Текст книги "Сестринская ложь. Чужие грехи (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 17

Прошло два месяца с тех пор, как я вернулась в город и на фабрику. Время текло медленно, как густой мед, затягивая раны, но не стирая шрамы. Жизнь разделилась на четкие отрезки. Рабочая неделя – шум цеха, стук станков, усталость в костях к вечеру. Выходные – поездка в отчий дом, тихие разговоры с матерью, молчаливые чаепития с отцом, который все еще искал способы загладить свою вину.

Ислам не сдавался. Его юрист, Камиль, продолжал атаковать, но уже не на моем поле. Отец взял этот фронт на себя. До меня доходили обрывки разговоров – про суды, про встречи с влиятельными людьми, про какие-то финансовые проверки. Отец вел свою войну, старомодную и беспощадную. Я не лезла в подробности. Мне хватало своей борьбы – борьбы с памятью, с бессонными ночами, с внезапными приступами горечи, которые накатывали в самый неожиданный момент.

Однажды, в среду, после смены, ко мне подошла Лейла. Вид у нее был взволнованный.

– Аля, там к тебе парень пришел. Симпатичный такой. Ждет у проходной.

Сердце екнуло. Халид. Только он знал, где я работаю, и мог прийти. Мы иногда переписывались короткими сообщениями – он спрашивал, как дела, рассказывал про деда, про работу. Но не виделись с тех пор, как он привез меня в город.

Я сняла халат, поправила платок и вышла. Он действительно стоял у ворот, прислонившись к своей ниве. Увидев меня, выпрямился, смущенно улыбнулся.

– Здорово. Не помешал?

– Нет. Что случилось?

– Да так… проезжал мимо. Думал, может, чаю выпьешь где. Если время есть.

В его голосе была неуверенность, которая меня тронула. Он не давил, не требовал. Просто предлагал.

– Время есть. Куда пойдем?

– Я знаю одно тихое место. Недалеко.

Мы сели в его машину. Он отвез меня в небольшой семейный кафетерий на окраине. Уютно, пахло корицей и свежей выпечкой. Мы взяли чай и пирожки с вишней.

Первые минуты сидели молча. Потом Халид сказал:

– Тетя Зара спрашивает о тебе. Передавала привет. Говорит, если надоест город – милости просим. Место за столом для тебя всегда есть.

Меня сжало в груди от тепла. Тетя Зара… ее суровая доброта была как крепкий камень, на который можно опереться.

– Передай, что я очень благодарна. И что обязательно приеду. Как-нибудь.

– Она поймет. – Он помолчал, крутя кружку в руках. – А у тебя… как тут? Не тяжело одной?

Я пожала плечами.

– Привыкла. Работа отвлекает. Да и не совсем одна. Отец… он пытается.

– Это хорошо. А тот… он больше не беспокоил?

Я поняла, что он об Исламе.

– Нет. Отец как-то прикрыл меня здесь. Но говорят, что Ислам не унимается. Судится с отцом из-за какого-то совместного бизнеса.

Халид нахмурился.

– Жадина. Ему мало того, что он тебе жизнь сломал. Еще и деньги выцарапать хочет.

– Деньги для него – все. Репутация, власть, уважение. А теперь все это пошатнулось. Он будет цепляться за последнее.

Мы говорили еще около часа. О простых вещах. О его работе в мастерской, о том, как дед Махмуд грозится переехать в горы к тете Заре, о ценах на бензин. Это был обычный, мирный разговор. Без подтекста, без боли. Я ловила себя на том, что расслабляюсь. Что улыбаюсь. И что мне это нравится.

Провожая меня до общежития, Халид вдруг остановился.

– Аля. Я… я не знаю, как это сказать. И не хочу тебя пугать или давить. Но если тебе когда-нибудь будет одиноко… или страшно… или просто нужен будет человек рядом. Позвони. В любое время. Я приеду.

Он не смотрел на меня. Глаза его были прикованы к фонарному столбу. Но в его словах была такая искренняя, простая готовность, что у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, Халид. Я… я запомню.

Он кивнул, сел в машину и уехал. Я стояла и смотрела вслед красным огням его задних фонарей, пока они не растворились в потоке машин.

Вернувшись в комнату, я обнаружила, что Лейла не спит. Она сидела на кровати и смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

– Ну что? Признался? Сделал предложение?

– Лейла, что ты! Мы просто друзья. Он помог мне в трудную минуту.

– Друзья, – фыркнула она. – С такими глазами дружбы не бывает. Он на тебя смотрит, как на икону.

– Перестань, – сказала я, но без злости. Мне даже было приятно. Приятно, что кто-то может смотреть на меня не с жалостью или презрением, а с чем-то светлым.

Лежа в темноте, я думала о Халиде. Он был другим. Не как Ислам – блестящий, уверенный, умеющий подать себя. Халид был тихим, надежным, как скала. Он не обещал гор. Он просто говорил – я буду рядом, если надо. И в этой простоте была сила.

Но я не была готова. Мое сердце все еще было похоже на разбитую вазу, склеенную наспех. Любое неловкое движение – и оно могло рассыпаться снова. Я не могла впустить в свою жизнь кого-то нового, пока не разберусь со старыми осколками.

Наступили выходные. Я поехала домой. Отец встретил меня на пороге с необычно озабоченным лицом.

– Заходи. Надо поговорить.

Мы сели в гостиной. Мама принесла чай и сразу ушла, поняв, что речь о серьезном.

– Завтра суд, – сказал отец без предисловий. – Первое заседание по моему иску к Исламу. О признании брака недействительным и о возмещении морального ущерба тебе. Ты должна быть там.

У меня похолодело внутри. Суд. Публичное разбирательство. Где все детали нашей жизни вывалят на свет.

– Я… я не знаю, смогу ли.

– Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. И ты должна быть там. Чтобы он видел твое лицо. Чтобы судья видел, кого он пытается очернить.

В его голосе звучала непреклонность. И еще что-то… гордость. Он гордился мной. Хотел, чтобы я предстала перед всеми не как жертва, а как истец. Как сторона, требующая справедливости.

– Хорошо. Я приду.

– Юрист будет наш. Хороший парень. Он все объяснит. Тебе нужно будет только отвечать на вопросы. Правдиво. Коротко. Без эмоций.

Без эмоций. Это было самое сложное.

Весь вечер я готовилась морально. Представляла зал суда. Лицо Ислама. Его уверенную, наглую улыбку. Его юриста, Камиля, с его холодными, расчетливыми глазами. Меня трясло от гнева и страха попеременно.

Утром мы поехали вместе. Отец, я и наш юрист, молодой мужчина по имени Тимур. Он на ходу объяснял процедуру, успокаивал.

Здание суда было серым, невзрачным. Внутри пахло пылью, дешевым кофе и напряжением. Мы вошли в зал. Он был почти пуст. Только секретарь да судья – женщина лет пятидесяти с умным, усталым лицом.

Ислам и Камиль вошли через минуту. Ислам был в дорогом костюме, выглядел безупречно. Он бросил на меня быстрый взгляд – в нем не было ни ненависти, ни сожаления. Было равнодушие. Как будто я была пустым местом. Это ранило сильнее, чем злость.

Судья открыла заседание. Отец подал иск, изложил суть. Голос его был твердым, спокойным. Он говорил о предательстве, о лжи, о моральных страданиях дочери. Слушая его, я понимала, как сильно он переживал все это время. Как его собственная гордость была растоптана.

Потом слово дали нашему юристу. Он представил доказательства – распечатанные скриншоты переписок, расшифровку той самой аудиозаписи, заключение эксперта о подлинности видео. Он говорил четко, по делу.

Затем встал Камиль. Он начал с атаки.

– Уважаемый суд, все представленные доказательства являются плодом больной фантазии истецницы. Моя доверительница, Эльвира Мусаева, стала жертвой жестокой манипуляции со стороны старшей сестры, которая не могла смириться с распадом собственного брака. Алия Мусаева известна своей неустойчивой психикой, что подтверждается справкой из психоневрологического диспансера.

Он протянул судье бумагу. Та пробежала глазами.

– Справка выдана два месяца назад. На основании чего?

– На основании обращения родственников, обеспокоенных ее поведением, – гладко ответил Камиль.

– Каких родственников? – спросила судья.

– Отца истецницы, Аслана Мусаева.

В зале повисла тишина. Я обернулась на отца. Его лицо стало багровым.

– Это ложь! – вскричал он, вскакивая. – Я никогда не обращался! Это подделка!

– Спокойно, – строго сказала судья. – Предоставьте свои доказательства.

Наш юрист подал заранее подготовленное заявление от отца с образцом его подписи и опровержением. Судья сравнила. Было видно, что подписи различаются.

– Приобщаем к делу, – сказала судья. – Продолжайте.

Камиль, не смутившись, перешел к следующему пункту – оспариванию аудиозаписи. Он утверждал, что голоса могли быть смонтированы с помощью современных программ. И потребовал проведения повторной, независимой экспертизы.

Судья согласилась. Назначили дату следующего заседания через месяц.

Когда мы вышли из зала, отец был в ярости.

– Подлые твари! Справку подделали! На мою же подпись! – Он тяжело дышал. – Это Ислам. Он достал кого-то в диспансере. У него там связи.

Меня трясло. Они не просто защищались. Они перешли в наступление, пытаясь выставить меня сумасшедшей на официальном уровне.

Ислам и Камиль вышли следом. Проходя мимо, Ислам остановился.

– Аслан-ага, может, хватит? Тянете дочку через грязь. Ничего вы не докажете. А ее имя уже стало синонимом истерички. Остановитесь, пока не поздно.

Отец шагнул к нему, но я схватила его за руку.

– Не надо. Он этого и ждет. Чтобы ты ударил его здесь, при свидетелях.

Отец стиснул зубы, но отступил.

Ислам усмехнулся, бросил на меня презрительный взгляд и ушел.

Мы молча поехали домой. В машине отец вдруг сказал:

– Прости. Я втянул тебя в это. Думал, будет быстрее и чище.

– Ты не виноват. Они просто такие. Без правил.

Дома мама, увидев наши лица, все поняла. Она ничего не спрашивала, просто налила нам крепкого чаю с лимоном и медом.

– Пейте. Успокойтесь.

Сидели долго. Я смотрела в окно и думала. Они выиграли этот раунд. Не фактом, но затягиванием и грязью. И поняла одну вещь – я не хочу больше играть по их правилам. Не хочу ходить по судам, слушать их ложь, видеть их лица.

– Отец, – сказала я тихо. – Я не пойду на следующее заседание.

Он поднял на меня удивленные глаза.

– Почему? Мы же должны…

– Нет. Мы не должны. Это их поле. Их грязь. Я не буду в этом участвовать. Пусть суд решает что хочет. А я… я буду жить дальше. Без их разрешения.

Отец смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. И уважение.

– Ты права. Это унизительно. Для тебя. Для нашей семьи. Ладно. Пусть судятся с ветряными мельницами. А мы… мы построим свою жизнь без них.

Решение было принято. Я чувствовала, как с плеч спадает тяжесть. Я не отказывалась от борьбы. Я просто выбирала другую арену. Арену своей собственной жизни.

В понедельник, вернувшись на работу, я почувствовала себя легче. Да, угроза справки висела надо мной. Но я знала, что это фальшивка. И что в конечном счете правда все равно выплывет. А пока… пока у меня была работа. Были руки, которые умели делать полезные вещи. Было маленькое, но свое пространство в комнате общежития.

Как-то вечером, когда Лейла ушла на свидание, я взяла старый блокнот и начала писать. Не дневник. Просто мысли. О том, что пережила. О боли, о предательстве, о горах, о тишине у тети Зары. О том, как отец плакал. О Халиде. О простом чае в кафетерии. Слова шли туго, криво. Но они шли. И с каждым предложением становилось немного легче. Как будто я выливала яд из души на бумагу.

Написав несколько страниц, я остановилась. Перечитала. И вдруг поняла, что это не просто мысли. Это была история. Моя история. И, возможно, она могла стать моим оружием. Не для мести, а для чего-то большего. Чтобы другие, кто оказался в такой же ловушке молчания и лжи, знали – можно выйти. Можно выжить.

Идея оформилась не сразу. Но она засела в голове. Написать книгу? Кто я такая, чтобы писать книги? Простая девушка из кавказского села, без высшего образования. Но разве история требует диплома? Разве боль измеряется в степенях?

Я не решилась ни с кем поделиться этой мыслью. Это было слишком хрупко, слишком лично.

Как-то раз, в одну из поездок домой, я зашла в свою старую комнату и нашла на полке томик стихов Расула Гамзатова. Я открыла его на случайной странице и прочла:

«Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки».

Слова ударили прямо в сердце. Да, я пыталась стрелять в прошлое. Местью, судом, гневом. Но будущее от этого не становилось светлее. Может, нужно было не стрелять, а просто развернуться и идти вперед, оставив прошлое позади? Не забывая, но и не позволяя ему управлять каждым своим шагом.

Я сидела с книгой в руках и плакала. Тихо, без рыданий. Это были слезы не боли, а освобождения. Как будто какой-то внутренний узел, затянутый до предела, наконец-то ослаб.

Вечером того же дня отец зашел ко мне.

– Я тут подумал, – сказал он, садясь на стул. – Этот дом… он слишком большой для нас с матерью. И слишком много в нем… плохих воспоминаний. Я присмотрел участок на окраине села. Рядом с лесом. Хочу построить там новый дом. Поменьше, уютнее. А этот… продать. Или сдать. Как думаешь?

Я смотрела на него и понимала – он тоже пытался начать с чистого листа. Не сбежать от прошлого, а построить новое будущее буквально на новом месте.

– Я думаю, это хорошая идея.

– Будешь приезжать в новый дом. У тебя будет своя комната. Такая, какую захочешь.

Я кивнула. Мне было приятно, что он включает меня в свои планы. Что я снова часть семьи. Не та, которую терпят, а та, с которой советуются.

Наступила осень. Листья пожелтели, потом облетели. На фабрике стало холоднее, гудел отопительный котел. Жизнь шла своим чередом.

Однажды в субботу, когда я была дома, раздался звонок в калитку. Отец пошел открывать. Вернулся с неожиданным гостем – Русланом Бековым.

Он приехал не с пустыми руками – с коробкой дорогих восточных сладостей и с серьезным лицом.

– Прошу прощения за беспокойство без предупреждения, – сказал он, поздоровавшись с матерью и со мной. – Но дело не терпит отлагательств.

Мы прошли в гостиную. Руслан отказался от чая, сразу перешел к сути.

– Я провел свое небольшое расследование. Насчет той справки, которую Ислам предоставил в суд. Она оказалась не просто подделкой. Она была куплена. Через цепочку посредников. И я нашел человека, который это организовал. Он готов дать показания. За определенную плату и гарантии безопасности.

Мы с отцом переглянулись.

– Зачем вам это? – спросил отец. – Вы уже вышли сухим из воды.

– Потому что несправедливость – это как болезнь. Если ее не лечить, она заражает все вокруг. – Руслан посмотрел на меня. – И потому что ваша дочь проявила мужество, которого многим не хватает. Она не стала мстить мне, когда могла. А просто рассказала правду. Я считаю своим долгом помочь ей сейчас.

Предложение было более чем щедрым. И рискованным для него самого.

– Вы понимаете, на что идете? Ислам может ополчиться и против вас, – сказал отец.

– Пусть пробует. Мои позиции крепче. И мои мотивы… чище. Я делаю это не для победы в суде. А чтобы восстановить справедливость. Хотя бы в этом одном, маленьком деле.

Было решено принять помощь. Руслан обещал в ближайшие дни передать контакты и доказательства нашему юристу.

Провожая его, я вышла на крыльцо.

– Спасибо вам. Огромное спасибо.

– Не благодарите. Просто, когда все это закончится, позвольте мне пригласить вас на кофе еще раз. В более спокойной обстановке.

– Обязательно, – улыбнулась я.

Он уехал. Я стояла и думала о том, как странно переплелись наши судьбы. Он мог бы стать моим шурином. А стал… союзником. Другом.

Наступила зима. Выпал первый снег, хрупкий и быстро тающий. Суд, получив новые доказательства о фальшивой справке, перенес заседание. Камиль пытался оспорить новые показания, но почва уходила у него из-под ног.

Я продолжала работать. Продолжала ездить домой. Продолжала переписываться с Халидом. Наши разговоры становились длиннее, доверительнее. Он рассказывал о своих мечтах – открыть маленькую, но свою автомастерскую в райцентре. Я делилась мыслями о книге – осторожно, намеками. Он не смеялся. Сказал – если задумала, значит, сможешь.

В один из декабрьских вечеров, когда я сидела в комнате и смотрела на падающий за окном снег, раздался звонок. Мама.

– Доченька, – голос ее дрожал. – Эльвира… она в больнице.

У меня перехватило дыхание.

– Что? Что случилось?

– Не знаю точно. Тетя Марьям позвонила. Говорит, что она пыталась… наложить на себя руки. Таблетки выпила. Спасли, слава Богу. Сейчас в реанимации.

Мир поплыл перед глазами. Несмотря на всю ненависть, на всю боль, это известие ударило с неожиданной силой. Эльвира… моя маленькая сестра, которая завидовала, предала, лгала… и теперь лежала в больнице, потому что не смогла вынести груза своего же предательства.

– Как папа?

– В шоке. Сидит, не говорит. Поехали туда, Аля. Надо ехать.

– Я выезжаю. Встретимся там.

Я бросила трубку, наскоро собралась. Лейла, увидев мое лицо, спросила – что случилось? Я, не объясняя, выбежала.

Дорога в горный аул, где жила теперь Эльвира, показалась бесконечной. Снег, темнота, скользкий серпантин. Я сидела на заднем сидении такси и смотрела в черное стекло, где отражалось мое бледное лицо.

Зачем я еду? Чтобы простить ее? Чтобы сказать, что все хорошо? Нет. Ничего не было хорошо. Но я ехала. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями гнева и обиды, все еще жила та маленькая девочка, которая защищала свою сестренку от всех напастей. И эта девочка не могла не поехать.

Мы приехали под утро. Больница оказалась крошечной, на две палаты. Тетя Марьям, суровая и осунувшаяся, встретила нас в коридоре.

– Жива. Врачи говорят, опасность миновала. Но состояние тяжелое. И не столько физическое, сколько… душевное.

Отец стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Мама плакала. Я подошла к дверям реанимации. Через маленькое окошко увидела ее.

Эльвира лежала на койке, бледная, почти прозрачная. К руке были подключены капельницы. Глаза закрыты. Она казалась такой хрупкой, такой сломанной. Никакой злобы, никакого расчета. Просто несчастный, потерянный ребенок.

Меня пустили к ней ненадолго. Я села на стул рядом. Смотрела на ее лицо. И впервые за много месяцев не чувствовала ненависти. Только бесконечную, всепоглощающую жалость. И вину. Да, вину. Потому что я, старшая, не уберегла. Не уберегла ее от самой себя.

Она открыла глаза. Увидела меня. Сначала в них был испуг. Потом стыд. Потом слезы.

– Аля… – прошептала она еле слышно. – Прости… прости меня…

Я взяла ее холодную, беспомощную руку.

– Молчи. Не сейчас. Выздоравливай.

– Я не могу… Я не могу так жить… Все знают… Все презирают… Даже он… Ислам… он бросил меня. Сказал, что я обуза. Что из-за меня все рухнуло.

Она зарыдала тихо, безнадежно. И я поняла, что ее наказание было страшнее любого суда. Она осталась одна. С презрением отца, с жалостью матери, с равнодушием любовника. С своей собственной, съедающей ее изнутри виной.

– Ты не одна, – сказала я, и сама удивилась своим словам. – Мы здесь. Мама, папа. Я. Мы не бросим.

– Зачем? Зачем вам я такая?

– Потому что ты наша. Кровь. И ошибки кровь не отменяют.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными недоверия и надежды. Как тогда, в детстве, когда она разбивала вазу и боялась, что ее будут ругать. А я брала вину на себя.

Только сейчас я поняла разницу. Тогда я взяла вину, чтобы защитить ее от гнева. Сейчас я не брала ее вину. Я просто протягивала руку. Чтобы помочь ей подняться и самой нести этот груз. Если хватит сил.

Я вышла из палаты. Отец подошел.

– Как?

– Плохо. Очень плохо. Но жива. И, кажется, хочет жить. Теперь все зависит от нас.

Отец тяжело кивнул.

– Заберу ее домой. Как поправится. Будем лечить. Иначе… иначе я потеряю обеих дочерей. Одну из-за своей слепоты. Другую – из-за своей жестокости.

Мы пробыли там три дня. Пока Эльвиру не перевели в обычную палату, и врачи не сказали, что кризис миновал. Отец договорился о переводе в городскую больницу, поближе к дому.

Перед отъездом я еще раз навестила ее. Она уже могла сидеть.

– Я все расскажу, – сказала она тихо. – На суде. Все, как было. Про телефон, про наши планы. Про все. Чтобы это прекратилось.

– Хорошо, – сказала я. – Но делай это не для суда. Делай это для себя. Чтобы самой себе в глаза смотреть могла.

Она кивнула, не в силах говорить.

Мы уехали. Обратная дорога была тихой. Каждый думал о своем. О том, как тонка грань между любовью и ненавистью. Между местью и прощением. И как иногда, чтобы спасти одного, нужно простить другого. Даже если прощение дается с кровью.

Я вернулась в город, на работу. Но что-то внутри перевернулось. Яд окончательно ушел. Осталась только решимость – жить. И, возможно, помочь жить другим.

Как-то раз, придя с фабрики, я села за свой блокнот. И написала первое предложение своей будущей книги.

«Честь семьи висела на волоске, и Алия пожертвовала своей, чтобы спасти сестру…»

Я писала долго. До глубокой ночи. Пока пальцы не задеревенели от усталости, а глаза не стали слипаться. Но я чувствовала, что это важно. Что, рассказывая свою историю, я не просто выговариваюсь. Я превращаю боль в силу. Не только для себя. Может быть, для кого-то еще.

А на следующее утро, выходя из общежития, я увидела Халида. Он стоял у своего автомобиля и улыбался.

– Я в город переехал. Снимаю квартиру. И… нашел помещение для мастерской. Небольшое, но свое. Хотел показать. Если есть время.

Я посмотрела на его открытое, честное лицо. На его руки, испачканные машинным маслом. На его простую, готовую ждать душу.

– Есть время, – сказала я. – Покажи.

И мы пошли. Не в бегстве от прошлого. А навстречу будущему. Шаг за шагом. Осторожно, но уверенно. Потому что самое страшное было уже позади. А впереди, как бы ни было трудно, был новый день. И в этом дне был шанс на счастье. Простое, человеческое, заслуженное счастье.