Текст книги "Красный мотор (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6
Точная механика

Августовское утро наполнило мой временный кабинет прохладным светом. Скоро осень, но еще жарко. Хотя по утрам холодно.

Я разбирал личные дела потенциальных сотрудников – желтоватые папки с фотографиями, характеристиками, рекомендательными письмами громоздились на столе неровными стопками.

В открытое окно доносился перестук молотков со стройки и гудки маневрового паровоза. Я отхлебнул крепкого чая из граненого стакана и взял очередную телеграмму от Величковского:

«ВЫСЫЛАЮ ЛУЧШЕГО СПЕЦИАЛИСТА ТЧК РУДНЕВ АЛЕКСЕЙ ПЛАТОНОВИЧ ЗПТ ВЫПУСКНИК МЕХАНИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА ТЧК УНИКАЛЬНЫЙ ТАЛАНТ В ШЛИФОВАЛЬНОМ ДЕЛЕ ТЧК РЕКОМЕНДУЮ БЕЗОГОВОРОЧНО ТЧК ВЕЛИЧКОВСКИЙ».

В дверь деликатно постучали.

– Войдите! – отложил я телеграмму.

Вошел Циркулев, как всегда в черном сюртуке, с неизменным пенсне на цепочке:

– Позвольте представить, Леонид Иванович. Прибыли молодые специалисты из Технического училища.

В кабинет вошли трое. Первые двое – типичные выпускники: аккуратные костюмы, внимательные взгляды, папки с документами. А вот третий…

Руднев выделялся сразу. Высокий, нескладный, с копной соломенных волос, небрежно подстриженных и торчащих во все стороны. Старомодный, но идеально отглаженный сюртук странного лилового оттенка. На носу круглые очки в медной оправе, за которыми поблескивали насмешливые серые глаза.

– О, сам товарищ руководитель проекта! – протянул он с явной иронией. – А я-то думал, тут все еще по старинке кланяются и «ваше превосходительство» говорят.

Циркулев поперхнулся от возмущения, но Руднев уже бросил на стол потрепанный портфель:

– Алексей Платонович Руднев, если кому интересно. Говорят, вам нужны спецы по шлифовке? Хотя судя по этим америкашкам, – он кивнул в сторону окна, где разгружали фордовские станки, – вам и токарь третьего разряда сойдет.

– И чем же плохи американские станки? – спросил я, внимательно наблюдая за ним.

– Чем плохи? – Руднев расхохотался. – Да всем! Вот, полюбуйтесь.

Он достал из портфеля небольшой сверток в вощеной бумаге. Развернул его, и на стол лег абразивный круг необычного серебристого цвета.

– Моя разработка. Специальная связка на основе синтетических смол. Точность до микрона. А на вашем фордовском барахле и десятых долей не добьешься.

– Микрон? – даже Циркулев подался вперед, забыв о недавнем возмущении. – Позвольте взглянуть…

– Смотрите-смотрите, Игнатий Маркович, – Руднев усмехнулся. – Только пенсне не уроните от удивления.

Следующий час я наблюдал, как этот нахальный молодой человек, походя высмеивая все и вся, демонстрировал действительно впечатляющие результаты. Его острый язык щадил только науку – тут он становился предельно точен и серьезен.

В этот момент в кабинет ворвался взъерошенный Звонарев:

– Леонид Иванович! Там на стройке…

– А, наш великий изобретатель! – перебил Руднев. – Читал вашу статейку о виброгашении. Знаете, коллега, у вас там в расчетах ошибка на странице шестой. Я бы даже сказал, позорная ошибка для выпускника Технического училища.

Звонарев вспыхнул, но Руднев уже развернул перед ним чертеж:

– Вот тут и тут. А если исправить, ваша система заработает куда лучше. Кстати, идея с динамическими демпферами весьма недурна.

Я с интересом наблюдал, как изумление на лице Звонарева сменяется азартом. Через пять минут они уже яростно спорили о технических деталях, забыв обо всем.

– Что ж, – прервал я их дискуссию, – Алексей Платонович, вы приняты. Начнете с организации участка прецизионного шлифования.

– Вот так просто? – Руднев картинно поднял бровь. – А как же анкеты, характеристики, партийность? Я, между прочим, беспартийный. И вообще, личность крайне неблагонадежная.

– Это я уже заметил, – усмехнулся я. – Но мне нужен специалист по шлифовке, а не секретарь партячейки.

– А вы мне нравитесь, товарищ директор, – неожиданно серьезно сказал Руднев. – С вами можно иметь дело. Только учтите – я человек прямой. Вижу глупость, сразу говорю о ней. Вижу халтуру – исправляю. И никакие чины меня не остановят.

– Другого и не ожидал, – кивнул я. – Кстати, интересный сюртук.

– А, это? – он небрежно одернул полы. – Подарок тетушки. Она у меня тоже… личность неблагонадежная.

За окном снова прогудел паровоз. Начинался новый день строительства завода, и теперь в команде появился еще один необычный специалист. Язва и насмешник, но, похоже, настоящий мастер своего дела.

Утренний туман еще стелился над стройплощадкой, когда я приехал осматривать место под будущий цех прецизионного оборудования. Заиндевевшая трава хрустела под ногами – конец августа выдался на редкость холодным.

– Здесь будет хорошо, – я указал на расчищенный участок. – Грунты прочные, вибрация от железной дороги минимальная.

– Минимальная? – Руднев, появившийся словно из ниоткуда, презрительно фыркнул. – Да тут от каждого паровоза все ходуном ходит. Вы хоть понимаете, что для прецизионной шлифовки нужна абсолютная устойчивость?

– Понимаю, – я развернул чертежи. – Поэтому фундамент будет особый. Смотрите.

Руднев склонился над схемой, его насмешливый тон сменился профессиональным интересом:

– Хм… Виброгасящие подушки из специального бетона? Любопытно. А вот эта система демпферов…

– Моя разработка! – подбежал запыхавшийся Звонарев, размахивая папкой. – Двойной слой амортизации с резонансными гасителями.

– Чудеса, – Руднев поправил очки. – Кажется, в этом сумасшедшем доме иногда рождаются здравые идеи.

В этот момент подошел Бойков, за ним двое рабочих катили теодолит на треноге.

– Леонид Иванович, – директор вытер пот со лба, несмотря на холод. – Тут проблема с разметкой. По плану цех должен идти параллельно основному корпусу, но тогда…

– Тогда западные окна будут смотреть прямо на закат, – перебил его Руднев. – И каждый вечер солнце будет бить в глаза шлифовщикам. Гениально! Особенно для точной работы.

Я взглянул на солнце, прикинул углы:

– Он прав. Развернем цех на пятнадцать градусов к северу.

– Но это же нарушит всю планировку! – возмутился Бойков. – Придется переделывать схему коммуникаций, менять…

– Зато рабочие скажут спасибо, – отрезал я. – И качество будет выше. Кстати, об освещении…

– А вот тут у меня есть идея! – Звонарев снова полез в папку. – Смотрите: специальные световые фонари на крыше. Стекло рифленое, рассеивает свет равномерно по всему помещению.

– И где вы возьмете столько рифленого стекла? – скептически поинтересовался Бойков.

– На Гусевском заводе уже размещен заказ, – ответил я. – Через две недели начнут поставки.

Руднев присвистнул:

– А вы, однако, предусмотрительны, товарищ директор. Даже интересно становится, что еще у вас в рукаве припрятано?

Я развернул еще один чертеж:

– Вот, например, схема установки станков. Каждый на отдельном фундаменте, развязанном от основного пола. Между фундаментами – виброизолирующие швы.

– А вот здесь, – Звонарев ткнул пальцем в чертеж, – можно добавить дополнительный слой изоляции. Я тут рассчитал новую конструкцию…

– Молодой человек, – вмешался подошедший Циркулев, – позвольте заметить, что ваши расчеты следует перепроверить. В Императорском училище мы всегда…

– О, началось! – закатил глаза Руднев. – Сейчас нам расскажут, как правильно строили при царе-батюшке. А может, просто начнем работать? Время идет, господа хорошие, а у меня еще станки не установлены.

Как ни странно, его ворчание подействовало отрезвляюще. Бойков начал расставлять рабочих с теодолитом, Звонарев умчался проверять свои расчеты, а Циркулев степенно направился в строительную контору готовить документы.

– Неплохо командуете, – тихо заметил я Рудневу.

– А то! – хмыкнул он. – Меня не зря из трех институтов выгнали. За острый язык и организаторские способности. Кстати, – он кивнул на фундамент, – я тут прикинул еще одну идейку по виброизоляции…

До вечера мы обсуждали технические детали, спорили о конструкциях, решали неожиданно возникающие проблемы. Работа закипела, и я уже видел, как на этом пустыре поднимется цех, который даст стране первые прецизионные станки собственного производства.

Первый немецкий прецизионный станок доставили ранним утром. Я наблюдал, как Циркулев и Руднев, такие разные, но одинаково увлеченные, руководят разгрузкой массивного ящика с клеймами «Reinecker».

– Осторожнее, батенька! – Циркулев нервно теребил карандаш в руках. – Это же драгоценный груз, а не мешки с картошкой.

– Ох уж эти немцы, – Руднев придирчиво осматривал упаковку. – Даже ящик сделали с точностью до миллиметра. Спорим, внутри каждый винтик в отдельной коробочке с инструкцией на готическом шрифте?

Оказалось, он почти угадал. Когда сняли крышку, внутри обнаружилась идеально организованная система креплений и отсеков, каждый с аккуратной немецкой биркой.

– Вот это, – Циркулев благоговейно извлек толстую папку в кожаном переплете, – полная техническая документация. Посмотрите, молодой человек, как должны выглядеть настоящие чертежи.

– Ага, – Руднев уже копался во внутренностях станка. – А вот это уже интересно… Смотрите, какая система установки шпинделя. И микрометрическая подача с компенсацией люфта.

Я с удивлением наблюдал, как язвительность Руднева исчезает, сменяясь профессиональным азартом. Они с Циркулевым, забыв о разнице в возрасте и положении, увлеченно обсуждали технические детали.

– А вот здесь, – Циркулев указал на станину своим длинным пальцем, – обратите внимание на систему термокомпенсации.

– Хм… – Руднев задумчиво потер подбородок. – А ведь можно улучшить. Если добавить дополнительный контур охлаждения.

– Позвольте! – Циркулев даже привстал на цыпочки от возбуждения. – Вы предлагаете изменить классическую немецкую конструкцию?

– А почему нет? – Руднев уже чертил что-то в блокноте. – Они молодцы, спору нет, но вот тут и тут можно сделать лучше.

К моему удивлению, Циркулев не стал спорить. Внимательно изучил набросок:

– А знаете… В этом что-то есть. Напоминает систему охлаждения, которую мы разрабатывали в Императорском училище. Только вы добавили весьма оригинальное решение.

– Правда? – в голосе Руднева впервые прозвучало что-то похожее на уважение. – Расскажите подробнее про вашу разработку.

Я тихонько отошел, оставив их увлеченных общим делом. Через час вернулся, они все еще обсуждали технические тонкости, успев измазаться в машинном масле и развести вокруг станка целую выставку измерительных приборов.

– Леонид Иванович! – заметил меня Руднев. – А старик-то дело говорит. Тут такие тонкости в термообработке направляющих, что сам черт голову сломит.

– Кхм, – Циркулев попытался принять обычный чопорный вид, но не смог скрыть довольную улыбку. – Должен заметить, что и наш молодой коллега проявляет незаурядное понимание предмета.

– Это хорошо, – кивнул я. – Потому что завтра придет еще три станка. Шлифовальный, зубофрезерный и прецизионный токарный.

– Три станка? – Руднев присвистнул. – А не жирно будет?

– В самый раз, – ответил я. – Нам же нужно наладить производство собственных станков. А для этого требуется соответствующая база.

– Разумное решение, – Циркулев снова склонился над чертежами. – Позвольте предложить схему размещения.

– Нет уж, – перебил Руднев. – Сначала закончим с этим красавцем. Я тут еще пару идей набросал.

Они снова углубились в работу, забыв обо всем. Я смотрел на них и думал – вот она, настоящая преемственность поколений. Когда старый опыт соединяется с молодой дерзостью, рождается что-то действительно новое.

К вечеру станок был полностью собран и выставлен по уровню. Циркулев придирчиво проверял каждый параметр, а Руднев, спрятав обычную язвительность, внимательно следил за его действиями.

– Ну что ж, – наконец произнес Циркулев, – можно начинать пробные испытания.

– Только сначала, – Руднев хитро прищурился, – расскажите поподробнее про ту вашу систему термокомпенсации. Кажется, там была интересная идея с принудительной циркуляцией?

Я оставил их увлеченных очередной технической дискуссией. За окнами сгущались сумерки, в цехе зажглись новые электрические лампы, а два инженера, разделенные возрастом, но объединенные любовью к точной механике, продолжали бесконечный спор о совершенстве станков.

Строительство завершили в рекордные сроки. Даже Руднев перестал ухмыляться и с уважением пожал руки строителям.

Новая измерительная лаборатория сверкала стерильной чистотой. Я специально настоял на белой масляной краске для стен и ярком освещении, все как в лучших немецких заводах. На массивном гранитном столе, установленном на отдельном фундаменте, поблескивали металлом измерительные приборы.

Руднев, непривычно серьезный, склонился над первой партией деталей шпиндельного узла. Его пальцы осторожно крутили микрометр.

– Та-ак… – протянул он. – Сорок девять и девяносто семь сотых. А должно быть пятьдесят ровно. Кто точил эту деталь?

– Позвольте взглянуть, – Циркулев придвинулся ближе, поправляя пенсне. – Действительно, досадное отклонение. Хотя для первой пробной партии могут быть некоторые допущения.

– Для первой партии? – Руднев фыркнул. – Да хоть для тысячной! Три сотых миллиметра на валу шпинделя, это как фальшивая нота в опере. Все изделие насмарку.

Он повернулся к стоящему рядом молодому рабочему:

– Жилин, голубчик, это вы на станке номер три работали?

– Я, Алексей Платонович, – смущенно переступил тот с ноги на ногу.

– И что же вы, уважаемый, резец после каждого прохода не проверяли? А настройку центров кто позволил трогать?

Я ожидал обычной едкой тирады, но Руднев вдруг сменил тон:

– Ладно, идите. Завтра с утра покажу, как правильно. Будем учиться.

Циркулев удивленно приподнял бровь:

– Однако, коллега, вы проявляете неожиданное педагогическое терпение.

– А что делать? – Руднев пожал плечами. – Парень старательный, просто опыта нет. Не всем же в Императорском училище практику проходить.

Он снова склонился над деталями:

– Вот тут, смотрите, Игнатий Маркович. Текстура поверхности неравномерная. Похоже, при шлифовке круг неправильно правили.

– Действительно, – Циркулев поднес к глазам лупу. – Помнится, в Германии на заводе Рейнекера применяли особый метод правки.

– Знаю-знаю, – перебил Руднев. – Алмазным карандашом под углом сорок пять градусов. Только у нас алмазов нет. Придется думать что-то свое.

Он достал из кармана сюртука блокнот, принялся быстро чертить:

– Вот, смотрите. Если изменить геометрию правящего инструмента и добавить осцилляцию, то вопрос решён, видите?

Я с интересом наблюдал, как эти двое, забыв об обычных пикировках, увлеченно обсуждают технические детали. Циркулев что-то доказывал, чертя схемы прямо на полях блокнота, Руднев возражал, но уже без обычной язвительности.

Неожиданно раздался грохот – в лабораторию ворвался запыхавшийся молодой инженер Егоров:

– Алексей Платонович! Там на станке номер пять…

– Тише! – шикнул Руднев. – Это вам не проходная, а храм точности. Что там со станком?

– Вибрация странная появилась при работе.

– Ну конечно! – Руднев хлопнул себя по лбу. – Мы же вчера сменили режим обработки, а динамическую балансировку не сделали. Идемте, коллеги, покажу, как это лечится.

Он сгреб детали в карман сюртука и устремился к выходу. Циркулев, кряхтя, поспешил следом.

– Игнатий Маркович, – обернулся вдруг Руднев, – а помните, вы говорили про способ центровки шпинделя по методу Деритрона? Кажется, он тут может пригодиться.

– Помню-помню, – оживился профессор. – Сейчас продемонстрирую…

Я остался в лаборатории один. На гранитной плите поблескивал забытый микрометр. Взял его в руки, вспомнил свои ощущения в двадцать первом веке, когда впервые держал похожий прибор. Тогда все казалось проще, нажал кнопку на компьютере, и станок с ЧПУ сделает деталь с микронной точностью.

А здесь, в 1929-м, каждая сотая миллиметра давалась потом и кровью. Но именно так, через труд и поиск, рождалось настоящее мастерство.

За дверью раздались голоса, Руднев что-то объяснял рабочим, Циркулев вставлял замечания, Звонарев возбужденно предлагал очередное усовершенствование. Обычный рабочий день продолжался.

Спустя совсем короткое время мы смогли продемонстрировать результаты комиссии. Их уже через месяц невозможно сосчитать. Призывали к нас с заводной регулярностью. Проверяли, как идет строительство завода.

В тот октябрьский день в цехе собралась внушительная делегация из наркомата. Я стоял у нашего первого токарного станка, наблюдая за приготовлениями к испытаниям. Руднев в неизменном лиловом пиджаке колдовал над измерительными приборами, то и дело поправляя сползающие очки.

– Коллега, – Циркулев придирчиво осмотрел режущий инструмент, – вы уверены в правильности углов заточки?

– Уж не учите меня, Игнатий Маркович, – фыркнул Руднев, но в его голосе прозвучала скорее привычка пикироваться, чем настоящее раздражение. – Я эти резцы из особой стали сам затачивал. Можно хоть бриться.

– Начинаем! – скомандовал я.

Станок плавно загудел. Первая деталь, калибровочный вал для проверки точности, медленно закрутилась в патроне. Руднев, необычно сосредоточенный, включил подачу. Тонкая стружка завилась спиралью.

Председатель комиссии, грузный инженер с орденом на лацкане, достал золотые часы:

– На все испытания даю час. У меня еще три завода сегодня…

– Час? – Руднев поднял бровь. – Да хватит и двадцати минут. Только потом не говорите, что это невозможно.

Звонарев, устроившийся у пульта управления, азартно подмигнул мне. Его система автоматической регулировки подачи работала безупречно.

Через пятнадцать минут первая деталь была готова. Руднев бережно снял ее, понес к измерительному столу. Комиссия сгрудилась вокруг.

– Позвольте, – Циркулев первым взялся за микрометр. – Так… отклонение от номинального размера… невероятно!

– Что там? – председатель нетерпеливо качнулся вперед.

– Одна сотая миллиметра, – благоговейно произнес профессор. – На всей длине вала.

– Чепуха! – председатель схватил микрометр. – Это невозможно на отечественном оборудовании.

– А вы проверьте цилиндричность, – ехидно предложил Руднев. – И заодно шероховатость поверхности.

Следующие полчаса комиссия измеряла деталь всеми доступными способами. Я видел, как вытягиваются лица проверяющих, как недоверие сменяется изумлением.

– Ну что, господа хорошие, – не выдержал Руднев, – убедились? Может, теперь обсудим серийное производство?

– Позвольте еще один тест, – председатель вытер платком вспотевшую лысину. – Сложная деталь. Где тут был чертеж?

Руднев мельком глянул на бумаги:

– Шпиндель малого токарного? Пустяки. Эй, Жилин! – крикнул он своему ученику. – Иди сюда, покажешь товарищам из наркомата, чему научился.

Молодой рабочий, тот самый, которого Руднев недавно распекал за ошибки, уверенно встал к станку. Его движения были точными, выверенными. Станок снова запел пронзительную песню.

– А знаете, – тихо сказал мне Циркулев, пока комиссия наблюдала за работой, – я ведь сначала сомневался в этом вашем Рудневе. Характер невозможный, манеры… Но теперь вижу – настоящий мастер. И учитель отменный.

– Готово! – объявил Жилин, поднимая деталь.

Новый раунд измерений. Новые удивленные восклицания. Председатель комиссии снял пенсне, протер стекла:

– Должен признать… Это выдающийся результат. Такой точности даже немцы не всегда добиваются.

– Так что с серийным производством? – напомнил я.

– Немедленно готовьте документы, – председатель решительно захлопнул папку. – Завтра же доложу наркому.

Когда комиссия уехала, мы собрались в моем кабинете. Руднев плеснул всем чаю из большого жестяного чайника:

– Ну что, коллеги, теперь начинается самое интересное. Серийное производство это вам не единичные станки клепать.

– У меня есть идеи по организации поточной линии, – оживился Звонарев. – Если добавить систему транспортеров…

– И мои наработки по термической обработке направляющих, – вставил Циркулев.

Я смотрел на этих людей, таких разных, но объединенных общим делом. Язвительный Руднев, степенный Циркулев, восторженный Звонарев… Каждый внес свою лепту в наш успех.

За окном догорал октябрьский день. На стене тикали старые часы, теперь я знал, что их маятник отклоняется точно на один градус, ведь шестерни для механизма сделаны на нашем станке.

Где-то в цеху Жилин продолжал точить детали, теперь уже для следующего станка.

– За успех, товарищи! – я поднял стакан с чаем. – И за точную механику!

– За точную механику, – эхом отозвались все.

Глава 7
Двигатель

Сентябрьское утро выдалось прохладным и ясным. Я стоял на крыше нового заводоуправления, глядя на расстилавшееся внизу предприятие, построенное всего за четыре месяца. Даже сейчас, глядя на это своими глазами, трудно поверить в достигнутый результат.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая красноватым светом стены огромного сборочного корпуса. Его стеклянная крыша, сделанная по проекту Звонарева, сверкала тысячами бликов. Внутри уже началась установка конвейерных линий. Черные ленты транспортеров змеились между колоннами.

Справа высился корпус механической обработки. Оттуда доносился ровный гул станков. Руднев запустил первую линию точной механики. Я улыбнулся, вспомнив его язвительные замечания об «американском барахле» и то, как он умудрился довести фордовские станки до немыслимой точности.

Слева раскинулся целый городок вспомогательных цехов – инструментальный, ремонтный, энергетический. Между ними сновали грузовики, катились вагонетки узкоколейки. На путях маневровый паровоз толкал состав с оборудованием к разгрузочной эстакаде.

– Леонид Иванович! – окликнул меня запыхавшийся Звонарев, взбежавший по лестнице. – А я вас ищу. Там в моторном…

– Подождите, Мирослав Аркадьевич, – остановил я его. – Посмотрите лучше, что мы создали.

Он присел на парапет рядом со мной, его рыжие вихры трепал утренний ветер:

– Да… Красота. А помните, как все начиналось? Пустырь, грязь, скептики из комиссии…

Я помнил. Помнил первые колышки разметки, споры о планировке, бессонные ночи над чертежами. Помнил, как Циркулев придирчиво проверял каждый фундамент, как Руднев доводил до исступления строителей своими требованиями к точности.

Теперь здесь стоял настоящий завод. Современный, продуманный до мелочей. С системой освещения через световые фонари, с продуманной вентиляцией, с рациональной организацией потоков материалов и людей.

– Знаете, – задумчиво произнес Звонарев, – когда я только пришел сюда, думал – очередная стройка. А оказалось – целая эпоха. Мы же тут такое создали…

В его голосе звучала та же гордость, что чувствовал и я. Этот завод особенный. Здесь каждое решение опережало время, каждый узел продуман с учетом перспективы.

Внизу загудел гудок, сменяя ночную смену. По заводским улицам потянулись вереницы рабочих. Я посмотрел на часы:

– Так что там в моторном цехе?

– Ах да! – встрепенулся Звонарев. – Там такое… В общем, пойдемте сами посмотрите.

Мы спустились вниз. Я еще раз окинул взглядом панораму завода. В утреннем свете он казался единым механизмом, где каждая деталь находилась на своем месте.

В моторном цехе царил полумрак, потому что новые лампы еще не установили. Звонарев привел меня к дальнему углу, где на испытательном стенде стоял разобранный двигатель Ford-A.

– Эй, кто там ходит? Только не говорите, что опять комиссия! – раздался звонкий женский голос из-под мотора. – У меня тут серьезная работа, а не выставка достижений!

Я увидел пару ног в промасленном комбинезоне, торчащих из-под стенда.

– Варвара Никитична, – начал было Звонарев.

– Да подождет твоя Варвара Никитична! – перебил его тот же голос. – Лучше гаечный ключ на девятнадцать подай. И этим бездельникам из технического отдела передай – пока не научатся правильно собирать двигатель, пусть даже не подходят. Вчера такую чушь в сборочной схеме нарисовали – курам на смех!

Я с интересом наблюдал за происходящим. Звонарев отчаянно пытался что-то сказать, но его снова перебили:

– А этот ваш новый начальник… как там его… Краснов! Пусть сначала сам попробует карбюратор правильно настроить, а потом уже указания дает. Теоретики, чтоб их…

– Кхм, – я решил вмешаться. – Насчет карбюратора – это интересная мысль.

Из-под стенда появилась взлохмаченная голова. Большие карие глаза расширились, когда их обладательница увидела меня. Девушка резко вскочила, ударившись о край стенда:

– Ой! То есть… Извините, товарищ Краснов, я не знала…

Она была невысокого роста, лет двадцати трех, с коротко стриженными темными волосами и решительным подбородком. Несмотря на перепачканный маслом комбинезон, двигалась с какой-то особой грацией.

– Варвара Загорская, – представилась она, пытаясь оттереть масляное пятно со щеки и только сильнее размазывая его. – Моторист-испытатель. И… простите за резкость. Но я действительно считаю, что в схеме сборки ошибка.

– Покажите, – я протянул руку за чертежами.

Она быстро развернула их на верстаке:

– Вот здесь. Если ставить шатунные вкладыши по их схеме, зазор получается неравномерный. А при работе на высоких оборотах это может привести к…

– … задирам на шейках коленвала, – закончил я. – Вы правы. А что с карбюратором?

Варвара оживилась, полностью забыв о смущении:

– Жиклеры неправильно подобраны. На холостых работает нормально, а под нагрузкой смесь обедняется. Я уже три дня пытаюсь объяснить это конструкторам, но они только отмахиваются, мол, все по американским чертежам.

– Мирослав Аркадьевич, – повернулся я к Звонареву, – внесите корректировки в документацию. И передайте конструкторам, впредь все изменения согласовывать с Варварой Никитичной.

– Правда? – она недоверчиво посмотрела на меня. – А как же… ну, теория, расчеты?

– Теория без практики мертва, – улыбнулся я. – Кстати, насчет настройки карбюратора, не покажете?

Следующий час я провел, наблюдая, как эта удивительная девушка колдует над двигателем. Ее руки двигались уверенно и точно, каждое действие было отточено до автоматизма. При этом она успевала объяснять тонкости регулировки, периодически вставляя едкие замечания о «кабинетных умниках».

– Семь лет в гараже у отца работала, – пояснила она, заметив мой интерес. – Теперь вот на вечернем в Промакадемии учусь. Но главное в моторах – это чувствовать их. Вот здесь, слышите? – она приложила руку к блоку цилиндров. – Неправильный звук. Значит, где-то допуски нарушены.

В этот момент в цех вошел Циркулев, чинно неся папку с расчетами:

– А, вот вы где! Позвольте доложить о результатах теоретического анализа системы газораспределения…

– Теоретического? – фыркнула Варвара. – А вы попробуйте для начала фазы правильно выставить. Вот тут, – она протянула ему измазанный маслом ключ.

Я с трудом сдержал улыбку, глядя на выражение лица почтенного профессора.

Похоже, в нашей команде появился весьма интересный специалист.

К полудню в техническом бюро собралась вся команда. На большом столе, покрытом брезентом, лежал полностью разобранный двигатель Ford Model A. Каждая деталь была тщательно очищена и разложена в определенном порядке.

– Итак, – я обвел взглядом собравшихся, – давайте по порядку. Что имеем?

Циркулев достал блокнот:

– Четырехцилиндровый двигатель, рабочий объем три тысячи двести восемьдесят пять кубических сантиметров. Диаметр цилиндра девяносто восемь целых четыре десятых миллиметра, ход поршня сто восемь миллиметров. Степень сжатия четыре целых двадцать два сотых к одному. Мощность сорок лошадиных сил при двух тысячах двухстах оборотах в минуту.

– Маловато будет, – покачала головой Варвара, разглядывая коленчатый вал. – И обороты низкие. Я на испытаниях выше крутила, тяга лучше.

– Позвольте! – возмутился Циркулев. – Это же приведет к повышенному износу!

– Износ будет, если баббит в подшипниках некачественный, – парировала она. – А если сделать нормально, он прослужит сто лет.

– Коллеги, – прервал я намечающийся спор. – Давайте по конструкции. Руднев, что скажете о качестве обработки?

Алексей Платонович поправил очки:

– Откровенно говоря, отвратительное. Смотрите: биение коленвала до пяти сотых миллиметра. Цилиндры обработаны неравномерно – овальность до восьми сотых. В постелях коренных подшипников явный перекос.

– Да, – подтвердила Варвара. – Поэтому и стуки появляются уже после пяти тысяч километров пробега.

Звонарев, который до этого изучал систему охлаждения, поднял голову:

– А термостат вообще примитивный. При резком изменении нагрузки не успевает срабатывать. Отсюда перегревы.

Я взял в руки распределительный вал:

– Фазы газораспределения тоже далеки от идеала. Профиль кулачков не обеспечивает плавного открытия клапанов. Отсюда повышенный износ толкателей.

– И шестерни привода распредвала нарезаны грубо, – добавил Руднев. – Возникает вибрация на определенных оборотах.

– Еще система смазки никуда не годится, – Варвара показала на масляный насос. – Давление плавает, особенно на холостых. А в поворотах масло вообще может не поступать к дальним шатунным шейкам.

Циркулев что-то быстро записывал в блокнот:

– Получается, основные проблемы такие: низкая точность изготовления, несовершенная система охлаждения, примитивная смазка, неоптимальные фазы газораспределения.

– И карбюрация никуда не годится, – добавила Варвара. – Я вчера разобрала карбюратор – там же в диффузоре поток турбулентный. Какое уж тут нормальное смесеобразование!

Я внимательно осмотрел блок цилиндров:

– Еще одна проблема – система впуска. Каналы разной длины, отсюда неравномерное наполнение цилиндров. А в выпускном коллекторе явно избыточное сопротивление.

– И главное – материалы, – Руднев постучал по блоку. – Чугун низкого качества, много включений. При таком литье о точной обработке можно забыть.

– Да, но если использовать наш новый состав с повышенным содержанием хрома… – начал Циркулев.

– И термообработку по моей технологии… – подхватил Руднев.

– А еще можно модифицировать систему охлаждения! – возбужденно добавил Звонарев. – У меня тут набросок есть.

Я смотрел на команду – увлеченных, азартных молодых людей, готовых работать над улучшением конструкции. Каждый видел проблемы со стороны, и вместе они могли создать действительно совершенный двигатель.

– Хорошо, – сказал я. – Предлагаю сделать перерыв на обед. К нам должны присоединиться наши коллеги. После будем обсуждать конкретные улучшения. У меня тоже есть несколько идей.

Варвара последней вышла из бюро, но у двери обернулась:

– А знаете, этот двигатель – он как человек. Вроде и простой, а столько в нем всего намешано. И если понять его характер…

Она не закончила фразу, махнула рукой и вышла. А я подумал – насколько она права. Двигатель действительно похож на живое существо. И наша задача – сделать его совершеннее.

После обеда техническое бюро наполнилось табачным дымом – Величковский, только что приехавший из Москвы, дымил неизменной «Герцеговиной Флор». Рядом с ним устроился молодой Сорокин, раскладывая на столе образцы металла и графики испытаний.