Текст книги "Изящная комбинация (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4
Технологический прорыв

После ухода комиссии я еще час разбирал документы. Величковский ушел в лабораторию, унося с собой заветную папку с секретами технологии. Часы на стене пробили полночь.

– Степан, – я вызвал шофера, дремавшего в приемной. – подготовь «Бьюик».

Несмотря на поздний час, надо сдержать обещание. К тому же, после такого напряженного вечера хотелось отвлечься от заводских проблем. Поэтому я помчался к Лене.

Профессорский дом на Остоженке встретил темными окнами. Только в одном, на третьем этаже, горел свет. Лена ждала, несмотря на поздний час.

– Я уже думала, не приедешь, – она открыла дверь квартиры. Даже в простом домашнем платье выглядела элегантно. На столике в гостиной дымился чайник и стояли свежие булочки из французской пекарни на Мясницкой.

– Комиссия нагрянула, – я устало опустился в кресло. – Рыков своих людей прислал.

– Догадываюсь, – она разлила чай в фарфоровые чашки. – В наркомате сегодня тоже было оживленно. Кстати, знаешь, что интересно? – она достала из секретера какие-то бумаги. – Просматривала старые немецкие технические журналы. Довоенные разработки по специальным сталям. Может, твоих это тоже заинтересует?

Я и сам заинтересовался. В будущем эти исследования назовут «потерянными технологиями». После войны немцы многое восстановят, но какие-то секреты будут утеряны.

– Смотрите, – Лена раскрыла пожелтевший журнал «Stahl und Eisen» за 1912 год. – Статья Круппа о легировании стали. А вот отчеты металлургического института в Дюссельдорфе.

Я просматривал страницы, и в голове постепенно складывался план. Вот оно!

Немцы еще до войны экспериментировали с ванадием и другими добавками. Если соединить их наработки со знаниями из будущего, можно устроить революцию почище Октябрьской. Хотя я уже и так начал прорыв разработками Величковского.

– Лена, – я поднял глаза от журнала, – а у тебя есть доступ к более поздним номерам?

– Конечно, – она улыбнулась. – В библиотеке наркомата полная подшивка до 1914 года. Хочешь изучить?

– Очень! И еще… не поможешь с переводами? Технических нюансов много.

Ее карие глаза блеснули:

– Только если это действительно важно для дела. Без лишних интриг.

– Абсолютно честно, – я поднял руки. – Чистая наука. Кстати, – я посмотрел на часы на стене, – уже так поздно.

Лена встала и поставила чашки в буфет красного дерева. В комнате пахло ее любимыми духами и свежезаваренным чаем.

Изящная фигурка в простом платье в глубине комнаты дразнила и манила меня к себе. Я буду круглым идиотом, если оставлю сейчас ее.

– Или так рано, – я тоже встал и подошел к ней сзади, осторожно коснувшись плеч. Ощутил тепло тела девушки через шелковую ткань.

Она обернулась, глаза в полумраке казались темными. Жемчужная нить на шее мягко поблескивала в свете настольной лампы.

– Вы же хотели посмотреть технические журналы, – прошептала она, но не отстранилась.

– Уже посмотрел, – я наклонился ближе. От ее волос пахло весной, несмотря на январскую стужу за окнами.

Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Лена чуть вздрогнула, но потом ответила, обвив руками шею. Ее губы были теплыми и пахли чаем с бергамотом.

Шелковое платье соскользнуло на пол, обнажив тонкие плечи. Я притянул девушку к себе, чувствуя тепло кожи через тонкую ткань сорочки.

Позже, когда мы лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию друг друга, Лена прошептала:

– О чем думаешь?

– О том, какая ты красивая, – я поцеловал ее плечо.

Она тихо рассмеялась:

– Не верю. Наверняка опять о заводе.

Я промолчал, любуясь, как лунный свет играет в ее растрепанных волосах. На прикроватной тумбочке лежал раскрытый технический журнал. Мой взгляд случайно упал на формулы…

– Господи! – я сел на кровати. – Вот оно!

– Что случилось? – Лена приподнялась на локте, кутаясь в простыню.

– Легирование… Термообработка… – я уже схватил журнал. – Это же очевидно!

Она покачала головой:

– Не могу поверить. Даже сейчас?

– Прости… – я поцеловал ее. – Но это действительно важно.

– Знаешь что? – она мягко улыбнулась. – Иди. Иди к своим сталям и печам. Только потом обязательно возвращайся, слышишь?

Уже одеваясь, я обернулся. Лена сидела на кровати, закутавшись в простыню, прекрасная как античная статуя.

– Я загляну вечером.

– Конечно, – она иронично приподняла бровь. – Если твои печи тебя отпустят.

Степан уже уехал домой, поэтому я поехал на таксомоторе. Пока мчался обратно на завод, в голове уже полностью сложился план технологического прорыва.

Немецкие довоенные исследования, знания из будущего, энтузиазм Величковского и светлая голова Сорокина. Объединив все это, мы сможем совершить настоящую революцию в металлургии.

У проходной завода уже занимался рассвет. В окнах лаборатории все еще горел свет. Величковский, как обычно, засиделся над расчетами. На его столе громоздились технические журналы и образцы металла.

– Николай Александрович! – я буквально влетел в лабораторию. – У меня есть идея. Помните наш разговор о легирующих добавках?

Профессор поднял голову от микроскопа, близоруко щурясь:

– Конечно. Но мы уперлись в проблему стабильности структуры.

– А что, если добавить ванадий? – я начал излагать план, осторожно дозируя знания из будущего. – И изменить режим термообработки, – я выложил перед ним довоенные немецкие журналы. – Смотрите, что я нашел. Круппы экспериментировали с ванадием еще до войны.

Профессор оторвался от микроскопа, привычно протирая пенсне:

– Да, помню эти работы. Но я же говорю, они так и не добились стабильных результатов.

– А что, если, – я старался говорить небрежно, словно идея только что пришла в голову, – добавить ванадий не в конце плавки, а в самом начале? И изменить температурный режим?

Величковский нахмурился:

– Теоретически… – он схватил карандаш и начал быстро делать расчеты в блокноте. – Если повысить температуру на сто градусов и добавить ванадий в начале… Погодите!

Его глаза загорелись:

– А ведь это может сработать! Ванадий успеет полностью раствориться, образует карбиды… Измельчение зерна будет равномернее!

– И еще, – я как бы между прочим подкинул следующую идею из будущего, – что если сделать двойную термообработку? Сначала закалка с высокой температуры, потом отпуск.

Профессор уже строчил формулы:

– Гениально! Первая закалка даст мартенситную структуру, а отпуск… – он схватился за логарифмическую линейку. – Нужно рассчитать режимы!

В лабораторию вошел заспанный Сорокин, его очки в стальной оправе сидели чуть криво:

– Что случилось? Почему вызвали в такую рань?

– Александр Владимирович! – Величковский уже очутился в своей стихии. – Срочно готовьте лабораторную печь. Будем делать экспериментальную плавку.

Следующие часы прошли как в лихорадке. Маленькая электропечь «Сименс» раскалилась добела. Сорокин колдовал над шихтой, точно отмеряя добавки феррованадия. Величковский не отходил от пирометра, следя за температурой.

– Тысяча шестьсот градусов! – объявил он. – Начинаем разливку!

Крошечный ковш, всего на пять килограммов металла, качнулся над изложницей. Струя расплавленной стали казалась маленьким солнцем.

– Теперь самое важное, – профессор постоянно сверялся с расчетами. – Температура закалки должна быть точной до градуса.

Я наблюдал за процессом, зная, что присутствую при историческом моменте. Через несколько часов мы получим первый образец стали, которая изменит будущее советской металлургии.

Пока они колдовали, я уснул тут же, на стуле, положив голову на стол. Впервые за сутки.

Меня разбудила немилосердная тряска. Это профессор. Он потащил меня к микроскопу, возбужденно крича:

– Невероятно! Посмотрите на структуру. Такого равномерного распределения карбидов я еще не видел!

Сорокин уже готовил образцы для механических испытаний:

– Профессор, первые результаты! Прочность выше на сорок процентов!

– А теперь главное, – я протер глаза, зевнул и достал из сейфа эталонный образец немецкой брони. – Давайте сравним.

Испытательная машина «Мор-Федергаф» безжалостно разрушала образцы. Цифры на шкале росли.

– Поразительно! – Величковский снял пенсне, его руки слегка дрожали. – Наша сталь превосходит немецкую по всем показателям! Но позвольте, Леонид Иванович, как… как вы догадались про ванадий и термообработку?

Я пожал плечами:

– Интуиция. И внимательное чтение старых журналов.

Теперь я снова подошел к испытательной машине. Подивился результатам. Первый образец треснул при нагрузке в девятьсот килограммов. Второй выдержал тысячу четыреста.

– Это означает, – пояснил профессор, – что наша броня почти в полтора раза прочнее. Танк, защищенный таким металлом, выдержит попадание снаряда, от которого обычная броня разлетится вдребезги.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро делал расчеты:

– При той же толщине брони масса танка снижается на двадцать процентов. Это значит выше скорость, меньше расход топлива, лучше проходимость.

– А что с снарядной сталью? – спросил я, хотя уже знал ответ. В будущем эти разработки произведут революцию в производстве боеприпасов.

Величковский торжественно открыл сейф из уральского чугуна. На полке лежали аккуратно маркированные образцы.

– Вот результаты испытаний, схожих с полигонными, – он разложил на столе фотографии и акты. – Благодаря вашей идее с двойной термообработкой и микродобавками, бронепробиваемость выше на треть. Один наш снаряд заменяет два старых образца. Конечно, надо будет подтвердить экспериментально, но я уже уверен в результате.

Молодой лаборант внес поднос с дымящимися стаканами чая в подстаканниках «Кольчугинъ». День обещал быть долгим.

– Это еще не все, – продолжал профессор, с наслаждением отхлебывая крепкий чай. От бессонницы его глаза покраснели. – Помните ваше предложение по контролю примесей? Я разработал систему поэтапного анализа.

Он подвел меня к лабораторному столу:

– Смотрите. Сначала обычный химический анализ – определяем основные элементы. Для этого у нас есть новые аналитические весы «Сарториус» с точностью до десятой миллиграмма.

Профессор показал на ряд колб и пробирок:

– Затем качественный анализ на примеси. А для особо точных измерений… – он с гордостью указал на устройство в углу лаборатории, – я договорился с Физико-техническим институтом. Они предоставили нам во временное пользование экспериментальный стилоскоп. Это последняя разработка лаборатории академика Иоффе.

– И насколько точен такой анализ? – спросил я, хотя уже знал ответ. В будущем спектральный анализ станет стандартом, но пока это были первые шаги.

– При правильной калибровке можем определять содержание элементов с точностью до сотых долей процента, – Величковский протер запотевшее пенсне. – Для производственного контроля более чем достаточно. Теперь каждая плавка под полным аналитическим контролем.

– А стоимость всего этого? – спросил я, хотя это был риторический вопрос. В будущем эти технологии станут стандартом именно из-за их экономической эффективности. – Насколько выгодно?

Сорокин оторвался от расчетов:

– При массовом производстве всего на двенадцать процентов дороже обычной стали. Зато броня в полтора раза прочнее, снаряды эффективнее на треть. Даже с учетом всех затрат экономия огромная.

В этот момент в лабораторию вошел Головачев:

– Леонид Иванович! Звонили от товарища Ворошилова. Завтра комиссия от военных.

– Отлично, – я посмотрел на образцы новой стали. – Подготовим им настоящий сюрприз. Говорят, лично Тухачевский заинтересовался результатами.

Я кивнул. Пора показать военным реальные преимущества новой технологии.

– Николай Александрович, подготовьте наглядную демонстрацию. Что-нибудь эффектное, чтобы сразу было видно превосходство.

Величковский понимающе улыбнулся:

– Есть идея. Покажем им прямое попадание в броневой лист. Старая сталь против новой. Разница будет впечатляющей.

На столе лежали образцы, которые должны были изменить будущее советской промышленности. Сталь, которая сделает танки быстрее и неуязвимее, снаряды – эффективнее, производство – экономичнее.

Через стеклянную перегородку виднелся заводской двор, где под светом прожекторов кипела работа. До сдачи первой партии оборонного заказа оставалось девять дней. Но теперь у нас абсолютное технологическое превосходство.

– Кстати, – Величковский сложил руки за спиной, – я тут подумал о вашем предложении по многослойной броне. Если соединить внешний сверхтвердый слой с вязкой основой, получится просто великолепная броня. Ни у кого в мире такой не будет.

Я улыбнулся. В будущем такая комбинированная броня станет стандартом для всех современных танков.

Но поразмыслив и позавтракав, я решил расширить инновации. Почему бы и нет, в конце концов.

В тот же вечер я собрал в своем кабинете всю команду. Вечером я собрал в кабинете ближний круг: Величковский в неизменном пенсне на черной ленте, молодой Сорокин с логарифмической линейкой в нагрудном кармане, Соколов – главный инженер с седой бородкой, и конечно, неутомимый Котов, наш главный бухгалтер.

– Товарищи, – я развернул на столе схему завода, – пришло время для настоящей революции в управлении производством.

– Опять что-то придумали? – Величковский хитро прищурился, помня о моих недавних озарениях.

– Нам нужна центральная диспетчерская с полным контролем всех параметров производства. И не просто телефоны, а система передачи изображения.

– Но как? – Соловьев недоуменно покрутил ус. – Телефоны есть, но их мало, да и качество связи хромает.

– Вот именно, – я повернулся к нему. – Я слышал, сейчас есть усилители нового типа. С их помощью можно создать многоканальную телефонную связь. Качество передачи звука будет превосходным. Но можно пойти дальше – я сделал паузу. – Что если передавать не только звук, но и изображение?

В кабинете повисла тишина. Величковский снял пенсне:

– Вы знаете о работах Розинга? Его электронно-лучевая трубка теоретически может как раз передавать изображение. Но это же фантастика.

– Разве такое осуществимо в ближайшем будущем? – недоверчиво спросил Котов.

– Именно! – я расстелил новый чертеж. – Смотрите: в мартеновском цехе устанавливаем передающие камеры. В диспетчерской – приемные экраны. Диспетчер видит все печи одновременно.

– Фантастика! – выдохнул Сорокин. – Но ведь это возможно! У моего знакомого есть идеи по синхронизации развертки.

– Более того, – я продолжил, – на каждой печи ставим автоматические регуляторы температуры. Данные передаются в диспетчерскую по отдельным каналам.

Величковский быстро делал заметки:

– Если добавить самописцы, получим непрерывную запись всех параметров плавки. Для анализа качества это бесценно!

– А регуляторы температуры я могу собрать, – вмешался Соловьев. – У меня есть схема раннего «Сименса», но я ее улучшил.

Сорокин задумчиво потер подбородок:

– Интересный проект. Очень интересный. Я же говорю, знаю людей, которые как раз работают над новой системой передачи изображения. Более совершенной, чем у Розинга. Если объединить усилия, то можно добиться многого. Вы слышали о Бонч-Бруевиче? Есть такой ученый, он…

– Вот список необходимого оборудования, – я протянул бумаги. – Я знаю, что у него лаборатория в Нижнем. Часть можно изготовить там, часть на нашем заводе. Детали я уже согласовал с наркоматом.

– Леонид Иванович, – Сорокин горел энтузиазмом, – а если добавить еще и передачу показаний приборов? Температура, давление, расход газа – все в диспетчерскую!

– Именно! И не просто передачу, а автоматическую регистрацию, – я достал еще один чертеж. – Смотрите: центральный пульт с мнемосхемой завода. Все параметры выводятся на щит управления. При отклонении от нормы – световая и звуковая сигнализация.

– Постойте, – Величковский вдруг понял. – Так мы сможем не только видеть, но и управлять процессом централизованно?

– Конечно! А теперь главное, – я понизил голос. – Если получится, это будет первая в мире система автоматического управления целым заводом. Представляете перспективы?

Сорокин даже привстал:

– Я берусь договориться с Бонч-Бруевичем о разработке системы связи и передачи изображения. Еще есть Вася Зотов, он гений, который решил проблему с кислородной станцией, – пояснил он. – Оказывается, у парня настоящий талант к электротехнике. Он у себя дома собрал какой-то удивительный радиоприемник. Демонстрировал мне на днях, принимает даже Берлин! Это будет прорыв в радиотехнике!

– А я займусь автоматикой, – подхватил Соловьев. – Сделаем регуляторы лучше немецких!

Величковский уже строчил в блокноте:

– Схема коммутации… усилители… синхронизация… – он поднял голову. – Через месяц сделаем действующий макет!

– На первый этап даю две недели, – я посмотрел на календарь. – Начнем с мартеновского цеха. Это будет экспериментальный участок.

– А финансирование? – подал голос Котов, перелистывая знаменитую черную книгу.

– Уже продумал, – я кивнул. – Часть спишем на модернизацию под оборонный заказ, часть проведем через фонд рационализаторских предложений.

Сорокин, который до этого молчал, вдруг оживился:

– А я вот думаю… У Штрома в прокатном цехе есть довоенные немецкие регуляторы температуры. Если их модернизировать, можно как раз приспособить под центральную диспетчерскую и систему непрерывного анализа.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел чертежи. Конечно, это будет не современная АСУ ТП. Но для 1929 года – настоящая революция в управлении производством. Первый шаг к будущим системам автоматизации.

В дверь заглянул Головачев:

– Леонид Иванович! Напоминаю, сейчас повторно звонили из штаба. Завтра в десять приедет комиссия из армии по оборонному заказу.

Ах да, точно. Пусть приезжают. Товарищи проверяющие.

– Отлично, – я усмехнулся. – Покажем им не только новую сталь, но и новые методы управления производством.

Глава 5
Испытания

Морозным январским утром мы очутились на заводском полигоне. Снег поскрипывал под сапогами, термометр на щите метеостанции показывал минус двадцать три. Мощные прожекторы с чугунными корпусами заливали испытательное поле ярким электрическим светом, выхватывая из предрассветных сумерек силуэты оборудования.

На бетонном основании уже установили две броневые плиты. Слева – классическая немецкая броня «Круппа», справа – наша новая разработка. Молодые рабочие в новых ватниках заканчивали монтаж измерительных приборов.

– Хронограф «Беккер» откалиброван, – доложил Сорокин, подойдя ближе и отряхивая штанины. В руках он держал планшет с таблицами баллистических расчетов. – Готов фиксировать начальную скорость снаряда.

Величковский в теплом пальто с каракулевым воротником в последний раз проверял установку броневых плит:

– Угол наклона точно тридцать градусов, – он сверился с геодезическим теодолитом «Герц». – Расстояние до орудия сто метров, как в стандартных испытаниях.

Я обошел испытательное поле. Трехдюймовка образца 1902 года, начищенная до блеска, ждала своего часа. Это была полевая скорострельная пушка, она стояла на своем классическом лафете с характерными загнутыми станинами.

Щит из котельной стали, выкрашенный в защитный цвет, поблескивал на морозе. Ствол тридцатого калибра начищен до зеркального блеска. Затвор поршневого типа системы Норденфельда работал как часы, артиллеристы только что закончили смазку механизма ружейным маслом «Ружьецвет». Под колесами с шинами «Треугольник» лежали деревянные брусья для устойчивости. Прицельные приспособления, панорама Герца с делениями до тридцати пяти верст тщательно выверены.

Рядом штабелем лежали снаряды, отобранные на военном складе. Артиллерийский расчет в форменных шинелях проверял прицельные приспособления.

Тут же хлопотал Василий Зотов – коренастый парень лет двадцати трех, с открытым лицом и внимательными серыми глазами. Несмотря на мороз, его высокий лоб покрывала испарина, он увлеченно возился с самодельным регистратором.

На нем новенькая кожанка, купленная на премию за рационализаторское предложение по кислородной станции, под ней виднелась косоворотка домашней вязки. В петлице поблескивал значок выпускника ФЗУ, а в нагрудном кармане торчала потрепанная записная книжка, куда он постоянно заносил технические идеи.

Удивительный самородок, подумал я, глядя, как ловко его руки собирают сложный прибор. Сын путиловского рабочего, он с детства возился с механизмами.

В шестнадцать лет собрал действующую модель паровой машины, в восемнадцать усовершенствовал станок в механическом цехе. А недавно я узнал, что дома у него целая мастерская: токарный станок «Феникс», купленный на толкучке и восстановленный своими руками, самодельный радиоприемник, способный ловить даже Берлин, и множество других начатых изобретений.

– Василий, – окликнул я его. – Как твоя учеба в вечерней Промакадемии?

Он просиял, его открытое лицо осветилось улыбкой:

– Отлично, Леонид Иванович! Профессор по электротехнике сказал, мое решение для кислородной станции можно в учебники заносить. А еще я там познакомился с одним инженером из лаборатории Бонч-Бруевича… – он замялся, явно не решаясь продолжить.

– И что? – подбодрил я.

– Понимаете, у меня идея появилась, – он достал из кармана потрепанный блокнот в клеенчатой обложке. – Если соединить усилитель на новых лампах с системой автоматического регулирования, можно создать устройство для дистанционного контроля температуры в печах, – Зотов быстро чертил схему, карандаш летал по бумаге. – Смотрите: термопара дает сигнал, усилитель на лампах ГК-3 его усиливает, а потом через реле «Сименс» управляет подачей газа. Я уже собрал макет дома, работает!

Он достал из планшета сложенный вчетверо ватманский лист:

– Вот полная схема. Здесь входной каскад на лампе с высоким коэффициентом усиления, здесь система компенсации помех. Это я придумал, когда возился с радиоприемником. А самое главное, – его глаза загорелись еще ярче, – можно передавать показания на любое расстояние! Поставим в диспетчерской самописец «Сименс-Гальске», и дежурный будет видеть температуру во всех печах сразу.

Величковский давно уже находился рядом, он мигом схватил чертеж:

– Позвольте… Это же… это же именно то, что нам нужно для автоматизации! А если добавить еще и систему передачи изображения, о которой говорил Леонид Иванович, то это будет самая передовая наработка.

– Уже думал об этом! – Зотов перевернул страницу блокнота. – Можно использовать разработки Розинга. Я читал его статьи в «Известиях Русского технического общества». Если взять электронно-лучевую трубку и добавить систему развертки на моторе «АЭГ», то можно улучшить экраны.

Я слушал этот технический диалог и понимал: вот оно, будущее советской промышленности. Профессор старой школы и молодой самородок из рабочих, объединенные страстью к техническому прогрессу, вместе создают то, что через десятилетия станет обычным делом, автоматизированные системы управления производством. На морозе от их увлеченности словно становилось теплее.

– А что там с киноаппаратом? – мягко напомнил я, чтобы вернуть Зотова к реальности.

Тот быстро оглянулся.

– Киноаппарат «Дебри» установлен, – доложил он, протирая объектив замшевой салфеткой. – Будем снимать испытания для отчета. И еще… – он замялся. – Я тут собрал автоматический регистратор деформации. По своим чертежам.

– Покажите.

Зотов открыл ящик. Внутри поблескивал латунными деталями хитроумный прибор, похожий на сейсмограф:

– Вот здесь стальная игла чертит график на закопченном барабане. Показывает, как деформируется броня при попадании снаряда. А это, – он указал на часовой механизм, – привод от хронометра «Павел Буре».

Величковский внимательно осмотрел прибор:

– Василий Петрович, голубчик, – профессор по привычке обращался ко всем молодым инженерам по имени-отчеству. – Ваш регистратор – это просто чудо! Особенно механизм синхронизации с хронографом. Сразу получим полную картину разрушения! Вы не думали подать заявку на патент?

Зотов смутился, его открытое лицо порозовело:

– Что вы, Николай Александрович, какой патент… Это же для общего дела.

Надо же, какой бескорыстный. Молодец, достойный выходец из социалистического общества.

Впрочем, долго стоять на месте я не мог. Надо двигаться дальше. От пушки я отправился к пункту наблюдения. Там меня встретил Сорокин.

– Баллистические таблицы готовы, – он протянул мне папку с расчетами. – Первый выстрел по немецкой броне, второй по нашей. Одинаковые снаряды, одинаковый заряд пороха.

К испытательному полю подъехал грузовик «АМО-Ф-15». Рабочие в брезентовых рукавицах начали выгружать измерительное оборудование: тензометры «Гугенбергера», микрометры «Цейс», твердомеры «Бринелля».

– Через два часа прибывает комиссия, – я сверился с карманным хронометром. – Все должно быть готово к показательным испытаниям.

Сорокин нервно огляделся и прищурился:

– Леонид Иванович, а если… если расчеты неверны? Такая высокая комиссия, сам Тухачевский…

Я покачал головой.

– Наша сталь лучше немецкой. Мы это уже доказали в лаборатории. Теперь докажем на полигоне.

Над заводскими корпусами занимался рассвет. Из труб мартеновского цеха поднимались столбы дыма. Там продолжалась работа над оборонным заказом. А здесь, на полигоне, готовилось главное испытание, которое должно доказать превосходство советской металлургии.

До прибытия комиссии оставалось два часа. До сдачи первой партии заказа девять дней.

Ровно в десять утра у проходной завода появился первый автомобиль. Черный правительственный «Паккард» с характерным удлиненным капотом. За ним длинной вереницей подтянулись остальные машины: представительский «Роллс-Ройс» наркомата, несколько «Бьюиков» с военными номерами, замыкал колонну бронированный «Фиат» охраны.

Из первой машины легко выпрыгнул Тухачевский. Я его сразу узнал.

Несмотря на мороз, на нем была только шинель тонкого английского сукна с ромбами в петлицах, фуражка с красной звездой сидела чуть набекрень. Молодое лицо с характерными усиками выражало живой интерес. В руках потертый кожаный портфель, явно еще с Гражданской войны.

Следом, поправляя пенсне в золотой оправе, вышел Каганович. Его добротное пальто с каракулевым воротником и шапка-пирожок выдавали высокопоставленного партийного работника. Под мышкой папка с документами, на руке поблескивали часы «Мозер», подарок Сталина.

– Здравствуйте, товарищ Краснов, – Тухачевский крепко пожал мне руку. Его цепкий взгляд уже изучал заводские корпуса. – Наслышан о ваших успехах. Особенно заинтересовала новая технология производства брони.

– Михаил Николаевич интересуется не просто так, – вмешался Каганович, протирая запотевшее пенсне. – У нас большие планы по перевооружению бронетанковых частей. Если ваша разработка оправдает ожидания, он готов к сотрудничеству.

За их спинами уже выстроилась внушительная свита: военные инженеры с планшетами и логарифмическими линейками, представители ВСНХ в кожаных тужурках, эксперты из военной приемки. Я заметил знакомое лицо, полковник Лазарев из института артиллерийских испытаний.

– Прошу в заводоуправление, – я указал на здание в стиле модерн с недавно отреставрированным фасадом. – Сначала краткий доклад и демонстрация образцов, затем на полигон.

В моем кабинете уже ждал Величковский, нервно протирающий пенсне. На столе разложены образцы стали, графики испытаний, технические расчеты. В углу примостился молодой Сорокин с кипой документов.

Тухачевский сразу подошел к столу, взял в руки образец:

– Так-так… – его пальцы профессионально ощупывали металл. – Говорите, прочность выше на сорок процентов? А вес?

– При той же толщине брони масса на двадцать процентов меньше, – я развернул чертежи. – За счет особой микроструктуры металла. Профессор Величковский, прошу вас.

Николай Александрович, снисходительно улыбаясь, начал объяснять технические детали. Каганович присел в кресло, делая пометки в блокноте. Военные инженеры столпились вокруг стола, разглядывая образцы через лупы.

– А это что? – Тухачевский указал на схему автоматизации производства.

– Наша новая разработка, – я кивнул Сорокину. – Александр Владимирович, покажите проект диспетчерской.

Молодой инженер развернул чертежи. Глаза Тухачевского загорелись:

– Централизованное управление? Передача изображения? – он повернулся к Кагановичу. – Лазарь Моисеевич, это же революция в производстве! Представляете перспективы для военных заводов?

Каганович задумчиво протер пенсне:

– Да, очень интересно… Особенно в свете последних указаний товарища Сталина об индустриализации. Кстати, – он достал из папки какие-то документы, – у меня тут есть письмо от Серго. Он очень высоко оценивает ваши достижения, товарищ Краснов.

В этот момент в дверь постучали. Вошел Головачев:

– Леонид Иванович, на полигоне все готово.

Тухачевский решительно поднялся:

– Ну что ж, теория теорией, а давайте посмотрим, как ваша броня держит удар. У меня, знаете ли, особое отношение к этому вопросу, – он слегка улыбнулся. – В Гражданскую навоевался и с английскими, и с французскими танками.

Каганович тоже встал, пряча документы в папку:

– Да-да, очень интересно будет сравнить на практике. Особенно с немецкими образцами.

Мы направились к выходу. За окном уже разгорался зимний день, мороз слегка ослаб. На полигоне нас ждало главное испытание. Демонстрация превосходства новой советской брони над лучшими мировыми образцами.

На полигоне нас встретил легкий морозный ветер. Солнце поднялось уже достаточно высоко, и в его лучах броневые плиты поблескивали свежей заводской краской. Тухачевский сразу направился к испытательной площадке, на ходу расстегивая шинель.

– Трехдюймовка образца девятьсот второго года? – он профессионально оглядел орудие. – Хорошая пушка, проверенная. А снаряды?

– Бронебойные, последняя партия Путиловского завода, – доложил командир орудийного расчета, молодой лейтенант в новенькой форме. – Все снаряды из одной партии, пороховой заряд строго по таблицам.

Каганович остановился у измерительных приборов, с интересом разглядывая хитроумные устройства:

– А это что за аппарат? – он указал на самодельный регистратор Зотова.

– Новая разработка нашего молодого изобретателя, – я подозвал Василия. – Расскажите, товарищ Зотов.

Пока Василий, волнуясь и краснея, объяснял принцип работы своего прибора, Тухачевский вместе с военными инженерами осматривал броневые плиты.

– Так-так… – он постукивал костяшками пальцев по металлу. – Немецкая на глаз потяжелее будет. А толщина одинаковая?

– Точно семьдесят пять миллиметров, – Величковский протянул ему микрометр. – Можете проверить. При этом наша легче на двадцать процентов за счет особой структуры металла.

Артиллерийский расчет уже изготовился к стрельбе. Над полигоном прозвучала команда:

– Всем покинуть испытательную площадку! Первый выстрел – по немецкой броне!