Текст книги "Сестринская ложь. Чужие грехи (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 5

Мне дали один старый чемодан. Коричневый, потрескавшийся, на одном замке. Мама, крадучись, сложила в него мои вещи. Платья, нижнее белье, два платка, теплую кофту. Она пыталась положить мою фотографию в серебряной рамке – ту, где я на выпускном. Я остановила ее руку.

– Не надо. Там не для фотографий место.

Она заплакала опять. Молча, просто слезы текли по щекам. Я обняла ее. Пахла она как всегда – домашним хлебом и лавандой. Этот запах был моим детством.

– Ты найдешь способ… написать мне? – прошептала она.

– Если смогу, – пообещала я, хотя не знала, как. У меня не было телефона. Денег тоже.

Она сунула мне в рукав платья свернутую бумажку. Я почувствовала шуршание.

– Это немного. На самое необходимое. Спрячь.

Это были деньги. Я кивнула, не глядя. Рисковать ей было нельзя.

Вечером приехал Ислам. Я уже была в своей каморке – туда привели меня для подписания бумаг. Он вошел один, с папкой в руках. Поставил на табурет листы.

– Здесь твое заявление о согласии на развод по обоюдному желанию. Здесь – отказ от имущественных претензий. Подпишешь тут и тут.

Он протянул ручку. Я взяла, но не сразу подписала.

– Ты доволен? – спросила я, глядя на бумаги. Буквы расплывались.

– Это не про удовольствие. Это про необходимость. Ты сама все разрушила.

– Я? – я подняла на него глаза. – Я разрушила?

Он нахмурился.

– Не начинай, Алия. Подписывай. И будем считать, что страница перевернута.

– А что будет с Эльвирой? – спросила я прямо. – Ты ведь ее не бросишь. После всего, что вы сделали.

Он помолчал. Потом усмехнулся – коротко, беззвучно.

– Не твоя забота. Эльвира – невинная жертва в этой истории. Ее нужно беречь. Я позабочусь.

Его слова были как удар по лицу. Невинная жертва. Та, которая спит с мужем сестры.

– Как долго это длилось? – спросила я. Мне вдруг отчаянно захотелось знать. Чтобы боль была конкретной, измеримой.

– Алия, не унижай себя.

– Скажи. Я уже унижена до конца. Мне все равно.

Он вздохнул, как уставший взрослый с капризным ребенком.

– Несколько месяцев. После того как ты начала вечно ходить в мечеть и читать свои книги. Стала скучной, если честно. А Эльвира… она живая. Она умеет смеяться.

Так вот в чем дело. Я стала скучной. Недостаточно живой для него. Моя вера, моя попытка жить правильно – это было ошибкой.

– И этот спектакль с телефоном… это был чей план? Твой?

Он помолчал.

– Это был выход. Случайный, но удачный. Она испугалась, когда отец нашел телефон. А ты… ты, как всегда, бросилась спасать. Это было предсказуемо. Мы просто использовали момент.

Мы. Это слово прозвучало как соучастие. Они уже были мы.

– Значит, ты знал, что она подставит меня. И поддержал ее.

– Я поддержал то, что сохранит честь семьи в глазах отца. И даст нам шанс. Тебе же будет спокойно в горах. Ты всегда говорила, что любишь тишину.

Ирония была ядовитой. Я смотрела на него и вдруг не видела того мужчину, за которого вышла замуж. Передо мной был чужой. Хитрый, жестокий и удобно устроившийся в своей лжи.

Я наклонилась и подписала бумаги. Размашисто, не глядя. Алия Мусаева. В последний раз под этим именем.

Он забрал листы, проверил подписи. Сложил в папку.

– Машина приедет за тобой в шесть утра. Не задерживай. И… – он заколебался. – Не пытайся что-то доказать отцу. Он не поверит. Только хуже сделаешь себе и матери.

Он ушел. Больше я его не видела.

Ночь была самой длинной в моей жизни. Я не спала. Смотрела в темноту и перебирала в памяти все моменты. Как он задерживался на работе, когда Эльвира гостила у нас. Как они смеялись вместе над анекдотами, которые я не понимала. Как она спрашивала его совета по любому поводу. Как он покупал ей маленькие подарки – новую помаду, браслетик. Говорил – ну ты же как сестра.

Я была слепой. Доверчивой и глупой.

Под утро я услышала шаги во дворе. Не отец – его тяжелая поступь была мне знакома. Это были легкие, быстрые шаги. Эльвира.

Она приоткрыла дверь и просунула руку. В ней был тот самый розовый телефон.

– На, – прошептала она. – Бери.

– Зачем? – не пошевелившись, спросила я.

– Чтобы… чтобы у тебя было средство связи. Мало ли. Тетя Зара – она в глуши полной. Там даже сеть плохо ловит. Но все же.

Это было так странно. Сначала подставить, потом дать телефон. Я взяла его. Холодный пластик обжег пальцы.

– На нем все еще… переписка? – спросила я.

– Нет. Я все удалила. Полностью. Чистый. – она помолчала. – Алия… я…

– Не надо, – прервала я ее. – Ничего не надо говорить. Просто уйди.

Она задержалась на секунду. Потом дверь тихо закрылась.

Я включила телефон. Батарея была почти пуста. Я пролистала галерею – пусто. Контакты – пусто. Сообщения – пусто. Но в заметках было одно сохраненное. Просто цифра. 78.

Я не поняла что это. Но оставила. Выключила телефон и спрятала глубоко в карман платья, поверх денег от матери.

Наступило утро. В шесть во двор заехала старая нива Джамбулата. Я вышла с чемоданом. Отец стоял на крыльце, курил. Он не посмотрел на меня. Мама стояла в дверях, лицо в платке. Она не ревела, просто смотрела. Эльвиры не было видно.

Я подошла к отцу.

– Прощай, отец.

Он кивнул, не отрывая глаз от сигареты.

– Веди себя достойно там. Не позорь нас дальше.

Больше слов не было. Я села на заднее сиденье нивы. Джамбулат, пожилой сосед, смотрел на меня с жалостью. Он что-то пробормотал – не разобрать – и тронулся.

Я смотрела в заднее стекло. Дом уменьшался. Мама махнула рукой один раз. Потом отвернулась и ушла внутрь. И тут в окне на втором этаже я увидела ее. Эльвиру. Она стояла и смотрела на отъезжающую машину. И в тот момент, когда дом почти скрылся за поворотом, она подняла руку и… помахала. Не как родной человек. А как будто прощалась с чем-то надоевшим. С проблемой, которую наконец-то удалось решить.

И на ее правом ухе, в утреннем солнце, блеснули две бирюзовые серьги. Целый комплект.

Значит, она нашла вторую. В сенях. После нашего разговора.

Я отвернулась от окна. Дорога вилась в гору. Дом исчез. Впереди были только скалы, туман и неизвестность.

А в кармане у меня лежал телефон – немой свидетель и оружие, которое она сама мне вручила. И цифра 78, смысла которой я не знала.

Но я знала одно. Это еще не конец.

Глава 6

Дорога в горы заняла четыре часа. Последний час мы ехали по грунтовке, которая больше походила на тропу для коз. Скалы нависали с одной стороны, с другой – обрыв. Джамбулат молчал все время. Иногда только вздыхал. Он был из того поколения, которое не лезет в чужие дела. Но его молчаливая жалость висела в машине густым туманом.

Аул оказался не аулом, а хутором. Пяток старых каменных домов, прилепившихся к склону. Крыши из шифера, кривые заборы. Ни магазина, ни школы. Только ветер гулял по пустынным улицам.

Дом тети Зары стоял на самом краю, у самого леса. Низкий, длинный, с крошечными окнами. Из трубы шел дымок.

Джамбулат остановил машину, помог вытащить чемодан.

– Вот. Будь здорова, – сказал он наконец, похлопал меня по плечу и быстро уехал, будто боялся, что его заставят зайти.

Я осталась одна с чемоданом у калитки. Дом смотрел на меня темными окнами. Я взяла чемодан и вошла во двор.

Он был удивительно чистым. Каждая тропинка посыпана гравием, дрова сложены в идеальную поленницу. Ни соринки.

Дверь открылась, прежде чем я успела постучать.

Тетя Зара. Я видела ее последний раз на своей свадьбе. Она почти не изменилась. Высокая, сухая, как щепка. Лицо изрезано морщинами, но глаза – молодые, острые, серые. Она смотрела на меня без улыбки, но и без неприязни. Просто смотрела, оценивая.

– Заходи, – сказала она голосом, похожим на скрип сухой ветки. – Чемодан оставь в сенях.

Я вошла. В доме пахло дымом, сушеными травами и чистотой. Полы были деревянные, выскобленные до белизны. Мебели мало – стол, лавки, сундук. На стене ковер и старый кинжал.

– Садись, – тетя Зара указала на лавку у стола. Сама села напротив, сложив на коленях руки. Руки у нее были рабочие, узловатые, с короткими ногтями. – Рассказывай, за что тебя прислали. Не всю историю, я ее уже слышала. Расскажи, что было на самом деле.

Я остолбенела. Я ждала упреков, молчаливого осуждения. Но не такого прямого вопроса.

– Что вы… что вы слышали? – проговорила я.

– Что ты вела себя недостойно. Переписывалась с мужчинами. Опозорила семью. И что муж тебя отверг, а отец изгнал, чтобы сохранить честь. – Она сказала это ровно, как будто читала сводку погоды. – Но я знаю твою мать. И я помню тебя девочкой. Ты на такое не способна. Значит, была причина. Или ты кого-то прикрыла.

У меня перехватило дыхание. Впервые за все эти дни кто-то усомнился в официальной версии. Кто-то, кто меня почти не знал.

Слезы подступили к горлу. Горячие, неожиданные. Я сжала зубы, чтобы не разреветься.

– Я прикрыла сестру, – выдохнула я. – Но это была ловушка. Она и мой муж… они были вместе. Они все подстроили.

Я ждала, что она ахнет, вскрикнет. Но тетя Зара лишь медленно кивнула, как будто услышала подтверждение своим догадкам.

– Эльвира. Да, на нее похоже. Похоже на ее мать – твою тетю по отцу. Та тоже была с хитринкой. – Она помолчала. – А муж твой – Ислам – он умный?

– Хитрый, – поправила я.

– Хитрый – это разновидность глупого. Умный не стал бы пачкаться в таком. – Она встала, подошла к печке, помешала что-то в котле. – Будешь жить здесь. Работы много. Дрова, вода, огород, корова. Справишься?

– Справлюсь, – сказала я, хотя не была уверена. У нас в доме была водопроводная вода.

– Свободы тут нет. До райцентра – сорок километров. Автобус раз в три дня. Но и контроля большого нет. Живи. Очухайся. – Она повернулась ко мне. – Одна просьба. Не приноси сюда свою боль. Не выливай ее на стены. Боль – она как ржавчина. Разъедает все вокруг. Носи ее в себе, пока не научишься с ней жить.

Это была странная просьба. Но я кивнула.

Она показала мне мою комнату. Крошечную, с железной кроватью, тумбочкой и окошком в сад. Чисто, пусто, бездушно.

– Обед через час. Иди, располагайся.

Я осталась одна. Разложила свои вещи в тумбочке. Платья в комод. Потом достала телефон. Батарея мигала красным. Нужно было найти зарядку. Вряд ли у тети Зары такая найдется.

Вечером, после простого ужина – картошка, домашний сыр, чай – я набралась смелости спросить.

– У вас нет… зарядного устройства для телефона? С маленьким разъемом.

Тетя Зара посмотрела на меня, потом встала и принесла из другой комнаты старую коробку. Там был ворох проводов, старых кнопочных телефонов, батареек.

– Покопайся. Может, что-то подойдет. Это от прошлых постояльцев осталось. От работников.

Я нашла нужный провод. Он был пыльным, но целым. Розетка была в моей комнате. Я подключила телефон и села на кровать ждать.

Тефон ожил. Заряжался медленно. Я включила его. Ни контактов, ни сообщений. Только заметка с цифрой 78. И в настройках… я зашла в облачное хранилище. Оно было привязано к почтовому ящику. Я щелкнула на него. Требовался пароль.

1.

Я попробовала ввести просто 78. Неверно.

Эльвира78.

Неверно.

Elvira78.

Неверно.

Я вздохнула, отложила телефон. Это могло быть что угодно. Может, это просто случайная цифра. Но что-то подсказывало – нет. Она дала мне этот телефон не просто так. Она хотела, чтобы у меня была связь. Но она же удалила все. Значит, что-то оставить хотела. Намек? Или это ловушка?

Я выглянула в окно. Снаружи была кромешная тьма. Ни огонька. Только звезды невероятно яркие и близкие. И тишина. Такая густая, что в ушах звенело.

Я легла на жесткую кровать и уставилась в потолок. Боль, которую мне запретили выливать, клубилась внутри. Она была тяжелой, горячей. Я представляла их там, в нашем доме. Как они ужинают все вместе. Как Ислам шутит. Как Эльвира смеется. Как отец спокойно курит, думая, что справедливость восторжествовала. Как мама моет посуду с опухшими глазами.

А я здесь. В тишине и темноте. Отброшенная, как мусор.

Но сквозь боль пробивалась другая мысль. Мысль о цифре 78. О странной проницательности тети Зары. О том, что я не просто жертва. Я – та, кто знает правду. Пусть сейчас это знание бесполезно. Но оно мое. И оно настоящее.

Я сжала кулаки под одеялом. Нет, я не буду выливать боль на стены. Я сохраню ее. Как топливо. Для чего – пока не знаю.

Но я буду наблюдать. И ждать. И искать ключ к этой цифре. Потому что если они так старались меня убрать, значит, боялись чего-то. Какой-то улики. Возможно, я уже держала ее в руках.

Глава 7

Жизнь у тети Зары оказалась размеренной и тяжелой. Подъем на рассвете. Дрова для печи. Вода из колодца – два ведра, нести в горку. Потом корова – уборка, доение. Завтрак – всегда овсяная каша на воде, без сахара. Потом работа в огороде или по дому. Обед. Снова работа. Ужин. Отбой с темнотой.

Телефон зарядился. Я больше не пыталась угадать пароль. Просто носила его с собой, как талисман, как единственную ниточку связи с другим миром. Сеть ловила только на краю огорода, на большом валуне. Я забиралась туда иногда вечером и смотрела на одинокую палочку сигнала. Никто мне не звонил. Не писал. Я никому не была нужна.

Тетя Зара оказалась молчаливой, но наблюдательной. Она не лезла с расспросами, но виделавсе. Как я замираю, глядя в стену. Как вздрагиваю от резких звуков. Как иногда по ночам стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Однажды, когда мы пололи грядки с морковью, она сказала, не поднимая головы:

– Боль – она как сорняк. Если с ней бороться – только сильнее разрастется. Надо узнать ее. Привыкнуть, что она есть. И делать свое дело, несмотря на нее.

Я не ответила. Но стала наблюдать за своей болью. Она была всегда со мной. Тяжелый камень в груди. Иногда он раскалялся – когда я вспоминала их лица. Иногда леденел – когда думала о будущем. Но он был всегда. Я перестала ждать, что он исчезнет.

Через неделю я набралась смелости спросить о соседях. Тетя Зара махнула рукой в сторону леса.

– Люди есть. Далеко. Старик Махмуд в получасе ходьбы. Его сын в городе. Он иногда приезжает. Больше никого. Раньше аул жил, теперь разъехались. Молодежь не хочет в камнях киснуть.

– А вы почему не уехали?

Она на мгновение остановилась, оперлась на тяпку.

– Здесь мой дом. Здесь муж и сын похоронены. Душой приросла. Да и в городе мне делать – чужие стены да чужие глаза. Здесь я хозяйка. Хоть и над пустотой.

Ее слова про чужие глаза задели меня за живое. Я жила под чужими глазами всю жизнь. Под взглядом отца – одобряющим или осуждающим. Под взглядом мужа – оценивающим. Под взглядом сестры – завистливым. А здесь… здесь на меня смотрели только скалы да небо. И тетя Зара, чей взгляд был похож на взгляд самой природы – безоценочный, но видящий все.

Еще через несколько дней, когда я уже начала немного привыкать к тишине, телефон на валуне вдруг завибрировал. Один раз. Коротко.

Я уронила ведро с водой, побежала к нему. Это было уведомление из облачного хранилища. Напоминалка. Резервная копия данных готова. Последняя: 12 октября.

Двенадцатое октября. Это был как раз день, когда все случилось. День, когда отец нашел телефон.

Сердце заколотилось. Я тыкала в уведомление. Меня перекинуло в браузер. И снова – запрос пароля. Я в отчаянии снова ввела Elvira78.

И вдруг – загрузилось. Я вошла.

Видимо, Эльвира установила автоматическую загрузку фото и видео в облако. А когда удаляла все с телефона, забыла про облако. Или не знала, как его отключить. Или… не успела.

Передо мной были папки. Фото. Видео. И еще одна – Документы.

Я открыла фото. Первые кадры – селфи Эльвиры, небо, кофе. Обычная ерунда. Я листала все быстрее. И вот – он. Ислам. Не один. С ней.

Они в кафе. Сидят близко, улыбаются. Он смотрит на нее так, как никогда не смотрел на меня. В глазах – смесь желания и собственности.

Другое фото. Вечер, похоже, у нас дома. Я видела угол нашего дивана. Они сидят вместе, на нем накинута моя шаль. Моя!

Третье. Они на природе. Обнимаются. Фото сделано с близкого расстояния, будто телефон просто лежал на одеяле.

Каждое фото было ударом ножом. Но я смотрела, не отрываясь. Листала дальше. Видео. Короткие ролики. Они смеются. Он целует ее в шею. Она отталкивает его со смехом: «Осторожно, Алия вернется!»

Ее голос. Его смех. Они звучали так естественно, так счастливо. В моем собственном доме. Пока я ходила в мечеть или помогала матери.

Последняя папка – Документы. Там было несколько файлов. Счета из ресторанов. Бронь гостиницы на какую-то дату три месяца назад. Я тогда болела гриппом, лежала с температурой. Ислам сказал, что едет в командировку.

И еще один файл. Аудиозапись. Дата – за два дня до скандала. Длительность – пятнадцать минут.

Я нажала play. Сначала был шум, будто телефон лежал в сумке или кармане. Потом голоса. Очень четкие.

Голос Ислама: – …не может так продолжаться. Она все чувствует. Стала замкнутой.

Голос Эльвиры: – А чего ты хотел? Ты думал, она дура? Она все видит. Просто молчит.

Ислам: – Надо что-то решать. Я не могу развестись просто так. Отец твой меня сожрет. И общество.

Эльвира (капризно): – Значит, я так и буду вечно любовницей? Прятаться? Я тоже хочу нормальную жизнь!

Ислам: – Тише. Я думаю. Нужен повод. Серьезный. Чтобы вся вина легла на нее. Чтобы отец сам выгнал ее, а мне оставалось только руками развести.

Эльвира: – Например?

Ислам: – Не знаю. Что-то связанное с честью. Изменой. Она же такая благочестивая. Если ее в этом уличить… отец не простит никогда.

Эльвира (после паузы): – У меня есть идея. Но она рискованная.

Ислам: – Говори.

Эльвира: – Мой телефон. Там наши переписки. Не все, конечно, самые откровенные я удаляю. Но если… если отец найдет его. И прочитает.

Ислам: – Безумие. Он убьет тебя.

Эльвира: – Не убьет. Я скажу, что это не мой. Что это… Алин телефон. А я просто брала его пофотографировать.

Ислам (медленно): – И ты думаешь, он поверит?

Эльвира: – Поверит. Если ты его убедишь. Ты же для него авторитет. Сын, которого не было. А Алия… она же идеальная. Падение идеальной всегда шокирует сильнее. И он захочет в это поверить, лишь бы не верить в мой позор.

Ислам (молчит, потом): – А Алия? Она же не признается.

Эльвира: – Признается. Она меня защитит. Она всегда меня защищала. Это ее слабое место. Она не выдержит, если отец будет орать на меня. Она вступится. Я ее знаю.

Ислам: – Это… жестоко.

Эльвира (голос становится холодным): – А что, жить вот так – не жестоко? По отношению ко мне? По отношению к нам? Ты выбирай.

Дальше – долгая пауза. Потом звук поцелуя.

Ислам (тихо): – Хорошо. Попробуем. Но если что-то пойдет не так…

Эльвира: – Все пойдет так. Доверься мне.

На этом запись обрывалась.

Я сидела на валуне, и меня трясло. Не от слез, а от какой-то белой, чистой ярости. Теперь у меня было не просто знание. У меня было доказательство. Их голоса. Их мерзкий, расчетливый сговор.

Они все спланировали. Они как пауки сплели сеть, а я в нее попала, как муха. По своей же глупой доброте.

Я слушала запись снова и снова. Пока не выучила каждую интонацию. Пока ярость не переплавилась во что-то твердое и холодное. В решимость.

Я скачала все файлы – фото, видео, эту запись – обратно в телефон. Потом отвязала облако, сменила пароль на случайный набор цифр. Теперь это было только мое. Мое оружие.

Когда я спустилась с валуна, тетя Зара стояла у крыльца и смотрела на меня. Она видела мое лицо.

– Нашла что-то? – спросила она просто.

– Да, – ответила я. Мой голос прозвучал чужо, спокойно. – Нашла правду. Всю.

Она кивнула.

– И что теперь будешь делать с этой правдой?

– Не знаю, – сказала я честно. – Но теперь она моя.

Вечером я не могла есть. Тетя Зара не стала настаивать. Она пила чай, смотрела на огонь в печи.

– Зло, – сказала она вдруг, – часто думает, что оно умнее добра. Что оно может использовать доброту как ступеньку. И забывает, что правда – она тяжелая. Как булыжник. Ее можно спрятать в карман, но однажды она порвет этот карман и упадет на ноги тому, кто ее спрятал.

Она посмотрела на меня.

– Не торопись бросать этот булыжник. Прицелься. Чтобы наверняка.

Я сжала телефон в кармане. Он был теплым, как живой.

– Я не буду бросать, – прошептала я. – Я буду держать. Пока не придет время.

И впервые за многие дни я почувствовала не бессилие, а силу. Страшную, тихую силу того, кто больше не боится. Потому что ему уже нечего терять. И есть что отнять у тех, кто отнял у него все.

Глава 8

Прошла неделя с того дня, как я нашла записи. Я жила как в тумане. Руки делали свою работу – носили воду, доили корову, пололи грядки. А голова была там, в прошлом, в звуках их голосов. Я повторяла их разговор слово в слово. Каждую паузу. Каждую интонацию.

Тетя Зара заметила мое состояние. Но ничего не сказала. Просто однажды вечером поставила передо мной кружку горячего травяного чая с медом.

– Пьешь как лекарство. Медленно. Маленькими глотками, – сказала она.

Я послушалась. Сладкий, терпкий вкус разлился по телу. Стало чуть легче.

– Он всегда помогает? – спросила я.

– Нет. Но дает силы дождаться утра. А утро всегда приносит что-то новое.

Утро принесло гостя. Вернее, не гостя, а соседа. Старика Махмуда, о котором она говорила. Он пришел за солью – у него, видимо, закончилась.

Махмуд был низенький, сухонький, с бородой как из ваты. Но глаза – черные, живые, всевидящие. Он поздоровался с тетей Зарой, кивнул мне, внимательно посмотрел, но не стал спрашивать, кто я. Как будто уже все знал.

Пока тетя ходила за солью, он сидел на лавочке у крыльца и курил самокрутку. Молча. Потом кашлянул и сказал, глядя куда-то вдаль:

– Джамбулат говорил. Про тебя. Говорил, несправедливость большая вышла.

Я онемела. Не ожидала, что здесь, в горах, кто-то может что-то знать. И тем более – сочувствовать.

– Он… он что именно говорил? – осторожно спросила я.

– Что хорошую девушку в грязь втоптали. А настоящие грешники – те при параде ходят. – Он тяжело вздохнул. – Жизнь. Она часто кривая бывает. Но у нее длинная память. Зло, как плохой зуб – рано или поздно заболит.

Тетя Зара вышла, отдала ему пачку соли. Он поблагодарил, встал.

– Если что нужно – скажи. Мой внук, Халид, на машине раз в неделю приезжает. Молодой, с городом связан. Может, передать что надо. Или привезти.

Он ушел, оставив после себя запах табака и странное чувство – я не была одна. Кто-то еще знал правду. Или ее часть. Это меня и ободряло, и пугало.

Через три дня приехал Халид. Я увидела его, когда выносила мусор. Молодой парень, лет двадцати пяти, на старой, но бойкой ниве. Он выгружал из багажника мешки с мукой, сахаром. Увидел меня, смутился, кивнул.

Тетя Зара позвала меня помочь. Мы переносили продукты в кладовку. Халид был сильным, молчаливым. Но когда наши руки случайно коснулись у мешка, он быстро отдернул свою, как обжегся.

Потом он пил чай с тетей на кухне. Я слышала обрывки разговора. Он работал в городе в автомастерской. Привозил деду то, что нужно.

– Алия, – позвала меня тетя. – Принеси, пожалуйста, варенье из погреба.

Я спустилась в маленький прохладный погреб. Когда поднималась обратно с банкой, Халид стоял в сенях. Ждал, видимо. Он посмотрел на меня прямо.

– Дедушка говорил про вас. – Его голос был тихим, но уверенным. – Если вам нужно передать весть… или что-то еще. Я могу помочь. Без лишних вопросов.

– Почему? – спросила я. – Вы же меня не знаете.

– Знаю достаточно. Знаю, что такое ложное обвинение. Моего отца когда-то тоже оклеветали. Он два года не мог голову поднять, пока правда не всплыла. – Он помолчал. – Несправедливость надо исправлять. Или хотя бы пытаться.

В его словах не было жалости. Была твердая, мужская убежденность. И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Я не была просто несчастной изгнанницей. Я стала человеком, которому предлагают помощь. Союзника увидели во мне.

– Спасибо, – сказала я. – Пока мне ничего не нужно. Но… я запомню.

Он кивнул и ушел к машине.

Вечером я сидела на своем валуне. Телефон был в руках. Я думала о Халиде. О его предложении. Могла ли я доверять? А если это ловушка? Нет, это глупо. Зачем им строить такие сложные ловушки здесь, в глуши.

Я открыла галерею, снова посмотрела фото. Они не вызывали уже той дикой боли. Теперь это были улики. Доказательства. Я думала о том, как их использовать. Отправить отцу? Он мог не поверить, счесть подделкой. Выложить публично? Это уничтожило бы мать. Оскорбило бы отца настолько, что он мог отречься от меня навсегда, даже узнав правду.

Нужно было действовать точечно. Так, чтобы удар пришелся точно в цель. В Ислама и Эльвиру. Чтобы их собственная ложь их и задушила.

У меня возникла первая смутная мысль. Им было нужно, чтобы я исчезла тихо. Чтобы не было шума. Что, если создать шум? Но не громкий скандал, а тихое, неотвратимое давление. Что, если правду узнают не все, а только те, чье мнение для них важно? Например, будущий муж Эльвиры. Или деловые партнеры Ислама.

Но для этого нужно было вернуться в ту жизнь. Хотя бы виртуально. А у меня был только этот чистый телефон. И возможность передать что-то через Халида.

Я спустилась с валуна и нашла тетю Зару. Она чинила забор.

– Тетя. Как думаете, Халид… он осторожный человек?

Она не подняла головы, туго натягивая проволоку.

– Да. И надежный. На него можно положиться. Он свое слово держит.

– А если попросить его купить мне кое-что в городе? Не спрашивая, для чего.

– Попроси. Денег у тебя хватит?

У меня были те деньги от матери. И еще немного, что тетя Зара дала мне за помощь по хозяйству – она назвала это зарплатой, хотя я не просила.

– Хватит, – сказала я.

На следующий раз, когда приехал Халид, я подошла к нему. Вручила листок и деньги.

– Вот список. Если можно.

Он взглянул. На листке было написано: простой смартфон на Android, самая дешевая модель, новая сим-карта, флешка на 32 гб, переходник для флешки. И наушники.

Он не задал ни одного вопроса. Просто кивнул.

– Через неделю привезу.

Когда он уехал, я почувствовала легкое головокружение. Я сделала первый шаг. Не просто выживала. А готовилась. Что-то строила.

Тетя Зара наблюдала за мной. В ее глазах я увидела не одобрение и не осуждение. А понимание. Как будто она ждала этого момента. Когда боль перестает быть грузом и становится топливом.

– Ты знаешь, – сказала она вечером, – самая страшная месть – это не крик, а тишина. Не удар, а ожидание. Когда тот, кто сделал зло, не знает, откуда и когда придет ответ. Он начинает слышать шаги в каждой тени. Видеть глаза в каждой щели. Это съедает его изнутри.

Я поняла, о чем она. Я не хотела просто отомстить. Я хотела, чтобы они почувствовали ту же бездну под ногами, что и я. Чтобы их идеальный, украденный мир дал трещину. Чтобы они узнали вкус страха.

И для этого мне нужно было стать сильнее. Умнее. Холоднее. Я смотрела на свои руки – они уже не были мягкими городскими руками. Они стали сильнее. Теперь нужно было закалить душу.

Я открыла запись на телефоне. Включила ее в последний раз. Выслушала до конца. И удалила с основного хранилища, оставив только на флешке, которую ждала. Теперь эта запись была не просто памятью о боли. Она была планом. Инструкцией к их же собственной гибели. И я выучу ее наизусть.