Текст книги "Долгая дорога в страну возрастных изменений"

Автор книги: Алиса Даншох

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Почти все любят вспоминать о своих встречах с людьми известными, знаменитыми. Я не исключение, поэтому с огромным удовлетворением воскрешаю в памяти детали знакомства с поэтом Иосифом Бродским в псковской глуши. Был чудесный теплый спокойный августовский день. Очередная прогулка по лесу была прервана на неторопливый отдых под раскидистым высоким деревом. Термос с кофе прошелся по рукам, наполнив персональные кружки бодрящим афродизиаком. Однако даже мощный запах арабики не смог заглушить пьянящие ароматы прогретого солнцем леса. На какое-то время все блаженно притихли. Я не удержалась и позволила себе процитировать одно из немногих стихотворений, которое с детства помнила наизусть благодаря дедушке. Мне показалось, что оно соответствовало моменту:

 
Лениво дышит полдень мглистый;
Лениво катится река;
И в тверди пламенной и чистой
Лениво тают облака.
И всю природу, как туман,
Дремота жаркая объемлет…
 

Совершенно неожиданно дух служителя муз века девятнадцатого – Федора Тютчева – вызвал в лес своего собрата – нашего современника Иосифа Бродского. До этого дня я не была знакома с творчеством опального поэта. Знала лишь, что два месяца назад его заставили покинуть СССР. Со стороны государственной власти подобный шаг выглядел много гуманнее, чем смерть Мандельштама в концлагере или сибирская каторга Чернышевского. Однако по сути высылка из страны являлась публичной гражданской казнью. Диссидентов клеймили общественным позором и лишали гражданства. Сознательно или по странному неведению власти одновременно с хорошо организованным народным и государственным наказанием награждали изгнанника венцом узника совести. В глазах части общества репрессированный становился личностью героической, окруженной ореолом мученичества. Именно таким – без вины виноватым, мятежным и безмерно талантливым – предстал предо мной поэт и изгнанник Иосиф Бродский. Мы сидели в ароматном уюте лесного пленэра и слушали, как Миша Петров наизусть читал стихи навсегда уехавшего друга.

Так уж получилось, что все ленинградские усохинцы хорошо знали и дружили с тем, на чей дар обратила внимание Ахматова. Перефразируя Пушкина, можно сказать, что она его, «в гроб сходя», благословила. Доживи Анна Андреевна до ссылки «Рыжего» на Запад, возможно, она бы назвала его, как когда-то Блока, еще одним «трагическим тенором эпохи». Усохинец Яков Гордин познакомился с Бродским в 1957 году. В октябре 1964-го он вместе с другим обитателем летних Усох – Игорем Ефимовым приезжал навестить ссыльного поэта в деревню Норинская. Мой приемный отец Миша Петров впервые встретился с Иосифом в 1961 году. Яков Аркадьевич провожал Бродского, можно сказать, до последней минуты. Позднее он об этом напишет: «Это была довольно тяжелая процедура. С одной стороны, он действительно хотел быть свободным человеком и хотел уезжать, приезжать, а не сидеть пришитым к месту под постоянным надзором. С другой стороны – он совершенно не хотел уезжать навсегда, и для него сама эта мысль была чрезвычайно мучительной. Мы провели в аэропорту довольно много времени. Его отдельно досматривали… Он был нервен, возбужден… сказал: «Все, надо уходить, это прощание – оно невозможно, невыносимо». Мы обнялись, я ему сказал: «До свидания», на что таможенница – добродушно и спокойно – заметила: «В таких случаях говорят «прощай». Мне радостно сегодня думать, что она ошибалась.

Перед отъездом Иосифа друзья решили собрать рукописи его стихов, сохранившиеся у него, и те, которые он беззаботно раздавал друзьям и знакомым, чтобы создать некое собрание его сочинений – основу будущих изданий. Миша Петров в этой акции принимал самое деятельное участие. Позднее он написал: «…Надо было торопиться, чтобы Иосиф успел их авторизовать… Это дело увенчалось успехом. Были напечатаны на машинке четыре тома стихов Бродского с датировкой и комментариями и затем нелегально переданы за границу автору… Немного ранее, когда перепечатка закончилась… в знак благодарности мне был вручен экземпляр машинописи четырех томов с вклеенной туда серией фотопортретов Иосифа разных лет. Теперь эти тома в обтянутых ситцем переплетах стоят у меня на книжной полке. Я горжусь тем, что являюсь обладателем такого сокровища – уникального литературного памятника нашей советской эпохи».

В тот день в лесу звучали произведения, которые вошли в это первое самиздатовское собрание сочинений будущего Нобелевского лауреата. Миша очень здорово читал стихи – спокойно, сдержанно. Искренне и без надрыва, он, казалось, делился собственными чувствами и мыслями, закодированными автором в ритмические созвучия слов и фраз. Мишина жена Мийя плакала, и у меня закралось подозрение: а вдруг она тайно влюблена в Бродского? Моей старшей подруге всегда нравились рыжие. Вот и у Миши борода отливает медью, а уж Бродский всеми был признан «рыжим». Конечно, я могла и ошибаться. Может быть, Мика вспоминала последнее свидание с поэтом, когда они с Мишей возили Иосифа прощаться с городом на Крестовский остров, а потом в Сестрорецк и Комарово. На меня все произвело впечатление: и стихи, и голос Миши, и слезы Мики, и ароматы леса, и атмосфера грустного расставания с другом, окрашенная словом «навсегда». Так и живет во мне это усохинское воспоминание о знакомстве с Иосифом Бродским.

Другое не менее яркое событие в жизни на Псковщине – поездка в Пушкинские Горы. Грешно было бы не воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами. До заповедника всего 90 км, и есть возможность преодолеть это расстояние на собственном транспортном средстве в любое удобное время. Однако самое главное – мы проживали в деревне бок о бок с человеком, который не только прекрасно знал места, где жил Пушкин, не только до мельчайших подробностей изучил все связанное с жизнью и творчеством Александра Сергеевича, но и был готов поделиться с нами всеми сведениями.

Должна сказать, что, попав в Усохи, я постоянно ощущала, как мне повезло. Я вставала утром, предвкушая, какой чудесный день меня ожидает. Все составляющие повседневности казались восхитительными: трапезы, прогулки, субботние бани на реке Великой… Очень мне нравились послеобеденные посиделки на бревнах за домом, когда сквозь помехи к нам прорывались чужие голоса не нашей «Свободы». Мы слушали их, пили кофе, нежились на солнышке, Миша покуривал сигары, а мы с Микой – болгарские сигареты, и чувствовали себя при этом замечательно. В хорошую погоду утреннее личное время я проводила в береговых кустах реки Алоли – то с братьями Карамазовыми, то с Куртом Воннегутом. Днем с энтузиазмом помогала по хозяйству Мике, а она обучала меня, как не создавать лишних проблем себе и другим. Пребывая непрестанно в состоянии радостного ожидания, я восприняла экспедицию в Пушкинские Горы под руководством Яши Гордина как еще один подарок.

Семейство Гординых мне очень нравилось – и Яков Аркадьевич, и Наталья Леонидовна, и их маленький сын Леша. Старших Гординых я звала Яша и Тата, и мне казалось, что они удивительно подходили друг другу. В семье царили любовь, взаимопонимание и гармония. Положительных эмоций было так много, что они распространялись и на окружающих. Их сын Леша был очаровательным маленьким мальчиком, удивительно воспитанным для столь малого возраста. Он церемонно здоровался с малознакомыми и с вежливым снисхождением принимал их попытки общения с ним. За столом он восседал на подушке с повязанной вокруг шеи накрахмаленной белой салфеткой и ловко пользовался обеденными приборами. Меня особенно восхищала белоснежная защита от продуктовых пятен на груди ребенка, она ясно давала понять: джентльмен, где бы он ни находился, всегда остается джентльменом.

В родовое гнездо Пушкиных, село Михайловское, Яков Аркадьевич попал в десятилетнем возрасте, сразу после окончания войны. Его отец был пушкинистом и первую книжку о заповеднике написал в 1939 году, а в 1945-м он в должности заместителя директора по научной части приехал его восстанавливать. Через много лет Яков Аркадьевич вспоминал: «Мы жили прямо на усадьбе. Мама развела огород… неподалеку от пруда с Горбатым мостиком». Мое сердце начало завистливо биться при мысли, что юный Яша Гордин грыз морковку, выращенную в земле, по которой ступала нога великого Пушкина. Справившись с недостойным чувством, я предалась более благородным ощущениям. Я с восторгом стала смотреть на человека, который застал священные для каждого культурного жителя нашей страны места почти в первозданном состоянии: «Необычайно пышная была тогда кругом природа, огромное количество разной живности – звери, птицы самых редких пород, которых теперь там уже не найдешь…» Еще бы! Бессменный Семен Степанович Гейченко со всем советским административным пылом все причесал, пригладил, пристроил в угоду строгим чиновничьим требованиям. Исчез замечательный природный кордон вокруг Михайловского. Проложили шоссе, асфальтированные дороги. И в результате получилось, что «… то Михайловское – первых послевоенных лет, несмотря на все разрушения, гораздо больше говорило о Пушкине, чем позднейшее, восстановленное, с приведенным в полный порядок огромным запущенным садом».

Наша экскурсия длилась долго. Мы приложились ко всем святыням – Михайловскому, Тригорскому, Петровскому, Святогорскому монастырю, постояли у могилы Александра Сергеевича. Я жалею лишь об одном: ну почему я тогда не вела дневник и не записала рассказ Якова Аркадьевича? А то могла бы сегодня делиться воспоминаниями о свидании с поэтом номер один всех российских времен. Вместо этого я запомнила купленные в тот день яблоки у местной жительницы, явно косившей под Арину Родионовну. Она уверяла, что именно этот сорт «розовый шампань» любил кушать Александр Сергеевич. Попробовав наливное ароматное яблоко, брызжущее розовым соком, я была склонна поверить бабулькиной легенде. Очень может быть, что плод с дерева «розовый шампань» послужил Пушкину моделью для колдовского аксессуара в сказке «О мертвой царевне и о семи богатырях». В отличие от несчастной девицы, мы без всяких последствий с наслаждением съели несколько яблочных килограммов. Они были так хороши, что я до сих пор не могу забыть их вкус.

Через три года после моего посещения Пушкинских Гор сюда приехал писатель Сергей Довлатов. Воспоминаниями об этом периоде своей жизни он поделится в повести «Заповедник», написанной в эмиграции и опубликованной в 1983 году. О замысле произведения Довлатов рассказывал в письме к другу, писателю и издателю Игорю Ефимову: «…Я хотел изобразить находящегося в Пушкинском заповеднике литературного человека, проблемы которого лежат в тех же аспектах, что и у Пушкина: деньги, жена, творчество и государство».

О существовании писателя Довлатова я узнала лишь в годы бурной перестройки в конце 80-х, слушая радио «Свобода». Его передачи мгновенно меня пленили. Не всегда отчетливый эфир только увеличивал обаяние голоса и подчеркивал неотразимое чувство юмора. Преждевременный уход Довлатова из жизни я восприняла как потерю близкого и дорогого человека. Вскоре после смерти писатель удостоился издания на родине собрания сочинений, а вместе с ним восторженного признания читающей российской публики. Приобретя четырехтомник, я немедленно пополнила ряды довлатовских поклонниц. Пробегая текст глазами, я слышала голос автора, подаренный мне когда-то нью-йоркской «Свободой». Можно сказать, что наложение голоса на печатное слово сделало меня обладательницей аудиокниги задолго до появления его произведений на литературном рынке.

В последние годы опять появился интерес к Довлатову. Сочинения его переиздали и озвучили, два очень разных режиссера сняли два очень разных фильма про писателя. А Сергей Женовач поставил спектакль «Заповедник», в котором соавтором Довлатова выступает почетный гражданин села Михайловского Александр Сергеевич Пушкин. С момента премьеры я трижды посетила «Заповедник» в Студии театрального искусства, проверяя глубину чувств своих к режиссеру, к поэту и к писателю. Проверка выдержала испытание. Сергей Васильевич, как всегда, к тексту отнесся бережно, с уважением. Со свойственными ему тактом, вкусом и юмором режиссер превратил слова и мысли в захватывающее действие – и трогательное, и насмешливое, – не нарушая авторского замысла. Задумывая повесть, Довлатов писал издателю Игорю Ефимову: «…Сюжета нет, идеи нет, язык обыкновенный. Что же, по-моему, все-таки есть? Есть, мне кажется, голоса, картины и лица, что-то вроде панорамы деревенской жизни, есть, наконец, какая-то любовная история… И дело отнюдь не в способностях героя… а в самом заповеднике, который трактуется наподобие мавзолея… Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви».

В спектакле два главных героя: великий поэт Пушкин в окружении, на удивление ревнивых, служителей своего культа и непризнанный, неустроенный, сильно пьющий молодой автор, сосуществующий с местными жителями. У Довлатова все персонажи относительно молоды. Молоды и актеры, занятые в спектакле. Все, кроме главного действующего лица. И это единственное отступление режиссера от первоисточника. Присутствие состарившегося героя меняет тональность происходящего на сцене. События далекого прошлого и переживаются иначе, и по-другому видятся с высоты накопленного годами опыта. Трагические ноты звучат сильнее, потому что будущее уже известно, и накатывает ностальгия по «прекрасной советской эпохе». Трижды вместе с постаревшим главным героем в исполнении Сергея Качанова я вновь проживала истории отъезда из СССР знакомых. Для некоторых из них, людей творческих профессий, «добровольная измена Родине» заканчивалась печально. Для других она служила путевкой во времена отсроченных признаний заслуг. Однако и в том и в другом случае заповедник становился метафорой места заветного, особенно дорогого душе и сердцу, о котором хочется вспоминать или которое невозможно забыть.

Я родину навсегда не покидала, а если и изменяла ей, то временно и ненадолго. Тем не менее на территории моих воспоминаний находятся два тщательно охраняемых заповедника – Коктебель и Усохи. Про первый я неоднократно писала, а про второй начала рассказ в данной главе. Желанием поделиться счастливыми моментами деревенской жизни, вспоминая события и тех, кто был рядом, я, безусловно, обязана повести Довлатова и спектаклю Женовача. Физически в заветные места я не возвращалась, а те, кто был рядом – Миша Петров и Яша Гордин, – навсегда связали себя с Усохинским заповедником, купив там недвижимость. Игорь Ефимов в 1978 году с семьей эмигрировал в США. Он много работает, пишет, основал собственное издательство «Эрмитаж», в котором и был впервые опубликован «Заповедник» Довлатова.

С Михаилом Петровичем, Яковом Аркадьевичем и Натальей Леонидовной я перезваниваюсь и вижусь, когда бываю в Санкт-Петербурге. Они спрашивают, не хочу ли я навестить Усохи. Я не знаю, как искренне ответить на этот вопрос: и хочется, и колется. С одной стороны, боюсь разочарований, а с другой – вдруг возникнет непреодолимое желание туда сбежать? Я пока не готова к столь кардинальному выбору дороги в страну возрастных изменений.

Глава VII
Легко ли быть долгожителем

Однажды на скромный восьмидесятилетний юбилей моей бабушки ее «юные друзья» под шестьдесят подарили симпатичный крымский пейзаж. Его сопровождало двустишие:

 
Скажу вам, Вера, не тая,
Прекрасней вы Сюрю-Кая.
 

«Юные друзья», как и бабушка, были истинными коктебельянцами и каждый год ездили на поклон волошинским местам. Подарок долгие годы жил за стеклом книжной полки, напоминая владелице о счастливых прогулках по Карадагу. Последняя состоялась, когда бабушке исполнилось 86, и по всем критериям ВОЗ она вошла в категорию очень пожилых людей. Результат ее марафонского пробега по жизни был отмечен поздравительной телеграммой тогдашнего мэра Лужкова: «В связи с вашим столетним юбилеем примите наши сердечные поздравления… и т. д.». Выслушав официальные слова, бабушка заметила: «Лучше бы бутылку вина прислал».

Те, кто, как моя бабушка, перешагнули рубеж 90 и двигаются к отметке 100, сохраняя память, разум и заинтересованность в происходящем, вызывали и вызывают у меня самое искреннее восхищение. Они представляются мне горными вершинами человеческого духа, носящими славные имена окружающих нас людей.

Изучая карту моей жизни, я поняла, что долгие счастливые годы провела под сенью не скромной Сюрю-Кая, а рядом с близнецом гималайского Эвереста, который в домашнем кругу назывался «Бабушка Вера». С одной стороны, я горжусь родственными связями с самой высокой горной вершиной, а с другой стороны, меня пугает высота, которую в силу многих причин мне не одолеть. Тем не менее я постоянно ищу в себе что-нибудь симпатичное, нечто положительное, что генетически перепало мне от бабушки и что могло бы помочь карабкаться вверх. Думаю, многим из нас выпадал шанс сделать привал у подножия горы, вершина которой озарена светом яркой индивидуальности. Мне подобный шанс предоставлялся неоднократно, он позволял заглянуть в будущее и найти в нем подтверждение того, что преклонный возраст, как и черт, не так страшны, как их малюют. В выборе героев этой главы я руководствовалась двумя соображениями: личное с ними знакомство и бесконечное восхищение теми, кто достойно прошел долгий путь в страну возрастных изменений.

Итак, разрешите представить: Игорь Александрович Моисеев и Брита-Лиза Оранен, в девичестве Хегглунд, из Финляндии. Если про выдающегося хореографа двадцатого века Игоря Моисеева слышали миллионы людей как в нашей стране, так и за рубежом, то мою вторую героиню знают немногие. Однако если бы существовал орден за служение семье, то она, вне всякого сомнения, должна была получать его чаще, чем Леонид Ильич Брежнев орден Ленина за заслуги перед Советским Отечеством.

Часть первая

Однажды проблемы здоровья привели меня в санаторий «Барвиха», где я познакомилась с Игорем Александровичем Моисеевым, заслуженным долгожителем из мира хореографии. На момент нашей встречи ему исполнилось 96 лет. Он из года в год приезжал в санаторий, где наш первый президент когда-то работал с документами и где многие выдающиеся деятели былых времен успешно поддерживали слабеющие силы. Игорь Александрович дважды в день совершал моцион, обходя быстрым, даже для человека среднего возраста, шагом владения управления Минздрава.

В те августовские дни весь санаторий обсуждал любовную драму, разыгравшуюся на барвихинском озере. Дело в том, что огромный гусак по имени Боря влюбился в прекрасную белую лебедиху, бросив на произвол судьбы выводок малых деток с их матерью. Он повсюду сопровождал новую возлюбленную, пугая громогласным гоготаньем других пернатых и устрашая соперника. Законный спутник длинношеей красавицы сдаваться не собирался и неотступно следовал за наглецом Борей и легкомысленной кокеткой. Стоя на берегу водоема, я с интересом следила за развитием лебедино-гусиных отношений. Оказалось, что и Игорь Александрович наблюдает за перипетиями орнитологического адюльтера. Начав свою карьеру в Большом театре, великий хореограф XX века, вне всяких сомнений, прекрасно разбирался в непростых взаимоотношениях обитателей «Лебединого озера». Из репертуара театра практически никогда не исчезала трагическая легенда про злого волшебника, положительного принца и его двух антиподных подружек в образах белого и черного лебедей.

Я подошла к Игорю Александровичу и осмелилась с ним заговорить. Глядя на проплывающую мимо необыкновенную троицу, я заметила, что, с моей точки зрения, «Лебединое озеро» в переносном смысле – это модель извечного конфликта интересов в любом творческом коллективе. Какой-нибудь злой гений типа гусака Бори руководит и повелевает безмолвным белым большинством, а ему противостоит благородный Зигфрид с прогрессивными идеями. Игорь Александрович саркастически заметил, что на одного Зигфрида приходится несколько злых гениев и, увы, в финале верх берут черные силы. Я возразила:

– Не всегда. Вот ведь балетмейстер Григорович нашел в себе силы переписать либретто. Он утопил злодея, а Зигфриду предоставил возможность дожить до заслуженной персональной пенсии.

Игорь Александрович улыбнулся, а я нахально продолжала:

– Вы, Игорь Александрович, самый настоящий Зигфрид, одолевший всех неприятелей. Только вы имя сменили: вместо проигравшего битву немецкого принца вы стали победоносным русским князем Игорем.

Столь прямолинейный комплимент несколько смутил бывшего Зигфрида. Он откланялся, выразив вежливую уверенность в скором свидании.

Мы действительно виделись часто на ежевечерних посиделках, происходивших либо на парадном крыльце санатория, либо в баре, которым тогда заведовала уютно-полная женщина с именем Валентина. В теплые летние вечера отдыхающие, принарядившись, собирались перед ужином подышать дивным кислородом лучшего в Подмосковье «царского» леса. Эпитет «царский» здешние леса получили при Иване Грозном, когда дорога от Кремля до Звенигородского монастыря проходила по этим местам. На барвихинском золотом санаторном крыльце члены царских семей и королевских дворов не сидели, равно как и сапожники с портными. Зато на уютных диванчиках и креслицах располагались представители постсоветской элиты из творческой, дипломатической, управленческой и научно-технической интеллигенции. Практически каждый заезд отдыхающих поставлял на крыльцо кого-нибудь из академиков или членкоров, не говоря уже о профессорах. Всегда бывал кто-то из известных и очень заслуженных артистов и режиссеров. Обязательно поправляли свое здоровье послы, бывшие и текущие члены правительства, а также политические деятели различных фракций. Само собой разумеется, что все были при женах, которые демонстрировали заслуги мужей и свои наряды. Они с удовольствием и себя показывали, и на других смотрели и расцвечивали монотонность медицинских процедур захватывающими новостями из разряда «кто в чем» и «кто с кем».

Будучи человеком общительным и любознательным, я принимала самое активное участие в формировании курортно-санаторного общественного сознания. Я слушала чужие истории, рассказывала свои, всячески стараясь по мере сил и возможностей увеличивать положительный заряд общения. «И каждый вечер в час назначенный» Игорь Александрович со своей очаровательной супругой Ириной Алексеевной появлялся на крыльце после освежающего тихого часа. Вмиг, как на сеансе черной магии в театре «Варьете», откуда-то появлялось кресло для мага народного танца. После нескольких вежливых попыток усадить в него жену, которая, заботясь об удобствах мужа, всякий раз отказывалась, Мастер сам в нем располагался, правда, ненадолго. Думаю, наше дамское щебетанье его явно утомляло, и он сбегал от нас на прогулку в быстром темпе. Ирина Алексеевна объясняла его поведение тем, что он стал плохо слышать, однако у меня закралось подозрение, что жалобы на ослабленный слух являлись лишь удобным предлогом не слушать чужие глупости и помогали избегать, с его точки зрения, пустых разговоров. Единственное, чем его можно было легко соблазнить, – это партия в шахматы. Вскоре я нашла еще один способ, как привлекать внимание Игоря Александровича. От его жены я узнала, что он прекрасно говорит по-французски, любит Париж и Вольтера.

После ужина светское общество перемещалось из столовой в бар с камином и тяжелой румынской мебелью, помнящей расцвет СЭВа и Варшавского договора. Здесь за Моисеевым негласно был закреплен столик, и барменша Валентина готовила ему особенный напиток, отдаленно напоминавший капучино. В нем было много горячего пенообразного молока и для запаха несколько капель настоящего кофе. Игорь Александрович с удовольствием пил свой кофе, погруженный в мысли о чем-то исключительно важном. Я бесцеремонно прерывала его молчаливую беседу с самим собой, пытаясь развлечь франкофонной болтовней с парижским акцентом. Меня он прекрасно слышал и очень остроумно комментировал сказанное. Я от всей души смеялась, вызывая у окружающих хоть и легкие, но неприязненные чувства зависти и ревности. Мы говорили о французской литературе, о Париже. Я узнала, что по семейным обстоятельствам ему пришлось в раннем детстве какое-то время провести в парижском пансионе, куда его в целях безопасности определила мама. У нее были франко-румынские корни, а Париж она считала лучшим городом в мире, потому что здесь познакомилась с будущим мужем. Пока маленький Игорь постигал азы французского, его мама вызволяла папу из застенков царского режима, куда он попал из-за прогрессивных убеждений.

Я рассказала Игорю Александровичу о своей работе в ГИТИСе на балетмейстерском факультете, отметив, что с представителями балетного мира было приятно общаться. Из всех студентов театрального института они самые дисциплинированные, обязательные, исполнительные и воспитанные. На них даже смотреть доставляло удовольствие – подтянутые, всегда аккуратно одетые, улыбчивые и хорошо пахнущие. Приятный запах, исходящий от студентов, исключительно важен для педагога. Поверьте, чрезвычайно сложно высидеть шесть часов подряд в небольшой аудитории среди немытых тел и несвежей одежды. Игорь Александрович согласился, что балетные люди – особенные. Они начинают служить Терпсихоре с малых лет и трудятся в поте лица и тела не покладая рук, не останавливая ног, ежедневно и до полного изнеможения. Более того, изнуряя себя подобным образом, они получают удовлетворение от работы, потому что очень любят свою профессию. Я вызвала снисходительную улыбку Мастера, заявив, что в моих глазах все без исключения, кто учился на балетмейстерском, заслуживают уважения и поблажек. Во всяком случае, за десять лет службы у меня рука не поднялась кого-нибудь из них наградить «неудом». Похвалила его молодежь из ансамбля, которая появлялась дважды в год на экзаменационных сессиях, получая в ГИТИСе высшее заочное образование в перерывах между бесконечными гастролями. На упоминание о заочном образовании Игорь Александрович отозвался саркастическим смешком, однако признал, что официальная бумажка о наличии диплома кому-то из его артистов, вышедших в 38 лет на положенную государством заслуженную пенсию, помогла найти новое призвание, стать режиссером-хореографом или педагогом-хореографом. В любом случае стремление к знаниям а priori всегда похвально.

Я решила не доводить до сведения Игоря Александровича, что думали и говорили о нем его подопечные. А они считали его очень требовательным и даже деспотичным. За глаза они называли его «хозяин». Он никогда и никому никаких поблажек не делал, и все работали до седьмого пота. Частенько Моисеев выходил из себя и ругался. Самыми страшными словами были «чертова баба» для девочек и «идиот» – для мальчиков. В редких случаях он бывал доволен и тогда ворчливо произносил: «Ну, ладно, это похоже на дело». Как бы он ни ругался, как бы ни был сдержан в похвалах, он очень любил своих воспитанников, хотя и упрекал свою балетную поросль в излишнем материализме и самодовольстве, что противоречило главным жизненным принципам Мастера: «Созидай, но не обладай; трудись, не ища выгоды; добивайся цели и не гордись». Эти мудрые мысли сформулировал в древности китаец Лао-Цзы, а Игорь Александрович ими неукоснительно руководствовался. Получив мировое признание, сделав ансамбль визитной карточкой культуры нашей страны, он и не подумал почить на лаврах. В одной из наших барных бесед он процитировал Льюиса Кэрролла: «Чтобы оставаться на месте, надо бежать очень быстро», – и пояснил: «Чтобы сохранить профессионализм, надо работать без устали». Что он, собственно говоря, и делал, ни на секунду не останавливаясь. К сожалению, у Игоря Александровича были все основания упрекать своих детей в излишнем материализме, и именно с ним связан один из самых неприятных моментов в его жизни.

Смена государственного строя всегда и везде вызывала и вызывает смуту в умах, сердцах, в поведении и поступках людей. Если после революции семнадцатого года творческая прослойка нашего общества значительно поредела, потому что многие бежали от войны, голода или из страха, спасая жизнь, то в конце 80-х и особенно в 90-х ситуация изменилась еще больше. Теперь люди стали уезжать за расширенным ассортиментом питания и за длинным рублем, отчего эта волна эмиграции получила в народе пренебрежительное название «колбасники». Я ни в коем случае не осуждаю желающих хорошо жить и стремящихся зарабатывать, потому что и сама этого хочу. Каждый имеет на это право, оно даже более или менее закреплено за нами конституцией. Почему же не воспользоваться тем, что полагается по закону? Почему бы не продать подороже собственные способности и умения? Вопрос лишь в том, насколько этично поведение торгующих собой по отношению к другим, связанным с ними родственными, профессиональными и человеческими отношениями. С глубоким сожалением вынуждена признать, что, несмотря на закрепившуюся за ансамблем Моисеева репутацию сплоченного коллектива, в нем объявилась паршивая овца. И не одна, а сразу несколько нерадивых парнокопытных. В начале 90-х небольшая группа солистов за спиной руководства и в глубокой тайне заключила зарубежный контракт. Когда коллектив отправился в длительное турне по Европе с заездом в США, предатели воспользовались ситуацией и после одного из выступлений исчезли. По их вине гастроли должны были с позором провалиться. Так бы и произошло, если бы не высочайший профессионализм труппы, выступающей под знаменитым лозунгом мушкетеров Александра Дюма: «Один за всех, и все за одного». Конечно, отряд заметил и почувствовал потерю бойцов, но show must go on, и на место убывших встали другие, не менее талантливые. Что при этом испытывал Игорь Александрович, можно только догадываться. И хотя проклятья в адрес беглецов не летели, на головы оставшихся жалобы не сыпались, все понимали, какая страшная рана нанесена Мастеру, вдохнувшему жизнь в деревянных буратинок. Он научил их работать, поделился секретами своего искусства, дал путевку в жизнь. Под его руководством они достигли успехов, только вот в настоящих людей не смогли превратиться. Многолетний труд своего учителя, его веру в них они продали за тридцать валютных сребреников. Как показывает опыт, трусость и предательство оправданию не подлежат.

Игорь Александрович был очень непростым человеком, сложным в общении. А вы попробуйте быть гением и войти в историю мировой культуры! Далеко не все окружавшие Мастера люди могли пройти его тест на человеческую доброкачественность. Величайший труженик, принципиальный, требовательный к себе и к другим, он не мирился с бездельем, равнодушием и унынием. У Игоря Александровича были миллионы восторженных поклонников, сотни учеников, немного соратников и всего лишь несколько друзей. Среди них писатель Сергей Смирнов, «литработник с журнально-газетным уклоном и актер своего театра» Ираклий Андроников, а также режиссер Георгий Товстоногов. Хочу заметить, что у руководителя БДТ и основателя ансамбля народного танца было много общего, а в чем-то сходство казалось так велико, что их можно было принять за братьев-близнецов с некоторой разницей в возрасте. Оба безраздельно властвовали в своих вотчинах, у обоих был железный характер, несгибаемая воля и ясная цель в жизни – создание первоклассного академического коллектива в стране. Возглавив в 1965 году Большой драматический театр, Георгий Александрович на первой встрече с труппой заявил: «Я не съедобен», – и в подтверждение своих слов уволил 35 человек, тем самым навсегда лишив актеров желания бунтовать против центральной власти. Игорю Александровичу было проще: он не приходил в чужой коллектив, он с нуля создал свой собственный, однако, как и его друг, он был совершенно «не съедобен».