Текст книги "Долгая дорога в страну возрастных изменений"

Автор книги: Алиса Даншох

Почему бы нам не прислушаться к народной мудрости, проверенной временем? Например, наш народ пришел к выводу, что

 
Где пиры да чаи,
Там и немочи.
 

А каталонцы, до того как обеспокоились идеей о независимости и отделении от Испании, посоветовали:

 
Ешь хорошо и какай сильно,
Тогда смерть будет бессильна.
 

Старинная каталонская пословица

Приятного аппетита! Но будьте бдительны!

Глава V
Ты опять со мной, моя бессонница…

Однажды в далеком отрочестве я провела месяц в деревне у деда-бабушкиных друзей. Они снимали полдома с относительными удобствами, главным из которых была двадцатиминутная удаленность от железнодорожной станции. Мне предоставили спальное место на веранде, одновременно служившей столовой, гостиной и кухней. В те далекие времена моему растущему организму требовался минимальный ежедневный десятичасовой сон, однако при любой возможности он соглашался и на более длительный отдых. На какой именно, и решили узнать мои гостеприимные хозяева, договорившись меня не будить: получилось с одиннадцати вечера до двух часов пополудни следующего дня. Возможно, мой личный рекорд продолжительности сна превысил бы и пятнадцать часов, но желание оголодавших людей прорваться к обеденному столу мимо спавшей помешал чистоте эксперимента. Теперь, по прошествии многих лет, я не часто дотягиваю даже до половины былого достижения. Иногда долго не получается заснуть, а чаще я просыпаюсь под утро в четыре-пять, и сна ни в одном глазу.

На пути возрастных изменений бессонница – верная попутчица человека, но не только она скрашивает долгую дорогу в страну окончательной и бесповоротной зрелости. Она закадычная подружка проблемного пищеварения, и, объединив усилия, они доставляют массу неприятностей. Например, мою бабушку они изводили нещадно до ста лет. Она не сдавалась и изо всех сил им противостояла. Раз в три дня в двух больших эмалированных кружках заваривались две магические травки – валерьяна и сенна. Первая успокаивала, вторая слабила, и обе обладали специфическим запахом. Если бы в момент зельеварения в квартиру вошел посторонний, то он, скорее всего, тут же бы ее и покинул, решив, что попал в логово к Бабе-яге или в подпольный фармацевтический цех. Единственным, кому амбре могло прийтись по душе, был бы кто-нибудь из семейства кошачьих, но, к счастью, в нашем подъезде их держали за стальными дверьми.

Бабушку аромат отваров не смущал, и она прикладывалась к целебным напиткам по два раза на дню, считая, что польза важнее малоприятных вкусовых ощущений. Однако если сенна реально оказывала на ее организм нужный слабительный эффект, то возлюбленный котами корень валерьяны не справлялся с поставленной задачей полной релаксации. Бабушкин отход ко сну сопровождался обязательным ритуальным приемом снотворного. Она твердо верила, что без него ей ни за что не заснуть. Сколько я себя помню, в нашей семье всегда остро стоял вопрос, как добыть рецепт на лекарство для улучшения сна, приравненное Минздравом СССР к наркотическому препарату. Лучшим подарком бабушка считала упаковку димедрола или рецептик на тазепам. Страшно сказать, но моя замечательная бабушка, поборница честности и справедливости, ради снотворного пускалась во все тяжкие. Она подделывала даты на врачебном бланке, чтобы продлить его дееспособность. Презиравшая всю жизнь разговоры о здоровье и никогда на него не жаловавшаяся бабушка вдруг начинала тяжко вздыхать. Она говорила, что с ней что-то не так: и сил нет, и аппетита тоже, – в общем, пыталась вышибить слезу из окружающих с одной-единственной целью – чтобы ей вызвали врача на дом. Она его разжалобит и попросит выписать нужный рецепт. Однажды я узнала, что в целях получения волшебных таблеток бабушка использовала за моей спиной и моих друзей, имеющих отношение к медицине. С грустью приходилось признавать, что твой любимый близкий человек – самый настоящий наркоман. Все переговоры по сокращению ежевечерних доз приема лекарств заканчивались провалом и неизменной фразой: «Доживи до моих лет, тогда и решай, что тебе делать, а меня оставь в покое». И все продолжалось по заведенному ею порядку. Ложилась спать бабушка за полночь. Отход ко сну, по словам Михаила Жванецкого, соотносился с отъездом в другой город. Начиналось все с позднего ужина и прослушивания новостной программы. Ей всегда хотелось быть в курсе происходящих событий – как в мире, так и в семье. Затем, отхлебнув живой и мертвой водицы, то есть отваров сенны и валерьяны, она раскладывала grande patience. Подозреваю, что она чистосердечно помогала картам лечь правильно, чтобы пасьянс вышел и загаданное ею желание в случае успеха сбылось. Далее принимались таблетки, обеспечивавшие, с ее точки зрения, спокойный и длительный сон, после чего можно было приступать к гигиеническим процедурам. Надев батистовую сорочку и шерстяные носки, бабушка взбивала подушки, накидывала на плечи теплый платок и укладывалась в постель. Свет еще долго горел в ее комнате: она очень любила читать, лежа в кровати.

В те далекие времена я причисляла себя к совам и, как и бабушка, была большой поклонницей ночных литературных бдений. Иногда, засыпая, я слышала всхлипывания. Я знала, что в эти минуты бабушка оплакивала смерть сына. Слезы помогали ей справиться со скорбными мыслями о преждевременной утрате. Минуя утро, бабушка сразу попадала в день. Когда время приближалось к 13 часам, я начинала беспокоиться, все ли с ней в порядке. Приоткрыв дверь в ее комнату, я прислушивалась. Доносившееся мирное дыхание, с одной стороны, меня успокаивало, а с другой – вызывало бурное несогласие с ее образом жизни: нельзя же превращать день в ночь! В знак протеста я роняла поднос, или хлопала дверью, или решительно громким голосом декламировала: «Графиня, пора вставать, вас ждут великие свершения». Бабушка открывала глаза и жалобно сообщала: «Знаешь, я сегодня почти не спала». Разуверять ее в обратном не имело никакого смысла: бога сна, Морфея, она исключила из списка друзей, считая, что он ее обманывает и в своих объятиях не держит.

Далее бабушкин день напоминал давнишнюю миниатюру Аркадия Райкина про человека, глотающего немерено снотворного, чтобы заснуть, и пьющего немерено кофе, чтобы привести себя в рабочее состояние утром. Разница была лишь во времени начала нового дня. Преодолев нежелание покидать теплую постель, заставив себя позавтракать, умыться, прибрать свой внешний вид и личные апартаменты, бабушка полностью восстанавливалась к обеду. В это время она бывала бодра, с удовольствием съедала первое, второе и баночку мечниковской простокваши с кусочком сахара вприкуску. После трапезы шло интенсивное телефонное общение с внешним миром. Все номера абонентов она помнила наизусть, как и огромное количество стихов русских поэтов. Она любила поэзию и хорошо ее знала. Однажды прекрасная муза Каллиопа чуть было не лишила мою сестру жениха. На семейных смотринах претендента на руку и сердце младшей внучки бабушке вздумалось подвергнуть молодого человека экзамену на знание русского поэтического наследия. Получив «неуд», бедняга на две недели исчез из поля зрения, и все, кроме бабушки, страшно переживали, а она лишь пошутила: «Никуда он не делся, просто готовится к пересдаче». Как-то она мне сказала, что стихи всегда помогали ей отвлечься от повседневных неурядиц и неприятных мыслей. Во время войны они превратились для нее в молитвы, а теперь, в старости, баюкали по вечерам. Если вдруг слова все же забывались, то под рукой всегда был томик избранных произведений лучших поэтов России двадцатого века, изданный в Лондоне и подаренный бабушке английской кузиной.

Увы, мне не досталась бабушкина память, но перешла по наследству ее бессонница. Она прочно вошла в мою жизнь и частенько отнимает у ночи часа два необходимого мне отдыха. Теперь я уверена, что нарушения сна носят либо генетический характер, либо инфекционный, ибо в нашей семье ими страдали все: и дедушка, и папа, и мама, и даже мой отчим. На моих глазах они становились наркозависимыми и без снотворного жить не могли. Наблюдая за ними, я дала себе слово не идти по их стопам и твердо сказать наркотикам: нет! Для начала я перестала злиться на бессонницу и одновременно категорически отказалась идти у нее на поводу. Я не кормлю ее таблетками и не допускаю вмешательства ночного «дожора». Лишь изредка балую валерьянкой, валокордином или валидолом под язык.

Однажды я пожаловалась сестре на плохой сон (к ней он в гости заходит редко – пока что, по крайней мере). Она мне посочувствовала, а через некоторое время я получила в подарок книжечку, собственноручно ею сделанную. Это была великолепная подборка стихов, посвященных бессоннице. Список авторов и количество произведений впечатляли и наводили на мысль, что все ведущие отечественные стихотворцы страдали расстройствами сна. Но, как говорится, нет худа без добра, ибо клинический синдром инсомнии у творчески одаренных людей способствовал рождению поэтических шедевров. Сборник открывался стихотворением Пушкина. С медицинской точки зрения, оно писалось в пресомническом состоянии, связанном с длительным засыпанием в неблагоприятных гигиенических условиях, отягощенных психосоциальным стрессом. Поэт ничего подобного не знал, поэтому написал по-простому:

 
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня.
 

Как хорошо я понимаю Александра Сергеевича! Все кругом досматривают десятый сон Веры Павловны, а ты лежишь в темноте и вынужденно прислушиваешься к однообразному бездушному тиканью часов. А каково, если они старинные и зловеще отбивают каждые четверть часа уходящей жизни? Все происходящее вокруг, а особенно мысли, приобретает гнетущий характер и всячески мешает заснуть:

 
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
 

Уж ежели «жизни мышья беготня» тревожила «солнце русской поэзии», то обо мне и говорить не приходится. Она меня тревожила, тревожит и, очевидно, перестанет это делать только в случае достижения мною полной и окончательной деменции.

А что же лишало сна и так беспокоило поэта в 1830 году, в разгар творческого болдинского подъема? Может быть, мысли о женитьбе на молоденькой красавице Гончаровой? Нехватка материальных средств? Думы о Родине, о нерукотворном памятнике себе? Или объектами пушкинской тревоги были издание «Литературной газеты», ее финансирование, контент, неприятности с цензурой и лично с Бенкендорфом? Согласитесь, все вышеперечисленное выглядит посерьезней обычной «мышьей беготни». Мелкие хозяйственные хлопоты по продаже деревенских душ, неудачно приготовленный кухаркой обед или незначительный проигрыш за карточным столом соседского помещика более соответствуют мелочам текущей действительности. Почему-то не хочется думать, что именно они мешали гению спать.

Я незнакома со статистикой лабораторий сна, однако опрос родственников, друзей и знакомых, так же как и личный опыт, показывают, что в пресомническом состоянии долгого засыпания почти всех посещают дурацкие мысли, припоминаются неприятные эпизоды или ситуации. Начинаются копания в себе, в своих обидах, претензиях, неудовольствиях.

 
За мыслью мысль – какой-то бред,
За тенью тень – воспоминания,
Реальный звук, реальный свет
С трудом доходят до сознания.
 
 
И так раздумаешься вдруг,
И так всему придашь значение,
Что вместо радости – испуг,
А вместо отдыха – мучение…
 

Так писал Николай Рубцов в 1969 году.

Моя пресомния начинается со звуковой дорожки бессонницы, над созданием которой трудились выдающиеся мастера поэтического цеха. В ней прослеживаются разные музыкальные темы. С сугубо бытовой мелодии начинает Арсений Тарковский: «Мебель трескается по ночам. Где-то каплет из водопровода». Анна Ахматова разрабатывает городское звучание ночи: «Где-то кошки жалобно мяукают, звук шагов я издали ловлю…» А Марина Цветаева пишет вариации: «И где-то музыка в окне – чуть… И звон на башне…» Всю мощь морской стихии на неспящего обрушивает Осип Мандельштам: «… и море черное, витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью».

Особое место в теме бессонницы занимает деревенский саундтрек. Сергей Есенин предлагает вместе с засыпающей природой вслушаться «в журчанье мирного ручья», увидеть внутренним взором, как «темный лес, склоняясь, дремлет под звуки песни соловья». Может быть, вас убаюкают «ласковый шепот реки» и «веселый шелест тростника». А вместе с Николаем Рубцовым до вас доберется «редкий звук с ночного омута». А возможно, вы услышите, подобно Марине Цветаевой, как «где-то в ночи подковы взрывали траву» и «тяжко вздохнула корова в сонном хлеву».

Если бы я обладала поэтическим даром, то сочинила бы арию громкого храпа. Он перекрывает все другие звуки ночи: и настойчивый шум дождя, и скрип деревянной лестницы, и постукивание колес последней электрички, и внезапный грохот упавшей на крышу шишки, и тоскливые завывания ветра в каминной трубе. Храп изгоняет меня из супружеской постели в соседнюю комнату, где я пытаюсь заснуть. Именно в этот момент, не спросясь, ко мне приходят ночные гости. По словам Арсения Тарковского, это «бессловесные души людские», они «ждут в потемках… за дверями стоят, как беда… но скорее они – кредиторы и пришли навсегда, навсегда, и счета принесли». Если в дневной жизни я твердо придерживаюсь принципа обходиться без разборок и конфликтов, то ночью все по-другому. Я нарушаю правило, часто повторяемое бабушкой: «Никогда не опускайся до выяснения отношений. Это, как и обиды, удел прислуги». Мне, конечно, неприятно спускаться вниз по социальной лестнице на этаж обслуги в худшем смысле этого слова, но «так раздумаешься вдруг» во время вынужденного ночного бдения, что, забыв все наставления grand-mere девочке из хорошей детской, начинаешь пререкаться с нежданными гостями из собственных обид. «Надо было ответить вот так», – и далее следует обличающий монолог. Он подтверждает не только мою несравненную правоту, но и то, что задним умом я очень сильна. Острым и метким словом обидчик пронзен насквозь. Он повержен, и ему нечего возразить – так совершенна моя логика, так убедительны мои доводы. Да и при всем желании он не смог бы вступить со мной в пререкания по причине полной бессловесно-призрачной своей сущности.

По большей части как днем, так и в бессонные часы мною движет все та же жажда немедленного торжества справедливости. По ночам я выступаю ее адвокатом, оттачивая красноречие на разного рода обидчиках, давних и не очень, мнимых и реальных. Степень их вины или моего ими неудовольствия, как вы понимаете, весьма относительна и субъективна. Но что-то не дает мне покоя, снова и снова я пытаюсь разобраться в делах «давно минувших дней». Скажем, отчего люди, которых я считала друзьями, вдруг, а может быть, и не так уж вдруг, перестали со мной общаться? Что послужило причиной и в чем моя вина? Если бы история расставаний не повторялась трижды, будто написанная под копирку, я бы, наверное, и внимания не обратила. Прокомментировала бы случившееся цитатой из народного творчества: «Ну, я же не сто баксов, чтобы нравиться всем». Но все же цифра 3 меня насторожила, и я решила разобраться. Не могу утверждать, что, подобно Анне Андреевне Ахматовой, «всю ночь веду переговоры с неукротимой совестью своей». И сказать своей совести: «Твое несу я бремя тяжелое, ты знаешь, сколько лет», – я тоже не могу, потому что не несу ничего такого тяжелого. Однако я согласилась с поэтом, что для совести «не существует время, и для нее пространства в мире нет», что позволило мне обратиться к ней с просьбой прислать в помощь ее сестру Справедливость. Она все же не столь пафосна, и мне кажется, что она более снисходительна к простым смертным.

Само собой разумеется, что работа над ошибками проходила в ночные часы без сна. В первую же встречу мы разработали план действий. Решили начать с воспоминаний в мельчайших подробностях. Понадобилось время, потому что во всех трех случаях общение длилось годами. Воспоминания оказались очень симпатичными, наполненными событиями, праздниками, веселыми застольями, интересными мероприятиями. В совместном приятном времяпрепровождении причин разлада не нашлось, их надо было искать в чем-то другом или в ком-то другом. Я занялась составлением портретов действующих лиц – трех дам, ставших инициаторами разрыва дипломатических отношений. Несмотря на разный возраст, разные внешние данные, разный образ жизни и разное полученное образование, было в них что-то общее, превращавшее их в грустных тройняшек. Всех трех терзали многочисленные комплексы и разъедала неудовлетворенность всем и всеми. Они не были в ладу ни с миром, ни с собой, а потому не получалось у них стать счастливыми. Зато им очень хотелось быть до ужаса хорошими в глазах других, они жаждали понимания и признания заслуг. Не хватало им лишь настоящей доброты, толерантности и чувства юмора. На каком-то этапе я начинала бедных тетенек страшно раздражать своим легким отношением к серьезным проблемам. Я подшучивала над собой и над ними, приходила в восторг от себя, а не от них. Я придерживалась прекрасного принципа enjoy yourself, вместо того чтобы нянчиться с их больным эго. Меня следовало наказать, объявив пожизненный бойкот.

Я приняла их решение по-ахматовски: «А те, с кем нам разлуку бог послал, прекрасно обошлись без нас – и даже все к лучшему…» Если бы они знали, какое облегчение я испытывала от прекращения отношений с ними, то назло бы продолжали со мной водиться. Они не догадывались, что вместе с ними уходили напряженность и боязнь, что меня не так поймут, а мои шутки нанесут незатягивающиеся раны. Невдомек им было, что конец взаимоотношений избавлял меня от ответственности за их «трепетные души», уязвленные всем подряд. Они бы возмутились, узнав, что я их давно записала в разряд энергетических вампиров. Исчезнув из моей жизни, они перестали посягать на мои запасы положительной энергии, за что им отдельное grand merci. Всем трем я благодарна за то, что помогли понять простые, но очень важные вещи, например: не следует в зрелом возрасте начинать «дружить взасос». Пора наконец научиться переживать разочарование и ни в коем случае не обижаться. Не стоит ждать благодарности за добрые дела, лучше про них немедленно забыть, но при этом помнить, что мельчайшими благими намерениями вымощена дорога в огромную страну неприятностей.

Иногда в мучительно медленные минуты засыпания меня навещают воспоминания былых «побед» на поприще сведения счетов с обидчиком. Недавно, например, около двух утра вдруг в мысли прорвался чиновник из французского консульства, куда лет двадцать пять тому назад я пришла получать визу. Посещение иностранного учреждения ознаменовалось отвратительной сценой. Мелкий, низкорослый, смугло-кучерявый субъект от дипломатии издевался над моими соотечественниками. Испуганная пожилая пара, явно приехавшая в Москву издалека, пыталась заполнить многостраничные анкеты для получения разрешения на въезд во Францию. Их дочь вышла замуж за французского коммуниста и прислала родителям приглашение. С презрительной миной на лице третьеразрядный чиновник визового отдела швырнул бумаги в лицо тем, кто годился ему в дедушки и бабушки, и стал что-то выговаривать визжащим тенорком. Женщина плакала, а ее муж непонимающе и жалобно моргал глазами. Стоя в очереди к окошку выдачи готовых паспортов и наблюдая за происходящим в зале, я почувствовала, как меня накрыло волной негодования, а возмущение комком застряло в горле. Справедливость требовала немедленного вмешательства, однако инстинкт самосохранения шептал в ухо приказным тоном: «Сначала забери паспорт с визой», – что я и сделала. Спрятав главный документ homo sovieticus в сумочку и плотно прижав ее на всякий случай к груди, я двинулась к иностранному хаму. Подойдя вплотную, я включила свой самый низкий тембр голоса с истинно парижским выговором, за который всегда получала комплименты как от преподавателей фонетики, так и от носителей языка.

– Месье, – начала я обманчиво спокойно и вкрадчиво, – вы француз?

Он опешил от неожиданности и на всякий случай обиделся на несоблюдение политкорректности, тогда еще не возведенной в ранг священной коровы.

– Конечно, мадам.

Я продолжала:

– Тогда вы, наверное, знаете, на чем основывается конституция вашей Пятой республики?

Мне показалось, что он не понял вопроса: то ли не знал, что такое конституция, то ли впервые слышал, что у республики имеется порядковый номер.

– Что вы имеете в виду?

Я потрудилась пояснить:

– Видите ли, молодой человек, в конце восемнадцатого века французский народ восстал, а Робеспьер – думаю, вы слышали в школе о нем, – тремя волшебными словами направил массы в нужное революционное русло. Вы не напомните, в каком порядке они шли?

И я строго посмотрела на нерадивого служащего. Публика в зале оторвалась от анкет и замерла в напряжении. Экзаменуемый громко пискнул:

– Свобода, равенство и братство.

Я похвалила:

– Правильно. А здание вашего генконсульства относится к территории какой страны?

Окончательно сбитый с толку, юнец выдавил:

– Франции.

– Следовательно, здесь, – я обвела помещение взглядом, сопроводив его жестом правой руки, – действуют ее законы, не так ли?

Самоуверенность вернулась к чинуше:

– Естественно.

Я уточнила:

– Для всех или только для граждан, с рождения поющих «Марсельезу»?

Противник самодовольно и покровительственно ухмыльнулся:

– Для всех.

Ловушка захлопнулась, дипломатический малец попался. Слово «странно» я процедила сквозь зубы, а затем добавила:

– Что-то тут у вас не чувствуется ни свободы, ни равенства, не говоря уже о братстве. Я только что наблюдала за вами, вы издевались над пожилыми людьми. Мне показалось, что я в застенках гестапо. Вам бы работать в концлагере, а не в генконсульстве.

У клерка отвисла челюсть и выкатились глаза.

– Кстати, – не унималась я, – как ваша фамилия? Я хочу написать на вас жалобу в МИД Франции за недостойное поведение по отношению к гражданам великой державы. Моя двоюродная бабушка была личным переводчиком де Голля (почти правда, хотя не совсем бабушка, не совсем моя, но выдающемуся президенту она переводила), у нее остались связи. Я не расслышала фамилию, повторите.

Даже на экзамене по военному переводу, допрашивая гипотетического пленного французского офицера, я не была столь убедительна. Вырвав из уст консульского отморозка неудобоваримую фамилию, я с гордо поднятой головой удалилась. Не знаю, что было дальше, не уверена, что мои угрозы подействовали, но удовлетворение я получила колоссальное. Очень надеюсь, что старики сумели навестить дочь, а клерка в конце концов перевели с повышением, о чем он и явился мне доложить в моем персомническом состоянии.

Но не только этот синдром бессонницы меня посещает. Я также хорошо знакома с интрасомническими явлениями и готова поделиться опытом общения с ними. Они часто трубят мне подъем среди ночи, и тогда как минимум два часа бодрствования мне обеспечены. Заново я засыпаю с трудом. Как правило, интрасомния приходит ко мне ближе к четырем часам утра, а ее визиту предшествуют неприятные сны. Слегка варьируясь, меня навещают одни и те же тематические кошмары. Ужастик номер один – экзамен по математике. Я стою перед аудиторией, где меня ждет мучительное испытание и нет ни единого шанса его пройти. Паника и страх приковывают меня к полу, полностью парализуют тело и ум. В мозгу вспыхивает красная тревожная лампочка: «Что делать?!!» И вдруг приходит спасение, громкий голос объявляет: «Какой такой экзамен, тетя? Вспомни, сколько тебе лет, ты уже на пенсии». При этих словах я немедленно просыпаюсь. Я испытываю облегчение, за которое придется платить нескончаемыми минутами бодрствования. Подобно Давиду Самойлову, я говорю: «Теперь рассветный час встречаю, бессонницею обнесен. Она стоит вокруг, стоглаза», и хихикает: «Что, здорово я тебя напугала? Подожди, то ли еще будет…» Свои угрозы она всегда реализует.

Кроме испытания экзаменами, мне часто дают посмотреть сериал с лестницами, ведущими в никуда, или показывают горы без спуска вниз либо тупиковые дороги без возврата назад. В этих безрезультатных поисках выхода подсознание отводит мне главную роль, заставляя переживать и мучиться по-всамделишному. Спасает меня моя стоглазая подружка Бессонница. Она толкает меня в бок со словами: «Проснись и благодари, что жива, а то могла застрять где-то там…» И я испытываю искреннюю благодарность, как и в случае с демонстрацией военных кошмаров. Два-три раза в году я переживаю войну, со взрывами бомб, с грохотом артобстрелов, со страхом попасть в плен. Не видя противника, я не сомневаюсь, что на нас напала Германия. Вот-вот на пустынных улицах с развороченными домами появится неприятель, и надо спасаться от фашистов. Сомнений в том, что это именно они, нет никаких, настолько силен исторический стереотип детства. Дворовая игра в войнушку с делением на наших и не наших, которые, конечно же, были фрицами, так и живет в подсознании уже не одно десятилетие. Я спасаюсь бегством и радуюсь пробуждению. При этом сердце бьется от страха так сильно, а кровь так яростно стучит в висках, как если бы все увиденное происходило в реальности. Избежав смертельной опасности, я постепенно успокаиваюсь. Зная, что в последующие два часа мне не заснуть, начинаю думать, чем бы себя занять более приятным, нежели поиски бомбоубежища. Как правило, я зажигаю лампу, устраиваюсь поудобней в кровати, подложив подушки под поясницу и колени, и приступаю к чтению. На тумбочке меня всегда поджидают несколько заранее отобранных книг. По большей части это сказки: Алиса Льюиса Кэрролла прекрасно себя чувствует в компании «Кентервильского привидения» Оскара Уайльда, «Кота в сапогах», «Синей Бороды» Шарля Перро и милых дракончиков Эдит Несбит. В списке избранного присутствуют и русские авторы. На бессонницу оказывают благотворное влияние Пушкин, Гоголь и Ершов. Хочу заметить, что волшебный литературный вымысел очень хорош при интрасомнии. Он как самый надежный друг готов и ночью прийти на помощь. У него к тому же имеется неоспоримое преимущество перед живыми людьми: к его сказочному воздействию можно прибегать бесконечно, тогда как испытывать на прочность даже самого-самого близкого друга надобно с большой осторожностью.

Однажды в далекой домобильно-интернетной эпохе произошли два ночных происшествия с интервалом в несколько дней. Одно – со мной, другое – с моей кузиной. Начинались они одинаково: и мой, и ее сон был прерван настойчивыми звонками и ударами во входную дверь квартиры. В моем случае ситуация разъяснилась быстро: пьяный сосед перепутал этажи и рвался ко мне, как к себе домой. С кузиной дело обстояло иначе. Она хоть дама и не из пугливых, однако в три часа утра внезапное насильственное шумовое пробуждение восприняла со страхом. Она решила не реагировать, постель не покидать и панике не поддаваться. В последующие пять минут звуковой штурм нарастал, и надежда, что разбуженные нападением на дверь соседи вызовут милицию, таяла. Становилось ясно, что прятанье головы в подушки его не остановит. С трудом вырвав себя из кровати, как была в ночной рубашке, кузина на цыпочках прокралась на кухню, где вооружилась тяжелым пестиком (с его помощью моя тетка превращала рафинад в сахарную пудру для пирога). Держа обеими руками пестик над головой, кузина какое-то время стояла у двери, вжавшись в стену. Она ждала, когда наконец непрошеный ночной гость выломает дверь. Тогда вместо «добро пожаловать» его встретит удар по голове оружием из арсенала Бабы-яги.

Как потом рассказывала кузина, ожидание спровоцировало поток мыслей: «Ну почему сразу не набрала 02? А соседи почему не реагируют? Интересно, что заставило какого-то сумасшедшего из семидесяти двух квартир подъезда выбрать именно мою?» Когда все закончится, она прямо завтра вызовет мастера и поставит стальную дверь. Обобьет ее дерматином на вате с двух сторон и отключит звонок, а еще лучше – заведет собаку. Впрочем, сначала она узнает, во сколько ей обойдутся такие меры предосторожности. Когда босые ноги кузины окончательно замерзли, а руки с пестиком жутко затекли, она, превозмогая желание вернуться в спальню, бесстрашно и очень громко крикнула:

– Кто там?

Незамедлительно откликнулся хриплый мужской голос:

– Откройте, я умираю!

«Только этого мне еще не хватало!» – подумала кузина и вежливо попросила незнакомца выбрать другое место для ухода из жизни. Свою просьбу она мотивировала тем, что ей рано вставать, ибо завтра у нее в НИИ присутственный день. Мужчина ее слова игнорировал и продолжал настаивать на своем: мол, впусти и спаси. В какой-то момент кузине показалось, что хриплый тембр голоса умирающего ей, пожалуй, знаком. Она проверила предположение, приоткрыв дверь на длину цепочки. Каково же было ее удивление, когда в привалившемся к дверному косяку человеке она узнала начальника своего бывшего мужа. Выглядел он и впрямь неважнецки: лицом бледен, глаза закрыты, и ноги явно держат его с трудом. Кузина распахнула дверь, и к ее ногам пало крупное тело, наполнив прихожку тяжелым духом табачно-алкогольного перегара. Заплетающимся языком лежащий на полу поведал, что принял упаковку снотворного, запив бутылкой водки. На вопрос «зачем?» ответил, что устал жить, что у него, как и у Янковского в фильме «Полеты во сне и наяву», кризис. Он наконец-то, в сорок лет, встретил истинную любовь – молоденькую трепетную манекенщицу. Теперь, как честный человек, он должен развестись с женой: не может же он обманывать ожидания новой пассии! В то же время у него куча долгов и неприятности по службе. Открыв неожиданно глаза, он вполне человеческим голосом попросил денег взаймы. Кузина тяжело вздохнула: ей бы кто подкинул наличности. В свою очередь, она полюбопытствовала, отчего выбор в оказании помощи пал на нее.

– Так ты же человек хороший, на тебя положиться можно, и ты меня спасешь. Налей рюмочку и вызови неотложку.

Оказанное доверие, как и комплименты, кузину озадачили. Неужели он двадцать минут трезвонил и колотил в дверь только из-за стопки водки? Может, ему действительно плохо и он сейчас отсюда, из ее узкого коридорчика, возьмет, да и отправится к праотцам? Нет-нет, ей это совершенно ни к чему. Покойник затруднит выход из квартиры, а оттащить его в другое место в одиночку не получится – мужчина он крупный… был… Или пока еще есть? Храп подтвердил последнее предположение. Кузина бросилась к телефонному аппарату, сняла трубку и призадумалась: 02 или 03? Потом она уверяла, что палец сам выбрал вызов «Скорой помощи», которая приехала на удивление быстро. Для начала врач решил узнать, кому он оказывает помощь, и на вопросы об имени, фамилии и возрасте получил вразумительные ответы. Несостоявшийся самоубийца также помнил, какие таблетки, сколько и когда он заглотил. Зато все остальные ответы были уклончивы, неточны и невнятны. Во время разговора с посланником Эскулапа он попытался отключиться, и ему это удалось. В конце концов, санитар и водитель «Скорой» с огромным трудом выковыряли ночного гостя из узкого прохода и погрузили на носилки, чтобы отвезти в больницу на промывание желудка. Покидая квартиру спасительницы, жертва кризиса мужского среднего возраста достал из кармана мятую бумажку, протянул кузине и прошептал: «Это завещание, если я умру…»