– Взломали?! Взломали и написали вот ЭТО?! – он закричал, и от его крика с деревьев сорвалась стайка птиц. Мама встала с лавки, руки у нее тряслись. – Позор! Позор тебе и нашему дому!

И тут случилось то, чего я никак не могла ожидать. Эльвира посмотрела на меня. Не с мольбой, а с каким-то диким расчетом. А потом – опустила глаза и прошептала:

– Это… это не мой телефон. Это… Алии.

Воздух перестал поступать в легкие. Я не поняла. Просто стояла и смотрела на сестру, которая не поднимала головы. Отец медленно повернулся ко мне. Его взгляд был пустым, как высохший колодец.

– Алия? Это правда?

В горле стоял ком. Я видела, как Эльвира плачет – настоящие слезы катятся по ее щекам. Она вся сжалась, маленькая, испуганная. Моя младшая сестра. Которую я защищала всегда. От собак, от насмешек, от гнева отца за двойки. И я поняла, что должна сделать это снова. Сейчас. Иначе его гнев раздавит ее.

Я сделала шаг вперед. Отделила себя от стены, к которой прислонилась. Голос мой был чужим, плоским.

– Да. Это мой телефон. Моя переписка. Прости меня, отец.

Тишина во дворе стала абсолютной. Даже ветер стих. Потом отец издал звук, похожий на стон. Мама ахнула и закрыла лицо руками. А я смотрела на Эльвиру. Она подняла на меня глаза. И в них, среди слез и испуга, я увидела слабую, ужасную искру. Искру облегчения.

Глава 2

Тишина после моего признания длилась, может, три секунды. Но они растянулись в бесконечность. Я видела, как меняется лицо отца. Сначала – непонимание. Потом – щеки налились темно-красным цветом. Вены на шее вздулись. Он бросил телефон на землю, как будто он жёг пальцы.

Мама закричала. Нет, не закричала – завыла. Тонко, по-собачьи. Она упала на колени, схватилась за голову.

– Алия… дитя моё… нет…

Отец перевёл взгляд с меня на Эльвиру. Его глаза были стеклянными.

– Ты. Иди в дом. Закройся в комнате. Чтобы тени твоей здесь не было.

Эльвира кивнула, быстрыми мелкими шажками почти побежала к крыльцу. Она не посмотрела на меня ни разу. Её плечи были сгорблены, но в беге чувствовалось дикое облегчение. Ловушка захлопнулась не для неё.

Остались мы трое во дворе. Я, отец и рыдающая мать.

– Почему? – спросил отец. Один-единственный раз, и голос его треснул.

Я не знала, что ответить. Потому что она сестра? Потому что испугалась за неё? Эти слова застряли комом в горле. Я молчала, опустив голову. Смотрела на свои тапочки, на крашеные голубые полы. Лучше бы я смотрела ему в глаза.

Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло потом, табаком и гневом.

– Я растил святую. А ты… ты оказалась гнилой внутри. Под покрывалом благочестия – грязь. С кем? Кто этот Лев?

– Не знаю, – прошептала я. Губы почти не слушались.

– Как не знаешь? Ты же переписывалась! – он замахнулся.

Я зажмурилась, втянула голову в плечи. Но удара не последовало. Отец не бил женщин. Никогда. Он лишь тяжело дышал надо мной. Потом отступил.

– С сегодняшнего дня ты никто. Не дочь мне. Не жена Исламу, пока не разберусь. Твоё место – в маленькой комнате, на складе. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Будешь ждать моего решения. И решения мужа.

Мама поднялась с земли, подошла, хотела обнять. Отец рыкнул на неё:

– Не смей! Она осквернена. Не подходи.

Рука матери повисла в воздухе. Её глаза были полы страданием. Она потянулась ко мне, но отец взял её за плечо и грубо развернул к дому.

– Иди. И запереть её.

Мама поплелась, оглядываясь через плечо. Я стояла одна посреди двора. Солнце уже пригревало, но мне было холодно, до дрожи.

Маленькая комната на складе. Бывшая кладовка для старых вещей. Там пахло пылью, орехами и мышами. Мама наспех постелила на топчан тонкий матрас, кинула подушку и одеяло. Принесла кувшин с водой и кусок хлеба.

– Почему, дочка? – спросила она шёпотом, пока отец был за дверью. – Зачем ты это сделала?

Я только покачала головой. Не могла говорить. Она хотела погладить меня по волосам, но дверь распахнулась. Отец стоял на пороге.

– Вон.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул ключ в замке. Потом – звук задвигаемого на улице тяжёлого засова. Чтобы наверняка.

Я села на топчан. В комнате было одно маленькое запылённое окошко под потолком. Через него падал столб света с кружащейся в нём пылью. Я смотрела на этот свет и не могла думать. В голове была пустота, гудел одинокий ветер.

Прошло несколько часов. Я слышала звуки дома – голос Эльвиры (она уже не плакала), стук посуды, шаги. Мой мир сузился до этого сарая. До запаха плесени.

Вечером пришёл Ислам. Я услышала голоса во дворе – низкий, спокойный голос мужа и гневный, взволнованный голос отца. Потом шаги приблизились к сараю. Засов скрипнул, ключ повернулся.

В дверях стоял Ислам. Высокий, широкоплечий. Лицо его было строгим, как у судьи. Он вошёл, оглядел мою клетку. На его лице не было ни капли жалости. Только холодное изучение.

– Правда, что ли? – спросил он без предисловий.

Я кивнула, не в силах лгать ему в глаза. Пусть думает, что это я. Пусть.

Он медленно покачал головой.

– Я такого от тебя не ожидал. Ты, которая в мечеть каждую пятницу. Коран читает. А сама… с каким-то Львом.

Он произнёс это имя с таким отвращением, что меня передёрнуло.

– Ислам… – начала я, но он резко поднял руку.

– Молчи. Твой отец сказал – ты больше не моя жена. Пока не будет покаяния. Пока я не решу.

Он подошёл ближе, наклонился. Его дыхание пахло мятной жвачкой.

– Зачем, Аля? У тебя же всё было. Я, дом, уважение. Тебе мало?

В его глазах читалось что-то ещё, помимо гнева. Раздражение? Нервозность? Я не поняла тогда.

– Мне жаль, – выдавила я.

– Жаль, – повторил он без выражения. – Сиди тут. И подумай о своём поведении. Отец прав – позор на весь род. Мне теперь в глаза людям смотреть стыдно.

Он развернулся и ушёл. Дверь снова закрыли. Но в этот раз я слышала, как он говорил с отцом уже спокойнее, убедительнее.

– Не волнуйтесь. Я разберусь. Если это правда её телефон – значит, будет нести ответственность. Я своё решение объявлю позже.

И потом, уже совсем тихо, но я поймала обрывок:

– …Эльвира бедная, вся в истерике, боится теперь даже на улицу выйти…

Их голоса затихли. Наступила ночь. В комнате стало холодно. Я закуталась в одеяло, но оно не грело. Из-за стены доносился смех – включённый телевизор в доме. Кто-то смотрел комедию. У них там была жизнь. А я здесь, в темноте, с чужим грехом на душе.

Под утро я наконец заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от страха и от стыда, которого не должно было быть. Но больше всего – от жуткого, ледяного одиночества. Будто меня вырезали из большой теплой картины и выбросили на мороз. И все, кто был на той картине, отвернулись.

Глава 3

На третий день мне принесли еду. Не мама – ей, видимо, запретили. Эльвира. Она поставила на пол миску с супом и лепешку. Стояла в дверях, пряча глаза.

– Спасибо, – прошептала я. Голос мой был хриплым от молчания.

Она кивнула, но не уходила. Переминалась с ноги на ногу. Смотрела куда-то в угол, где лежала паутина.

– Как… как ты? – спросила она наконец.

– Живу, – сказала я и попробовала суп. Он был пересолен. Мама никогда так не делала.

Наступила неловкая тишина. Она должна была уйти, но не уходила. Будто ждала чего-то.

– Отец… он очень зол, – проговорила она быстро. – Говорит, нужно созвать старейшин. Решать твою судьбу. Ислам настаивает на скором решении.

Я почувствовала, как холодеет внутри. Созвать старейшин – это уже публично, навсегда. Пятно на всю жизнь.

– Почему ты сказала, что это мой телефон? – спросила я тихо, не глядя на нее.

Она вздрогнула.

– Я… я испугалась. Ты же видела его. Он бы убил меня. А тебя… тебя он просто проучит. Ты же старшая. Ты сильная.

В ее голосе звучали заученные, чужие слова. Как будто она повторяла чью-то мысль.

– Я не сильная, – сказала я просто. – Мне страшно.

Она вдруг присела на корточки передо мной. Ее лицо стало живым, умоляющим.

– Аля, послушай. Нужно продержаться немного. Я все улажу. Я поговорю с… с ним. Он все поймет. Он же хороший, в глубине души. Потом… потом можно будет все объяснить. Скажем, что это была шутка. Или что телефон действительно взломали. Главное – сейчас не горячиться.

– С кем поговоришь? – уточнила я.

Она заморгала, отводя взгляд.

– Ну… с отцом. Когда он остынет. Или с мамой. Она за тебя.

Она лгала. Я это видела. Видела, как бегают ее глаза, как нервно теребят край платка. Но у меня не было сил давить. Пусть думает, что я верю.

– Хорошо, – сказала я. – Уладь.

Ее лицо осветилось. Она даже улыбнулась – быстрой, неестественной улыбкой.

– Обязательно. Ты же моя сестра. Я не оставлю тебя.

Она ушла. Я слышала, как щелкнул замок. Но засов на этот раз не задвинули. Видимо, решили, что я и так никуда не денусь.

День тянулся медленно. Я сидела на топчане, смотрела в окно. Видела клочок неба, ветку яблони. Слышала, как к нам во двор зашел Ислам. Его шаги были уверенными, тяжелыми. Он говорил с отцом о чем-то – о поставках запчастей, о новой дороге в райцентр. Обо всем, кроме меня.

Потом шаги приблизились к складу. Я замерла. Но он прошел мимо – в дом.

Вечером Эльвира снова принесла еду. Плов на этот раз. Она поставила миску, но опять задержалась.

– Ислам тут был, – сообщила она как бы между прочим. – Говорит, что нужно решать быстрее. Что долгое ожидание – тоже позор.

– Что он предлагает? – спросила я.

– Он… он хочет поговорить с тобой завтра. Объяснить все. Возможно, найти выход.

– Какой выход?

– Не знаю. Но он умный. Он что-нибудь придумает.

Она говорила о нем с какой-то странной уверенностью. Как о союзнике. Это резануло слух.

– Ты с ним много общаешься сейчас? – спросила я.

Она нахмурилась.

– Немного. Он же член семьи. Поддерживает нас. Маму, меня.

– А что насчет… Льва? – произнесла я это имя впервые. Оно было чужим, липким.

Эльвира побледнела.

– Не говори о нем. Забудь. Ты же не знаешь никакого Льва. Ты вообще ничего не знаешь. Запомни это.

В ее голосе прозвучала сталь. Приказ. Я смотрела на нее и не узнавала. Это была не та испуганная девочка, которая плакала во дворе. Это был кто-то другой. Холодный и расчетливый.

– Я стараюсь забыть, – сказала я честно.

– И правильно. Все наладится.

Она ушла. На этот раз я услышала, как она разговаривает с кем-то в сенях. Низкий голос отвечал ей. Ислам. Я не различала слов, но тон… тон был спокойным, почти ласковым. Так он раньше разговаривал со мной, когда мы только поженились.

Потом голос Эльвиры засмеялся – тихим, счастливым смешком. И шаги их затихли вместе, в глубине дома.

Ночью я не могла уснуть. В голове крутились обрывки. Ее страх в первую минуту. Ее странное спокойствие сейчас. Ее уверенность в Исламе. Его холодность ко мне и его присутствие здесь, в доме, где я в заточении.

Из-за стены, из жилой части, доносилась музыка. Тихая, современная. Эльвира любила такие песни. Отец ругал ее за это. Сейчас, видимо, было не до ругани.

Я встала, подошла к двери. Она была не плотно пригнана. В щель между косяком и дверью пробивался узкий луч света. И… тени. Две тени на противоположной стене сеней. Они стояли близко. Одна высокая – Ислам. Другая – пониже, с длинными волосами. Эльвира.

Он что-то говорил, она слушала, склонив голову. Потом он поднял руку и… поправил ей прядь волос, убрал ее за ухо. Жест был слишком интимным для зятя и свояченицы. Слишком нежным.

Она не отстранилась. Она замерла.

Сердце во мне заколотилось, как пойманная птица. Я отшатнулась от двери, споткнулась о свой топчан. Шум. Тени замерли, потом быстро раздвинулись. Свет в сенях погас.

Я сидела в полной темноте, обхватив голову руками. Это не может быть правдой. Это игра света. Усталость. Паранойя.

Но внутри уже росло знание. Тихое, ядовитое, невыносимое. Оно объясняло все. Его ярость. Ее быструю адаптацию. Ее странные слова – он хороший, он умный, он найдет выход.

Выход для кого?

Я снова подползла к щели. Темнота и тишина. Лишь где-то далеко скрипела половица.

На полу, в полосе лунного света из окна сеней, что-то блеснуло. Маленькое, серебряное. Я присмотрелась. Серьга. Та самая, с бирюзой, которую отец подарил Эльвире на день рождения. Она, должно быть, уронила ее, когда отшатнулась.

А он поправлял ей волосы.

Меня вдруг вырвало. Не от пищи – от осознания. Я ползком добралась до угла, меня трясло. Слез не было. Был только леденящий ужас и чувство, будто мир перевернулся с ног на голову.

Они. Это были они.

Лев – это Ислам.

А я – просто глупая, удобная ширма.

Глава 4

Ночь после той сцены не кончилась. Она растянулась, стала густой и липкой, как деготь. Я сидела в углу на холодном полу, обняв колени. Внутри была пустота, но в этой пустоте гудело одно слово. Почему.

Зачем им это. Зачем ему – мне ломать жизнь. Зачем ей – сестре, которую я одевала и кормила. Почему нельзя было просто уйти. Или сказать. Зачем нужна была эта жестокая игра, где я – козел отпущения.

Рассвет пробивался сквозь пыльное окошко слабым серым светом. Я слышала первые звуки дома – кашель отца, скрип крана. Жизнь шла своим чередом. Моя жизнь кончилась вчера. А их – продолжалась. Без меня.

Дверь открылась. Вошла Эльвира с тарелкой каши. Она поставила ее на пол, бросила взгляд на меня. Ее лицо было свежим, отдохнувшим. Волосы убраны в аккуратный хвост. На ней было домашнее платье, но новое, с кружевами. И одна серьга. На левом ухе бирюза блестела. Правое ухо было пустым.

– Ешь, – сказала она коротко. – Отец хочет поговорить с тобой днем. Будь готова.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти.

– Ты серьгу потеряла, – сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, но четко.

Она замерла. Рука потянулась к правому уху, нащупала пустую мочку. На ее лице промелькнула паника.

– Где? Ты видела? – она начала оглядывать пол в каморке.

– Не здесь. В сенях, вчера вечером. Когда Ислам тебе волосы поправлял.

Она выпрямилась так, будто ее ударили плетью. Глаза стали огромными. В них был страх, но не раскаяние. Страх разоблачения.

– Ты ничего не поняла. Ты бредишь. Тебе показалось.

– Мне ничего не показалось. Я видела. Вы стояли близко. Он трогал тебя. А потом ты отпрянула и уронила серьгу.

Она вдруг наклонилась ко мне, ее лицо исказила злоба.

– Заткнись. Слышишь? Забудь, что видела. Иначе будет хуже. Для всех. Для матери особенно. Ты хочешь ее в гроб загнать?

– А что ты сделала с нашей сестрой? – спросила я тихо. – Ты уже загнала в гроб меня.

– Ты сама виновата! – выдохнула она с шипением. – Сама вызвалась! Я же не заставляла тебя! Ты могла просто молчать. А теперь сиди и молчи до конца.

Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Я слышала, как она торопливо шарит по сеням, ищет серьгу. Потом – быстрые шаги в дом.

Я не тронула кашу. Смотрела на луч света на стене. Теперь все было ясно. Кристально, мертвенно ясно. Это был сговор. Расчетливое, хладнокровное предательство. Они использовали мой порыв, мою готовность защитить ее, как ловушку. И захлопнули ее.

Теперь мне нужно было решить. Что делать с этим знанием.

Вариантов было мало. Сказать отцу? Он не поверит. Для него я уже падшая, лгующая женщина. А Эльвира – невинная жертва, которую я еще и оклеветать пытаюсь. Сказать матери? Ее разорвет надвое, она не выдержит. Ислам? Он только усмехнется.

Я была в ловушке один на один со своей правдой. И эта правда была бесполезной.

Днем пришел отец. Он стоял на пороге, не заходя внутрь. Смотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было уже того огненного гнева. Была усталая, тяжелая неприязнь.

– Встань. Пойдем в дом.

Я поднялась, отряхнула платье. Ноги были ватными. Я вышла в сени, за ним. Свет в доме резал глаза.

В гостиной сидела мама. Она смотрела на руки, сложенные на коленях, и не поднимала глаз. Эльвира стояла у окна, отвернувшись. Ислам сидел в отцовском кресле. Он выглядел спокойным, даже немного скучающим. Деловой человек, оторванный от неприятных семейных дрязг.

– Садись, – указал отец на табурет в центре комнаты.

Я села. Чувствовала себя подсудимой.

– Я общался с Исламом. Мы решили. Ты совершила тяжкий проступок. Опозорила наш дом и дом мужа. Но… – он тяжело вздохнул. – Ты наша кровь. Ислам не хочет публичного скандала. Для него это тоже удар по репутации.

Я посмотрела на Ислама. Он встретил мой взгляд равнодушно.

– Поэтому будет так, – продолжал отец. – Ты официально – больше не жена Ислама. Бракоразводную процедуру он возьмет на себя. Тихо. Без огласки. Тебя же… тебя мы отправим к тете Заре в горный аул. Там ты будешь жить. Помогать ей по хозяйству. Искать путь к искуплению. Ислам согласен не распространяться о причине, если ты будешь вести себя тихо и скромно.

Это был приговор. Изгнание подальше, с глаз долой. Чтобы не напоминало о позоре. А тетя Зара – суровая, молчаливая вдова, ее все побаивались. Жить у нее… это было как попасть в другую тюрьму.

– Ты согласна? – спросил отец.

Все смотрели на меня. Мама украдкой, со слезами на глазах. Эльвира – с затаенным любопытством. Ислам – с легким вызовом.

Я поняла, что мое согласие ничего не значит. Это просто формальность.

– А если я не согласна? – спросила я тихо.

Отец нахмурился.

– Тогда Ислам подаст на развод, указав настоящую причину. И тебя выставят из дома сегодня. Куда пойдешь? Кто тебя примет? Подумай.

Мне некуда было идти. Это была правда.

Я перевела взгляд на Ислама.

– А ты чего хочешь? – спросила я его прямо.

Он немного удивился, что я обращаюсь к нему.

– Я хочу сохранить лицо. И дать тебе шанс исправиться. Вдали от дурных влияний, – сказал он гладко. – Это милосердно с моей стороны.

Милосердие палача.

Я снова посмотрела на Эльвиру. Она не выдержала моего взгляда, отвернулась к окну. Ее рука снова потянулась к уху, к тому месту, где не хватало серьги.

– Хорошо, – сказала я, опуская голову. – Я согласна.

В комнате все разом выдохнули. Дело решено. Неудобную проблему упаковывали и отправляли на свалку.

– Собирай вещи. Завтра утром сосед Джамбулат отвезет тебя, – сказал отец и вышел, явно облегченный.

Мама заплакала в ладоши. Ислам встал, поправил рубашку.

– Я зайду вечером, привезу бумаги для подписи, – бросил он в воздух и направился к выходу.

Эльвира быстро пошла за ним, что-то шепча ему на ходу. Он кивнул, не оборачиваясь.

Я осталась сидеть на табурете в пустой комнате. Через несколько минут мама подошла, положила руку мне на плечо.

– Доченька… прости нас. Может, там… может, тебе будет спокойнее.

– Да, мама, – ответила я пустым голосом. – Наверное, будет спокойнее.

Спокойнее. Как в могиле.