Текст книги "Красный мотор (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20
Сумасшедший профессор

Раннее декабрьское утро выдалось морозным. За окнами моего кабинета кружился редкий снег, оседая на карнизах заводских корпусов. Я в который раз перечитывал отчет об испытаниях нашего первого грузовика, и с каждым прочтением все отчетливее понимал, что без решения «резиновой проблемы» мы дальше не продвинемся.

На столе передо мной лежали обломки рессоры и куски растрескавшейся резины. Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять, этот материал никуда не годится.

Слишком жесткий, слишком хрупкий. В памяти всплывали характеристики эластомеров из будущего, но как получить хотя бы подобие таких свойств с технологиями 1929 года?

Звонок из Москвы от Величковского раздался, когда я в очередной раз проверял расчеты нагрузок на подвеску.

– Леонид Иванович, – голос профессора звучал необычно воодушевленно. – Помните наш разговор о полимерах? Тут такое дело… Есть в Ленинграде один интереснейший ученый, Сергей Васильевич Лебедев. Он занимается синтезом каучукоподобных веществ.

Я замер. Лебедев… Тот самый, кто в будущем создаст первый советский синтетический каучук. Мы уже говорили о нем с Варварой. Кажется, судьба сама посылает нам решение.

– Николай Александрович, вы с ним знакомы? – спросил я, стараясь скрыть волнение.

– Лично нет, но через Академию наук можно организовать встречу. Он сейчас как раз в Москве, на конференции химиков.

Я посмотрел на календарь. До конца года оставалось меньше месяца, работы невпроворот, но упускать такой шанс нельзя.

– Когда можно с ним встретиться?

– Завтра он делает доклад в Политехническом. После этого я мог бы вас познакомить… – Величковский помолчал. – Только, Леонид Иванович, имейте в виду, человек он непростой. Увлеченный наукой до фанатизма, к практическим вопросам относится… скажем так, своеобразно.

Я улыбнулся. За время общения с Величковским я уже привык к его осторожным формулировкам.

– Буду завтра в Москве, Николай Александрович. Готовьте почву для знакомства.

После разговора я вызвал Варвару. Она появилась почти сразу, видимо, опять допоздна засиделась в лаборатории. В синем рабочем халате, с карандашом, заложенным за ухо, она выглядела усталой, но глаза горели привычным упрямым блеском.

– Варвара Никитична, придется вам денек-другой поруководить испытаниями без меня. Еду в Москву, есть шанс решить нашу проблему с резиной.

Она кивнула, машинально поправляя выбившуюся прядь волос:

– А с карбюратором что делать? Я тут кое-какие идеи набросала…

– Продолжайте работу, но без меня ничего кардинально не меняйте. Как вернусь, сразу обсудим.

Когда она ушла, я достал из сейфа папку с набросками по синтетическому каучуку. Там были собраны все обрывки знаний из будущего, которые могли пригодиться.

Конечно, я не мог просто выдать готовую формулу, это вызвало бы слишком много вопросов. Но направить исследования в нужное русло, подтолкнуть к правильным решениям, это в моих силах.

Ночной поезд на Москву уходил через три часа. Как раз хватит времени собраться и заехать домой за теплым пальто, ведь декабрь в этом году выдался на редкость морозным.

Ночной поезд мерно покачивался на рельсах. В купе первого класса было тепло, но спать не хотелось.

Я смотрел в темное окно, где изредка мелькали огни маленьких станций, и обдумывал предстоящий разговор. За годы в будущем я привык к совсем другим скоростям и комфорту, но было что-то уютное в этом неторопливом движении под стук колес.

Утренняя Москва встретила меня морозной дымкой и привычной суетой на Курском вокзале. Носильщики в потертых форменных фуражках, извозчики, зазывающие седоков, торговки с горячими пирожками. Меня уже ждал Степан, извещенный телеграммой.

Величковский появился ровно в назначенное время, в десять утра. Как всегда подтянутый, в безупречном костюме-тройке и с неизменным золотым пенсне на черной ленте. Только легкий румянец на щеках выдавал, что он тоже взволнован предстоящей встречей.

– С дороги не устали, Леонид Иванович? – поинтересовался он, устраиваясь в глубоком кресле. – До доклада Лебедева еще три часа, так что у нас есть время обсудить детали.

Я достал папку с набросками:

– Николай Александрович, давайте еще раз пройдемся по нашим проблемам с резиной. Мне кажется, работы Лебедева могут дать ключ к решению.

Следующий час мы детально разбирали технические вопросы. Величковский, как всегда, схватывал все на лету. Его тонкие пальцы быстро делали пометки в записной книжке, а глаза за стеклами пенсне становились все более заинтересованными.

– Знаете, – задумчиво произнес он, просматривая мои расчеты, – а ведь действительно может получиться. Если правильно подобрать катализатор для полимеризации… – он замолчал, погрузившись в размышления. – Да, определенно стоит обсудить это с Сергеем Васильевичем. Только… – профессор хитро прищурился, – давайте не будем сразу раскрывать все карты. Пусть сначала прочитает доклад, мы послушаем. А потом я вас представлю как талантливого промышленника, интересующегося прикладными аспектами его исследований.

Я улыбнулся. За этот год я уже привык к дипломатическим талантам Величковского. Он умел устраивать такие «случайные» встречи, что комар носа не подточит.

– Как скажете, Николай Александрович. Вам виднее, как лучше подойти к делу.

Мы еще немного поговорили о последних научных новостях, после чего Величковский засобирался:

– Встретимся в два часа у входа в Политехнический. И да, Леонид Иванович… – он уже стоял в дверях, – захватите с собой образцы вашей нынешней резины. Думаю, они весьма заинтересуют Сергея Васильевича.

В большой аудитории Политехнического музея было многолюдно и душно. Высокие окна с мелким переплетом пропускали серый декабрьский свет, падавший на ряды деревянных скамей, заполненных студентами и научными работниками. Мы с Величковским устроились в середине зала.

Сергей Васильевич Лебедев оказался невысоким худощавым человеком лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой клинышком и живыми карими глазами за стеклами простого пенсне в металлической оправе. Его потертый черный сюртук и слегка помятый воротничок говорили о человеке, для которого внешний вид – дело десятое.

Но стоило ему начать говорить о полимеризации бутадиена, как весь облик преобразился. Движения стали порывистыми, глаза загорелись, а голос окреп. Он быстро заполнял доску формулами, попутно объясняя тонкости процесса с таким увлечением, словно рассказывал захватывающую историю.

После доклада Величковский представил нас. Лебедев внимательно выслушал мой рассказ о проблемах с резиной для автомобильного производства, изучил образцы.

– Интереснейшая задача, – произнес он, разглядывая треснувший патрубок. – Но, к сожалению, сейчас я полностью погружен в теоретические исследования. Понимаете, мы на пороге важнейшего открытия в области катализа… – его глаза снова загорелись, – … и любое распыление сил может помешать.

Он замолчал, что-то обдумывая, потом вдруг оживился:

– Но знаете что? – продолжил Лебедев. – Вам стоит поговорить с Борисом Ильичом Вороножским. Он работает в прикладной лаборатории при Химико-технологическом институте. Блестящий экспериментатор, хотя… – Лебедев слегка поморщился, – … несколько эксцентричен. Но в практических вопросах синтеза полимеров разбирается превосходно.

– В чем выражается его эксцентричность? – осторожно поинтересовался я.

Лебедев и Величковский переглянулись.

– Ну, например, он убежден, что все важные эксперименты нужно проводить ночью, когда «космические вибрации благоприятствуют реакциям полимеризации», – Лебедев едва заметно улыбнулся. – И еще он разговаривает со своими катализаторами. Но результаты! – он поднял палец. – Результаты у него всегда превосходные.

Мы попрощались с Лебедевым у выхода из музея. Он торопился в свою лабораторию, но успел набросать на клочке бумаги адрес Вороножского и короткую рекомендательную записку.

Промозглый декабрьский день уже окутал Москву сизым туманом. Мы с Величковским взяли извозчика и поехали в сторону Миусской площади, где располагался Химико-технологический институт.

Пока ехали, профессор рассказал мне еще несколько любопытных историй о Вороножском, которые ходили в научных кругах. Он, похоже, решил подготовить меня к предстоящей встрече.

– Видите ли, Леонид Иванович, – начал он, когда наш извозчик свернул на Тверскую, – Борис Ильич человек… своеобразный. В прошлом году на заседании Химического общества он доказывал, что успех полимеризации зависит от фазы луны. И ведь что удивительно, он принес подробные таблицы с результатами экспериментов!

Величковский помолчал, глядя на заснеженную улицу.

– А еще был случай на международной конференции в Риге. Вороножский должен был делать доклад о новом типе катализаторов. Так он притащил с собой клетку с вороном! Заявил, что птица его соавтор, потому что именно ее карканье натолкнуло его на правильное решение. И знаете что? Доклад произвел фурор. Немецкие химики потом месяц обсуждали его результаты.

– А что касается научной репутации? – осторожно поинтересовался я.

– О, тут можете быть спокойны, – профессор энергично протер запотевшее пенсне. – Его статьи публикуют лучшие химические журналы Европы. Просто он… как бы это сказать… верит, что наука требует не только логики, но и интуиции. Весьма своеобразной интуиции.

Институтское здание темнело на фоне вечернего неба. Только в нескольких окнах горел свет, и среди них – три ярко освещенных окна в правом крыле второго этажа.

– Похоже, Борис Ильич на месте, – заметил Величковский, поправляя пенсне. – Он почти никогда не уходит до полуночи.

Поднявшись по гулкой лестнице, мы оказались перед дубовой дверью с медной табличкой «Лаборатория специальных полимеров». Из-за двери доносилось негромкое бормотание и странное шипение.

Величковский решительно постучал. Бормотание стихло, послышались быстрые шаги, и дверь распахнулась, явив нам весьма необычное зрелище…

Перед нами предстал высокий худощавый человек лет пятидесяти в длинном черном халате, больше похожем на средневековую мантию. Его седые всклокоченные волосы стояли дыбом, словно их обладатель только что получил электрический разряд. На крючковатом носу держалось старомодное пенсне в серебряной оправе, а в руке он сжимал колбу с дымящейся зеленоватой жидкостью.

– А, Николай Александрович! – воскликнул он, даже не взглянув на меня. – Вы как раз вовремя. Мой катализатор сегодня в прекрасном настроении, просто замечательном! Смотрите, какой цвет, какое свечение!

Он поднял колбу к свету. По стенкам действительно пробегали странные блики.

Лаборатория Вороножского поражала воображение. Огромные столы были заставлены причудливыми стеклянными приборами, между которыми вились трубки и змеевики.

В углу громоздился внушительный шкаф с сотнями пробирок, в каждой из которых что-то пузырилось или светилось. На стенах висели астрологические карты и таблицы фаз луны, испещренные химическими формулами.

– Борис Ильич, позвольте представить… – начал было Величковский.

– Да-да, конечно, – рассеянно кивнул Вороножский, все еще любуясь своей колбой. – Только сначала взгляните сюда. Видите эти пузырьки? Они поднимаются против часовой стрелки! Я же говорил, что полимеризация идет лучше при убывающей луне.

Я молча достал из портфеля образцы нашей резины и положил на стол. Вороножский наконец оторвался от колбы и мельком взглянул на них. Через секунду он уже держал в руках лупу и внимательно изучал структуру разлома.

– Любопытно, весьма любопытно… – пробормотал он. – Какая грубая структура! Молекулы совершенно не хотят выстраиваться в правильные цепочки. Безобразие просто.

Следующие полчаса он метался по лаборатории, проводя какие-то экспресс-тесты и бормоча себе под нос. Наконец остановился и уставился на меня:

– Нет-нет, это совершенно невозможно. Сейчас Меркурий входит в созвездие Козерога, а значит, все эксперименты с эластомерами обречены на провал. Вот через три месяца, когда Юпитер…

Я понял, что нужно срочно менять тактику. Учитывая характер профессора, прямой подход здесь не сработает.

– Борис Ильич, – осторожно начал я, – а правда ли, что немецкие химики считают невозможным получение синтетического каучука в промышленных масштабах?

Вороножский резко развернулся, его глаза сверкнули:

– Что? Эти самодовольные педанты из Байера? Да что они понимают в тонких материях! Нет-нет, это совершенно невозможно, – он решительно замотал головой. – Сейчас Меркурий входит в созвездие Козерога, а значит, все эксперименты с эластомерами обречены на провал. Я же говорю, давайте через три месяца, когда Юпитер…

– Но может быть… – начал я.

– Абсолютно исключено! – профессор уже потерял интерес к разговору и вернулся к своей колбе. – Катализатор чувствует, когда время не подходит. А сейчас он говорит мне, что нужно заниматься совсем другими исследованиями. Вы только посмотрите на эти пузырьки!

Было ясно, что дальнейший разговор бесполезен. Мы с Величковским откланялись. Профессор, казалось, даже не заметил нашего ухода, что-то бормоча своей колбе.

– М-да, – протянул Величковский, когда мы вышли на морозную улицу. – Сегодня он особенно… непреклонен. Простите, Леонид Иванович, видимо, зря потратили время.

В своей квартире рядом со сталелитейным заводом я долго не мог уснуть. Перед глазами стояла странная лаборатория с мерцающими колбами, а в голове крутилась одна мысль, что без Вороножского нам не обойтись. Его эксцентричность только маскировала блестящий ум, это я понял по тем замечаниям, которые он походя сделал о структуре резины.

Я подошел к окну. Ночная Москва искрилась снегом под электрическими фонарями.

Где-то там, в лаборатории на Миусской площади, чудаковатый профессор все еще колдует над своими приборами. Как его привлечь? Что может зацепить человека, верящего в космические вибрации и разговаривающего с катализаторами?

И вдруг меня осенило. Я почти рассмеялся, настолько простым и изящным показалось решение. Порывшись в портфеле, я достал телеграфный бланк. Пора запускать операцию «Астрологический прогноз».

За окном падал снег, когда я заканчил набрасывать план операции. Изящество решения заключалось в его многослойности. Каждый элемент должен подтверждать другие, создавая полную иллюзию случайных совпадений.

Достав чистый лист, я начал формулировать текст для немецкого журнала:

«Согласно недавно обнаруженному манускрипту алхимика Парацельса, в декабре 1929 года произойдет уникальное сочетание планет – Юпитер, Меркурий и Венера выстроятся в особую конфигурацию, называемую 'Печатью Гермеса». Древние считали, что такое положение светил особенно благоприятствует работе с эластичными субстанциями и процессам удлинения молекулярных цепей.

Примечательно, что в манускрипте особо подчеркивается необходимость в этот период благосклонно относиться к предложениям о сотрудничестве, особенно связанным с повозками и средствами передвижения. Отказ от такого сотрудничества, по мнению древних, может привести к потере уникальной возможности для важных открытий'.

Я усмехнулся, представляя, как Вороножский будет читать эту заметку. Теперь нужно было организовать публикацию. У Величковского есть связи в редакции «Zeitschrift für angewandte Chemie», это решало проблему с немецким журналом.

Далее я набросал текст письма для «случайно найденного» старинного гороскопа. Его можно будет подбросить через букинистов, я знал, что профессор часто роется в старых книжных лавках в поисках алхимических трактатов.

Оставалась проблема с «бывшим немецким профессором». Тут может помочь Курт Шмидт из рижского представительства «Объединенной торговой компании». Он как раз собирался в Москву по делам. Если правильно его проинструктировать, он сделает, что надо.

Я достал ежедневник и начал составлять график действий. Все нужно рассчитать по дням, чтобы информация поступала к Вороножскому постепенно, из разных источников. Сначала гороскоп, через пару дней заметка в журнале, еще через несколько дней – встреча с немецким промышленником.

А пока… Пока нужно дать профессору успокоиться и убедиться в своем отказе. Пусть думает, что тема закрыта. Это сделает «случайные совпадения» еще более впечатляющими.

Я подошел к окну. В свете уличных фонарей кружились снежинки.

Где-то там, в лаборатории, Вороножский все еще колдует над колбами. Ничего, скоро звезды подскажут ему правильное решение. С моей небольшой помощью, конечно.

Глава 21
Новая резина

Прежде чем запускать план, я решил проверить астрономическую достоверность. В памяти всплыло имя профессора Цингера из МГУ. Он как раз занимался расчетами планетных траекторий. К счастью, Величковский тоже с ним знаком.

Встреча состоялась в университетской обсерватории следующим утром. Пожилой астроном в потертом твидовом пиджаке долго изучал мои расчеты, что-то черкая карандашом на полях.

– Поразительно, – наконец произнес он, поднимая на меня выцветшие голубые глаза. – Откуда у вас эти данные? Действительно, в конце декабря наблюдается редкое схождение трех планет. Мы как раз готовим об этом научную публикацию.

Это даже лучше, чем я рассчитывал. Теперь предстояло действовать быстро.

Уже вечером того же дня я встретился с букинистом Сапожниковым с Кузнецкого моста. Его лавка славилась редкими книгами, и Вороножский был там частым гостем.

– Значит так, Михаил Исаакович, – я протянул букинисту конверт с гороскопом и несколько крупных купюр. – Этот документ нужно «случайно обнаружить» в старой книге по алхимии, когда профессор в следующий раз зайдет к вам.

Сапожников понимающе кивнул, пряча деньги в жилетный карман:

– Не беспокойтесь, Леонид Иванович. Он обычно заходит по средам. Все будет сделано в лучшем виде.

Тем временем Величковский уже связался с редакцией немецкого журнала. Заметку обещали напечатать в ближайшем номере. Тема показалась им достаточно курьезной для раздела «Исторические находки и научные совпадения».

Оставалась встреча с Куртом Шмидтом. Я отправил в Ригу срочную телеграмму, прося ускорить его приезд в Москву. Немец должен «случайно» встретить Вороножского в кафе «Прага», куда профессор заходил каждую пятницу выпить чашку кофе.

План начал реализовываться даже быстрее, чем я ожидал. Уже через три дня взволнованный Сапожников сообщил, что Вороножский провел в его лавке почти два часа, изучая найденный гороскоп. А еще через неделю…

…Я как раз просматривал чертежи новой мартеновской печи у себя в квартире, когда в дверь дома на заводской территории начали неистово колотить. Было около одиннадцати вечера. Экономка Агафья Петровна, накинув шаль, поспешила открыть.

– Где он? Где Краснов? – раздался возбужденный голос. – Это срочно! Чрезвычайно срочно! Меркурий уже почти в нужной позиции!

В кабинет ворвался Вороножский. Его длинный черный халат развевался, как крылья огромной птицы, седые волосы были взъерошены еще сильнее обычного, а в руках он сжимал какие-то бумаги и потрепанную книгу.

– Леонид Иванович! – воскликнул он, даже не поздоровавшись. – Вы не поверите! Хотя нет, вы должны поверить! Звезды… они говорят! Они кричат нам!

Он разложил на моем столе прямо поверх чертежей старый гороскоп, свежий номер немецкого журнала и какие-то исписанные формулами листы.

– Смотрите! – его палец ткнулся в схему расположения планет. – Редчайшее сочетание! А вот подтверждение из манускрипта Парацельса. И даже эти ограниченные немцы это признают!

Вороножский заметался по кабинету:

– А сегодня… сегодня в «Праге» я встретил Шмидта из Байера. Они тоже что-то затевают! Но мы их опередим. Мой катализатор уже чувствует приближение благоприятного момента. Вчера он начал пузыриться особенным образом, точно по часовой стрелке, заметьте!

Он резко остановился и уставился на меня:

– Ваше предложение о сотрудничестве… оно еще в силе?

Я старался сохранять серьезное выражение лица:

– Конечно, Борис Ильич. Но вы же говорили…

– Забудьте, что я говорил! – он взмахнул руками. – Тогда Меркурий был в совершенно неподходящем положении. Но сейчас… сейчас все изменилось! Нам нужно начинать немедленно. Я уже набросал примерный план экспериментов.

Он достал из кармана халата измятый лист, исписанный неровным почерком:

– Вот, смотрите. Если правильно подобрать время синтеза в соответствии с лунными фазами, мы получаем замечательную возможность для синтеза.

В этот момент где-то на заводе загудел гудок, отмечая конец вечерней смены. Вороножский вздрогнул:

– О! Это знак! Определенно знак! Завтра же начинаем. Нет, сегодня! Прямо сейчас! У вас ведь есть лаборатория? Нет? Нам понадобится оборудование, много оборудования. Тогда быстро ко мне. Скорее!

Мы выехали через пятнадцать минут. Степан, клюющий носом за рулем, с удивлением посмотрел на необычного пассажира, но промолчал. Профессор всю дорогу что-то бормотал, перебирая исписанные листы и поминутно сверяясь с астрономическими таблицами.

Его квартира располагалась в старом доходном доме на Миусской площади, массивном краснокирпичном здании с лепными карнизами и чугунными решетками на окнах. Поднимаясь по гулкой мраморной лестнице, освещенной тусклыми электрическими лампочками, я невольно отметил следы былого величия – потускневшие бронзовые перила, потертый ковер на ступенях.

Вороножский нетерпеливо гремел ключами у массивной дубовой двери с медной табличкой «Профессор Б. И. Вороножский». Его седые всклокоченные волосы, казалось, стали еще более взъерошенными от возбуждения.

– Проходите, проходите! – он наконец справился с замком. – Только осторожнее, тут везде приборы.

Квартира поражала воображение. Высокие потолки с лепниной терялись в полумраке.

Все пространство огромной гостиной было заставлено химическим оборудованием. Под стеклянными колпаками поблескивали аналитические весы «Сарторий», на длинных столах громоздились штативы с колбами и ретортами. В углу примостился внушительный шкаф-сушилка с рядами термометров.

Профессор метнулся к окну, забранному плотными шторами:

– Так-так-так… Луна уже в правильной фазе, – он поправил съехавшее пенсне. – А вот и Меркурий! Идеальное время для начала работы.

В свете настольной лампы под зеленым абажуром его худое лицо с крючковатым носом отбрасывало причудливые тени. Длинные нервные пальцы порхали над колбами, словно дирижируя невидимым оркестром.

– Борис Ильич, может, сначала обсудим план работы? – осторожно предложил я.

– План? – он удивленно посмотрел на меня. – Ах да, конечно. Но сначала нужно подготовить катализатор. Он должен настояться при правильном расположении звезд.

Я наблюдал, как он смешивает реактивы, что-то напевая себе под нос. В голове крутились формулы синтетического каучука из будущего. Как подтолкнуть его к правильному решению, не вызывая подозрений?

Лаборатория была оснащена превосходно. Среди привычных приборов я заметил новейший потенциометр «Лидс-Нортруп» и спектроскоп «Цейс» – редкость по тем временам. На отдельном столике расположился полярископ для изучения структуры полимеров.

– А что вы думаете о натриевых катализаторах? – как бы между прочим поинтересовался я, разглядывая ряды реактивов на полках.

Вороножский замер с колбой в руках:

– Натрий? Хм… – его глаза загорелись. – Знаете, а ведь действительно! При текущем положении Юпитера щелочные металлы должны проявлять особую активность. Вы тоже чувствуете эти вибрации?

Он кинулся к шкафу с реактивами, продолжая бормотать что-то про космические силы и резонансы. Я едва заметно улыбнулся.

Первый шаг сделан. Теперь нужно аккуратно подвести его к мысли о полимеризации бутадиена…

Время незаметно бежало. Часы в гостиной пробили полночь.

Вороножский колдовал над установкой для полимеризации – сложным сплетением стеклянных трубок и колб, соединенных шлифами. В центре располагался реактор с водяной рубашкой, где поддерживалась строго определенная температура.

– Начинаем! – торжественно объявил профессор, поправляя сползающее пенсне. – Первая попытка должна быть точно в час ночи, когда Меркурий войдет в благоприятный аспект с Юпитером.

Я наблюдал, как он осторожно добавляет натриевый катализатор в раствор бутадиена. Жидкость в колбе начала мутнеть, на стенках появился белесый налет.

– Смотрите, смотрите! – возбужденно зашептал Вороножский. – Видите, как реагирует? Точно по часовой стрелке, именно так и должно быть!

Внезапно раствор потемнел и превратился в бесформенную массу. Профессор нахмурился:

– Нет-нет, что-то не так. Возможно, мы поторопились. Нужно дождаться, пока Луна войдет в созвездие Водолея.

Второй эксперимент начался через час. На этот раз Вороножский долго шептал что-то над колбой с катализатором, прежде чем добавить его в реактор. Я воспользовался паузой, чтобы как бы случайно заметить:

– А что если понизить температуру реакции градусов на десять? В немецком журнале вроде упоминалось…

Профессор просиял:

– Точно! Космические вибрации лучше резонируют при пониженных температурах!

Но и вторая попытка закончилась неудачей. Полимер получился хрупким и ломким. Вороножский в отчаянии всплеснул руками, едва не опрокинув штатив с пробирками:

– Не понимаю! Все звезды на месте, катализатор шептал правильные слова!

Я задумчиво разглядывал образец:

– Может быть, дело в концентрации? Если увеличить содержание натрия…

– Погодите! – профессор вдруг замер. – А ведь действительно! При увеличении концентрации щелочного металла усиливается его связь с космическими потоками!

Третья попытка началась около трех часов ночи. Вороножский уже заметно утомился, его седые волосы окончательно растрепались, а на черном халате появились пятна реактивов. Но глаза по-прежнему лихорадочно блестели.

Новый образец поначалу выглядел многообещающе – эластичный, светло-желтого цвета. Но при проверке на растяжение он неожиданно рассыпался.

– Проклятье! – простонал профессор, падая в потертое кожаное кресло. – Может быть, Сатурн вмешался? Нужно перепроверить эфемериды…

Я молча разглядывал остатки неудавшегося полимера. Теперь я точно знал, что нужно менять.

Температурный режим слишком нестабильный. Но как подвести к этому профессора?

– Борис Ильич, – осторожно начал я, – а что если…

В этот момент за окном что-то ярко вспыхнуло. Вороножский подскочил к окну:

– Падающая звезда! Это знак! – он повернулся ко мне с горящими глазами. – Нам нужно дождаться рассвета. Когда первые лучи коснутся реактора, тогда все случится.

Я понял, что сегодня ночью больше ничего не получится. Но первые шаги сделаны, и профессор уже близок к правильному пути. Осталось только немного подкорректировать направление его космических поисков.

Чтобы не уснуть, я выпил кофе. Уже четвертая кружка за ночь. Но как же без стимулятора?

Небо за окном начало сереть. В лаборатории прохладно, за ночь печь почти остыла.

Вороножский, несмотря на усталость, продолжал что-то высчитывать в толстой тетради, время от времени сверяясь с астрономическими таблицами.

– Вот оно! – вдруг воскликнул он, вскакивая. – Как я раньше не понял! Нужно начать точно на восходе, когда первые лучи коснутся реактора. А температуру будем менять плавно, следуя за движением Солнца!

Я с интересом наблюдал, как он готовит новую порцию катализатора. На этот раз его движения были точными и уверенными, без обычной суетливости. Даже бормотание стало тише и ритмичнее.

– Борис Ильич, – осторожно вмешался я, – может быть, стоит добавить немного хлорида натрия для стабилизации?

– Соль? – он на секунду задумался. – Да-да, конечно! Соль – символ мудрости алхимиков. И смотрите, – он показал на свои расчеты, – при восходе Солнца ионы хлора входят в особый резонанс с натрием!

Первые солнечные лучи действительно удивительно красиво играли в стеклянных трубках установки. Вороножский, затаив дыхание, добавил катализатор в реактор. Жидкость начала медленно мутнеть.

– Смотрите, смотрите! – прошептал он. – Какой правильный цвет! И пузырьки поднимаются точно по спирали Фибоначчи!

Я следил за показаниями термометра, незаметно корректируя температуру водяной рубашки. Главное сейчас это выдержать точный режим полимеризации.

Через два часа процесс был завершен. В колбе лежал бледно-желтый эластичный материал. Вороножский, дрожащими руками надев перчатки, осторожно извлек образец.

– Попробуйте растянуть, – предложил я.

Профессор потянул материал – тот легко удлинился втрое и мгновенно вернулся к исходной форме. В глазах Вороножского появились слезы:

– Получилось… – прошептал он. – Небеса услышали нас!

Он заметался по лаборатории, хватая приборы для измерений:

– Нужно проверить эластичность, прочность, температурную устойчивость… О, какие удивительные показатели! Смотрите, смотрите!

Я внимательно изучал результаты тестов. Да, это именно тот материал, который нам требовался. По свойствам он уже приближался к синтетическому каучуку будущего.

– Борис Ильич, – сказал я, – думаю, нам понадобится более серьезное оборудование для масштабирования процесса.

– Да-да, конечно! – он уже что-то быстро писал в тетради. – Нужен реактор большего объема, система контроля температуры… И обязательно правильная ориентация по сторонам света! Это критически важно для космических вибраций.

Я достал блокнот:

– Давайте составим список необходимого. Я могу организовать поставку через немецкие фирмы.

Солнце уже поднялось высоко, заливая лабораторию ярким светом. Мы с Вороножским заканчивали список необходимого оборудования, когда я взглянул на часы. Уже почти десять утра.

– Борис Ильич, нужно сообщить о результатах Величковскому. Он ведь нас и познакомил.

– Да-да, конечно! – профессор засуетился. – Только сначала я должен составить точную астрологическую карту эксперимента. Без этого никак нельзя!

Я набрал номер квартиры Величковского. После нескольких гудков в трубке раздался его спокойный голос:

– Слушаю вас.

– Николай Александрович, это Краснов. У нас получилось.

– Что… прямо сейчас? За одну ночь? – в голосе профессора звучало неприкрытое изумление.

– Именно. Не могли бы вы подъехать в лабораторию Бориса Ильича? Думаю, вам будет интересно взглянуть на результаты.

Величковский появился через полчаса. Его обычная невозмутимость сменилась плохо скрываемым волнением – пенсне чуть съехало набок, а в движениях появилась несвойственная торопливость.

– Показывайте, – коротко бросил он, даже не сняв пальто.

Вороножский, заметно приободрившийся после утреннего чая, с готовностью протянул образец:

– Вот, смотрите! И обратите внимание – именно в момент восхода, когда Меркурий находился в перигее.

Но Величковский уже погрузился в изучение материала. Его тонкие пальцы осторожно проверяли эластичность, а глаза за стеклами пенсне сузились, разглядывая структуру на просвет.