Текст книги "Изящная комбинация (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25
Аванс

Было уже далеко за полночь, когда я вернулся в заводскую контору. В полутемных коридорах пахло мастикой и остывшим металлом. Под ногами поскрипывали рассохшиеся половицы.

В моем кабинете горела только настольная лампа под зеленым абажуром. Котов не ушел домой, ждал, склонившись над конторскими книгами. При моем появлении он поднял голову, и я заметил, как осунулось его обычно румяное лицо.

– Ну что, Василий Андреевич, давайте подводить итоги, – я тяжело опустился в кресло, доставая блокнот. – Начнем с хорошего. От кооперативных банков и обществ взаимного кредита удалось получить обещания на общую сумму один миллион сто пятнадцать тысяч.

Котов быстро защелкал костяшками счетов:

– Так… Прибавляем четыреста двадцать с московских счетов… триста с Урала… восемьсот тысяч ваших швейцарских франков…

– И месяц отсрочки от Промбанка вместо недели, – добавил я.

Главбух снял пенсне и устало потер переносицу:

– Все равно не хватает почти семисот тысяч. А ведь есть еще текущие платежи, зарплата рабочим, сырье…

За окном протяжно загудел маневровый паровоз. На столе тихо шелестели страницы гроссбуха под сквозняком из неплотно прикрытой форточки.

– Есть еще один путь, – я подошел к окну, вглядываясь в темноту заводского двора, где мерцали редкие фонари. – Завтра с утра еду к Орджоникидзе. По оборонному заказу нам должны еще восемьсот тысяч авансом. Если удастся ускорить выплату, мы будем спасены.

– А получится? – в голосе Котова прозвучало сомнение. – Там же бюрократия, согласования всякие.

– Придется получиться, – я повернулся к нему. – Другого выхода у нас просто нет.

Старый бухгалтер понимающе кивнул, бережно закрывая гроссбух:

– Поздно уже, Леонид Иванович. Может, домой поедете?

– Нет, останусь здесь, – я снял пиджак и повесил его на спинку стула. – В семь утра нужно быть в наркомате, а из Архангельского переулка это целое путешествие. Да и поработать надо, подготовиться к разговору.

Котов засобирался домой, аккуратно укладывая бумаги в потертый портфель:

– Только не засиживайтесь слишком долго. Завтра важный день.

Когда за ним закрылась дверь, я придвинул лампу ближе и достал чистый лист бумаги. Нужно тщательно продумать разговор с Серго. Просто так наш аванс раньше срока никто не даст, значит, надо подготовить железные аргументы.

За стеной мерно постукивал телеграфный аппарат. Ночная смена принимала срочные депеши. Где-то в глубине здания гудели моторы вентиляции.

Завод жил обычной жизнью, и от мысли, что все это может остановиться из-за интриг «Сталь-треста», к горлу подступала злость.

Нет, не позволю. Слишком много сил вложено, слишком многое поставлено на карту. Даже если придется затянуть пояс до последней дырки, но производство должно работать.

Я придвинул бумаги ближе к свету и начал писать. Где-то в глубине здания часы пробили два ночи. Предстоял тяжелый день.

Спать я лег в три часа ночи, тут же, в кабинете. Долго не мог уснуть, ворочался на диване. Наконец, забылся тяжелым сном.

Утром проснулся, привел себя в порядок, быстро позавтракал сухим бутербродом и кофе, спозаранку поехал к Орджоникидзе.

В приемной наркома тяжелой промышленности царила привычная утренняя суета. Секретарь в темно-синем костюме-тройке что-то быстро печатал на машинке, телефонистка в белой блузке проворно соединяла звонки на коммутаторе. На стенах огромные производственные графики.

Я успел посмотреть последние цифры в своей папке, когда массивная дверь кабинета открылась:

– О, какие люди! Заходи, Леонид! – знакомый тягучий голос с характерным грузинским акцентом.

Орджоникидзе, в неизменном френче защитного цвета и начищенных до блеска хромовых сапогах, встретил меня у стола.

– Что там у тебя? – Серго жестом пригласил меня сесть и привычно достал из портсигара папиросу «Казбек».

– Беда, Григорий Константинович, – я раскрыл папку. – «Сталь-трест» через Промбанк пытается задушить нас. Требуют немедленного погашения всех кредитов.

– Знаю, – перебил Орджоникидзе, раскуривая папиросу. – Мне Межлаук докладывал. Сколько не хватает?

– Почти семьсот тысяч. Мы уже привлекли все возможные источники, но все равно остается огромная дыра в бюджете.

Серго хмуро выпустил струю дыма:

– А военный заказ?

– В том-то и дело. Мы его выполним точно в срок, технология отработана, первые партии уже сданы. Но нам нужно срочно получить положенный аванс, восемьсот тысяч по договору.

Нарком поднялся и прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

– Не так все просто, дорогой. Финансовый отдел требует дополнительных согласований. Межлаук уперся. Говорит, нужно сначала проверить качество первых партий.

– Так ведь военная приемка уже подтвердила! – я достал акты испытаний. – Вот заключение, все показатели превышают требования технического задания.

– Это я знаю, – Орджоникидзе остановился у окна. – Но бюрократия… Даже я не могу просто так обойти все процедуры.

За окном накрапывал мелкий весенний дождь. Где-то вдалеке слышались гудки паровозов с Казанского вокзала.

– Григорий Константинович, – я поднялся и подошел к карте на стене. – Посмотрите. Вот наши заводы. Три крупнейших предприятия, десятки тысяч рабочих. Если они встанут из-за интриг «Сталь-треста», это будет катастрофа.

– Не пугай меня, – проворчал Серго, но я заметил, как в его глазах мелькнул огонек. – Что предлагаешь?

– Дайте распоряжение о внеочередной проверке качества. Пусть комиссия выедет хоть сегодня. Результаты будут через три дня максимум. А пока оформите срочный аванс под мою личную ответственность.

Орджоникидзе прищурился:

– А если комиссия найдет недостатки?

Я колебался недолго. Но все-таки твердо сказал:

– Тогда можете забрать мой пакет акций московского завода. Я передам их в залог наркомату.

Нарком удивленно поднял брови:

– Рискуешь, однако. Это же все твое состояние.

– А у меня выбора нет, – я пожал плечами. – Или спасаем производство, или все теряем. Пан или пропал.

Серго задумчиво покрутил в пальцах потухшую папиросу:

– Ладно, убедил. Сейчас вызову Межлаука, пусть готовит документы на аванс. Но комиссию я все равно пошлю, и очень серьезную.

– Хоть сегодня, – я достал еще одну папку. – Здесь полный отчет о модернизации производства. Пусть проверят каждый винтик.

Орджоникидзе нажал кнопку звонка на столе:

– Позовите Межлаука.

Пока мы ждали, он снова закурил:

– А знаешь, Леонид Иванович, я ведь понимаю, что там за Промбанком стоит. И кто на самом деле пытается тебя утопить.

– Догадываюсь, – я кивнул. – Но доказательств пока нет.

– Будут, – Серго усмехнулся. – Обязательно будут. А пока работай. Железо куй, пока горячо. Недаром ты сталевар.

В дверь постучали. Вошел Межлаук, заместитель наркома, с папкой документов под мышкой.

– Вот что, Валерий Иванович, – Орджоникидзе стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. – Готовь срочное распоряжение об авансе. И собирай комиссию. Поедете проверять качество продукции.

Межлаук поджал тонкие губы:

– Но по инструкции не положено.

– К черту инструкции! – рявкнул Серго. – Ты мне про качество расскажи. Броня лучше немецкой получается? Получается! Так какого рожна мы будем душить собственное производство?

Когда я выходил из наркомата, на душе было легче. Деньги придут через три дня. Если, конечно, комиссия подтвердит качество. Но тут я был спокоен. Наша броня действительно превосходила все стандарты.

Теперь надо продержаться эти три дня. И встретить комиссию так, чтобы ни один недоброжелатель не смог придраться.

Утро следующего дня выдалось промозглым. За проходной уже собралась вся заводская администрация. Такие проверки случались нечасто, и следовало встретить столичную комиссию со всем почетом.

Ровно в девять часов к заводским воротам подкатили два черных «Линкольн Л». Из первой машины вышел Межлаук. Высокий, подтянутый, с военной выправкой. Безупречно отглаженный темный костюм, накрахмаленный воротничок и золотое пенсне на черной ленте говорили о педантичности и внимании к деталям.

За внешним лоском угадывалась основательность опытного управленца, прошедшего путь от инженера-путейца до заместителя наркома тяжелой промышленности. В свои сорок пять он уже возглавлял Госплан, входил в президиум ВСНХ и считался одним из ведущих специалистов по планированию промышленности.

Следом появились остальные члены комиссии. Военпред Архипов, грузный мужчина лет пятидесяти с двумя ромбами в петлицах, по-военному четко козырнул собравшимся. За ним щуплый инженер-металлург Студеникин, весь какой-то встрепанный, с вечно сползающим пенсне и потертым портфелем подмышкой.

Эксперт по качеству Полозов, сухой и педантичный старик с аккуратно подстриженной седой бородкой, сразу начал что-то записывать в блокнот. Замыкал группу молодой секретарь комиссии Трескунов, в типичной для выдвиженцев кожаной тужурке, деловито раскладывающий папки с бланками актов.

– Доброе утро, товарищи, – я шагнул вперед. – Рад приветствовать вас на заводе.

– Здравствуйте, Леонид Иванович, – Межлаук сдержанно кивнул. – Начнем с документации. Где у вас техническая контора?

В технической конторе уже все готово к проверке – стопки чертежей, журналы испытаний, акты военной приемки. Величковский, в свежем накрахмаленном халате, с достоинством раскладывал материалы.

– Вот, пожалуйста, – он открыл первую папку. – Полный комплект технической документации по новой технологии производства брони.

Студеникин с видимым интересом склонился над чертежами:

– Любопытно, очень любопытно… Оригинальное решение по термообработке.

– Да, – оживился Величковский. – Мы внесли несколько существенных улучшений в стандартный процесс.

Межлаук внимательно изучал графики испытаний:

– Впечатляющие результаты. Но нам нужно все проверить на практике. Покажите цеха.

В мартеновском цехе как раз заканчивали очередную плавку. Раскаленная сталь потоком лилась в ковш, рассыпая вокруг сноп ярких искр.

– Великолепно! – не удержался Студеникин. – Какая чистота металла! Потрясающий цвет излома!

Даже сдержанный Полозов одобрительно качал головой, делая пометки в блокноте. Архипов с видимым интересом расспрашивал мастеров о тонкостях процесса.

К полудню мы закончили обход цехов. Настроение у всех было приподнятое. Комиссия явно осталась довольна увиденным. Даже обычно строгий Межлаук позволил себе пару одобрительных замечаний.

– Что ж, – сказал он, когда мы вернулись в заводоуправление, – предварительные выводы обнадеживающие. Но нам еще предстоят испытания на полигоне. Начнем после обеда.

Я посмотрел на часы. Близилось время решающей проверки. На душе спокойно. Мы уверены в качестве нашей брони.

Обедать комиссию я повез в хорошее место.

В небольшом ресторане «Метрополь» у Чистых прудов тепло и уютно. Белоснежные накрахмаленные скатерти, начищенные до блеска приборы, вышколенные официанты в черных фраках. Из глубины зала доносились негромкие звуки пианино.

Межлаук, сняв пенсне, с видимым удовольствием отведал фирменный борщ:

– Превосходно! Давно не ел такого вкусного борща. В наркоматовской столовой такого не подают.

– Это заслуга повара Михаила Петровича, – улыбнулся я. – Он еще до революции работал в «Славянском базаре».

Студеникин с аппетитом налегал на котлеты по-киевски, то и дело промокая усы крахмальной салфеткой:

– А знаете, Леонид Иванович, меня особенно впечатлила ваша система контроля температуры в мартенах. Очень оригинальное решение!

Архипов, расстегнув верхнюю пуговицу кителя, благодушно кивал:

– Да, техническая часть у вас на высоте. Давно не видел такого грамотного подхода к производству.

Полозов, обычно такой сухой и педантичный, даже позволил себе пошутить по поводу немецких специалистов:

– Они, верно, локти кусают, что уехали. Такое производство развернули без них!

Когда подали кофе с коньяком, Межлаук неожиданно встал, держа рюмку:

– Товарищи, я хочу поднять тост. За новую советскую промышленность! За таких руководителей, как Леонид Иванович, которые не боятся внедрять передовые методы! За успех нашего общего дела!

– За успех! – дружно поддержали остальные члены комиссии.

Трескунов, молчавший весь обед, тоже поднял рюмку:

– И за отличные результаты сегодняшних испытаний!

– Спасибо, товарищи, – я был искренне тронут. – Для меня очень важна ваша оценка.

После обеда все в приподнятом настроении. Даже хмурая весенняя погода не могла испортить общего благодушного настроя.

– На полигон? – Межлаук взглянул на часы. – Самое время. Машины уже должны ждать.

Мы вышли на улицу. У входа в ресторан действительно стояли два черных «Линкольн Л», поблескивая влажными от мороси боками. Моторы уже урчали, водители знали, что комиссия не любит ждать.

– Поедете с нами, Леонид Иванович? – любезно предложил Межлаук.

– Благодарю, но я на своей машине. Степан! – я махнул рукой шоферу, стоявшему у «Бьюика». – Поехали на полигон.

По дороге я мысленно перебирал нынешние впечатления. Комиссия явно настроена благожелательно, Межлаук, похоже, проникся уважением к нашей работе. Теперь осталось только провести испытания, и все будет в порядке.

А в качестве нашей брони я абсолютно уверен.

Полигон под Кунцево встретил нас низкими свинцовыми облаками и пронизывающим ветром. На бетонной площадке уже установлены щиты с броневыми плитами. Артиллеристы в брезентовых плащ-палатках хлопотали у приземистой противотанковой пушки.

Студеникин с интересом разглядывал наши образцы:

– Отличная структура металла. И толщина строго по техническим условиям.

Архипов придирчиво проверял углы установки щитов:

– Все по инструкции. Можно начинать.

Полозов достал из кожаного футляра хронометр:

– Будем фиксировать время между выстрелами и характер разрушений.

Межлаук поправил слегка запотевшее пенсне:

– Приступайте.

Первый выстрел прогремел особенно громко в морозном воздухе. Броня выдержала отлично – на поверхности едва заметное углубление.

– Превосходно! – не удержался Студеникин. – Смотрите, даже отколов нет!

Второй выстрел – тот же результат. Третий – снова успех.

Величковский, стоявший рядом со мной, довольно улыбался:

– Как видите, господа, все характеристики полностью соответствуют техническому заданию.

Архипов внимательно осматривал следы попаданий:

– Да, впечатляет. Даже лучше немецких образцов.

Полозов что-то быстро записывал в протокол, время от времени сверяясь с хронометром.

– Теперь проверим другую партию, – Межлаук указал на следующий щит. – Продолжайте.

Артиллеристы перенесли огонь на новую мишень. Я был совершенно спокоен. Эта партия прошла те же проверки, что и первая.

Грянул выстрел.

В первую секунду я даже не понял, что произошло. Вместо аккуратной вмятины на броне появилась уродливая трещина.

– Однако… – протянул Архипов.

– Следующий выстрел, – скомандовал Межлаук.

Второе попадание – и броневая плита разлетелась, словно стекло.

В воздухе повисла тяжелая тишина. Только ветер свистел в ушах, да где-то вдалеке лаяли собаки.

– Проверим еще один образец из той же партии, – голос Межлаука теперь звучал сухо и официально.

Результат оказался таким же.

– Полозов, – Межлаук повернулся к эксперту. – Немедленно отправляйте образцы в лабораторию. Нужен полный анализ металла.

Я смотрел на разбитые броневые плиты и не мог поверить своим глазам. Этого просто не могло быть. Мы проверяли каждую плавку, каждый лист…

Величковский побледнел так, что, казалось, вот-вот упадет:

– Я… я не понимаю… Мы же контролировали все параметры…

– В моей машине есть полевая лаборатория, – Студеникин больше не улыбался. – Можем сделать экспресс-анализ прямо здесь.

Следующий час прошел в тягостном ожидании. Студеникин колдовал над пробами, остальные члены комиссии негромко переговаривались, стоя поодаль.

Наконец металлург выпрямился:

– Нарушение технологии термообработки. Грубейшее. Структура металла полностью не соответствует заданным параметрам.

Межлаук достал из портфеля папку с гербовыми бланками:

– Будем составлять акт. Пройдемте в машину, здесь слишком холодно.

В теплом салоне «Линкольн Л» тишину нарушал только скрип пера. Межлаук писал быстро, четким канцелярским почерком. Остальные члены комиссии изредка вставляли замечания.

Последняя подпись легла на бумагу, когда уже начало темнеть. На полигоне зажглись прожектора, их резкий свет выхватывал из темноты разбитые броневые плиты – немые свидетели нашего поражения.

Глава 26
Поддержка Сталина

Когда комиссия уехала с полигона, сухо попрощавшись со мной, я сразу помчался к Орджоникидзе. Хотел объяснить, как так получилось.

В приемной наркома было непривычно тихо. Рабочий день давно закончился. Только настольная лампа на столе секретаря бросала желтый круг света на пустые бланки и стопки папок с исходящими документами.

– Заходи, – раздался голос Орджоникидзе.

В его кабинете пахло «Казбеком» и остывшим кофе. Серго сидел за столом, перед ним лежал раскрытый акт комиссии. В свете лампы под зеленым абажуром его лицо казалось особенно усталым.

– Присаживайся, – он кивнул на кресло. – Кофе будешь?

– Нет, спасибо, – я достал из портфеля папку с документами. – Вот передаточные распоряжения на акции. Все оформлено, как договаривались.

Орджоникидзе взял бумаги, но не спешил их подписывать. Вместо этого он долго разглядывал меня поверх листов:

– Знаешь, Леонид Иванович, за что я тебя уважаю? За то, что держишь удар. Другой бы уже истерику закатил, про врагов народа кричал бы. А ты спокоен, как удав

Я пожал плечами:

– Какой смысл в истериках? Надо работать.

– Вот именно, – Серго отложил документы и потянулся за портсигаром. – Будешь?

Я покачал головой. Орджоникидзе закурил, выпустил струю дыма в потолок:

– Только вот какая странность получается… Межлаук, умница, опытнейший инженер, вдруг безошибочно находит именно ту партию, где брак. Словно знал заранее, где искать.

– Случайность, наверное, – я старался говорить ровно.

– Случайность… – Серго усмехнулся. – У нас, большевиков, знаешь, какая поговорка? Случайности не случайны. Особенно когда речь о военных заказах.

Он помолчал, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу:

– Ладно, давай по делу. Акции я принимаю, как договорились. Это честно – ты сам такое условие предложил. Но завод пока остается под твоим управлением. Считай это… актом доверия. Ты ведь должен сдать заказы. Надеюсь, получится.

– Спасибо, Григорий Константинович.

– Не за что пока, – он придвинул к себе бумаги. – А теперь слушай внимательно. Даю тебе месяц. Найди, кто это устроил. Мне нужны факты – железные, неопровержимые. Понял? Но самое главное, сдай заказы. Аванс я тебе теперь дать не могу, извини. Делай, что хочешь, изворачивайся, нажали деньги, но сдай заказ, понял?

– Понял, – я встал. – Разрешите идти?

– Иди, – Орджоникидзе уже склонился над документами. Но когда я был у двери, вдруг окликнул: – И вот еще что… С Рыковым поосторожнее. Он может быть опаснее, чем кажется.

На улице моросил мелкий дождь. Я медленно шел к машине, обдумывая разговор. Серго дал недвусмысленный намек. За провалом испытаний стоит кто-то очень серьезный. Кто-то, кто точно знал, какую партию нужно проверять.

Значит, на заводе есть предатель. И я его найду, чего бы это ни стоило.

– В контору, – бросил я Степану, садясь в «Бьюик».

Ночь обещала быть долгой. Нужно заново просмотреть все документы, опросить всех причастных к производству злополучной партии. Где-то в этом ворохе бумаг и показаний должна найтись ниточка, ведущая к виновным.

В заводской конторе было темно и тихо. Только в моем кабинете горела настольная лампа да потрескивали поленья в старинном кафельном камине.

Я сидел в кресле, бессмысленно глядя на язычки пламени. Впервые за весь этот бесконечный день можно позволить себе осознать случившееся.

Все рухнуло. Годы работы, миллионные вложения, тщательно выстроенные планы – все превратилось в пепел, как эти догорающие поленья. В висках стучало от бессильной ярости. Хотелось что-нибудь разбить, закричать, но я только стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Там, перед Орджоникидзе я не мог позволить себе потерять лицо. Пришлось строить из себя бесстрастного робота. Если бы он знал, чего мне это стоило.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите.

Котов бесшумно проскользнул в кабинет, прижимая к груди неизменный гроссбух в черном коленкоровом переплете.

– Леонид Иванович… – он присел на краешек стула, раскрывая книгу. – Я тут подсчитал… У нас осталось всего на две недели зарплаты рабочим. А сырье… – он замялся. – На складах запас только на десять дней.

– Знаю, – я отвернулся к окну. За стеклом чернела ночь, только в мартеновском цехе горели огни. – Без аванса за военный заказ мы встанем. А если встанем, это конец. Полный и окончательный.

– Может быть, попробовать перезаложить оборудование? – неуверенно предложил старый бухгалтер. – Или…

– Нет больше «или», Василий Андреевич, – я невесело усмехнулся. – Все карты биты. Они нас переиграли.

Котов тяжело вздохнул и молча вышел. Он все понимал, сорок лет в бухгалтерии научили его читать цифры лучше любых слов.

Не успела закрыться дверь за Котовым, как снова раздался стук. На пороге стоял Величковский, нервно теребя золотую цепочку пенсне.

– Можно?

Я кивнул. Профессор прошел к камину, постоял, глядя на огонь:

– Я проверил документацию по той партии. Кто-то намеренно изменил режим термообработки. Это не могло произойти случайно.

– Какая теперь разница? – я впервые за весь день позволил отчаянию прорваться в голос. – Даже если мы найдем виновного – это ничего не изменит. Без денег завод встанет через две недели. Мы сорвем военный заказ, и тогда все пропало.

Я не договорил. Оба понимали, что означает срыв оборонного заказа.

– Но ведь качество нашей брони…

– К черту качество! – я с силой ударил кулаком по столу. – Какая разница, насколько оно хорошее, если мы не можем его производить?

Величковский не дрогнул. Он спокойно снял пенсне, достал батистовый платок и начал методично протирать стекла:

– Знаете, Леонид Иванович, в девятьсот пятнадцатом я работал в лаборатории Круппа в Эссене. И вот однажды старый Густав Крупп рассказал мне любопытную историю.

Он помолчал, разглядывая стекла пенсне на свет:

– В тысяча восемьсот одиннадцатом году их фирма была на грани разорения. Все средства ушли на разработку нового способа литья стали. Банки отказали в кредитах, конкуренты злорадствовали. И знаете, что сделал Фридрих Крупп, отец Альфреда?

Я молчал. Профессор аккуратно водрузил пенсне на нос:

– Он заложил последнее фамильное серебро, но не остановил печи. Потому что знал, остановить производство легко, а вот запустить заново… – он развел руками. – Через год его технология победила. А конкуренты, которые уже делили его наследство, кусали локти.

– То было в Германии, – я отвернулся к окну. – А у нас…

– А у нас, – перебил Величковский, – технология еще лучше крупповской. Я это точно знаю, я же работал у них. Да, сейчас нас загнали в угол. Но пока печи горят, ничего не потеряно.

Он направился к двери, но у порога обернулся:

– Вы думаете, почему я вернулся из эмиграции? Потому что там, в Европе, я был одним из многих. А здесь мы делаем то, что не удавалось еще никому. И я верю – это стоит любых потерь.

Профессор ушел, а я остался стоять у окна. В рассветных сумерках медленно проступали очертания заводских корпусов. Над трубами мартеновского цеха поднимался дым. Печи продолжали работать.

История про Круппа не слишком меня утешила. Там был частный завод, а здесь… Здесь совсем другие правила игры. И другая цена поражения.

Через две недели этот дым может исчезнуть. А вместе с ним исчезнет все, что мы создавали с таким трудом.

В камине догорали последние поленья. Их тусклое пламя казалось насмешкой над моими рухнувшими планами.

Я достал из сейфа графин, налил. Выпил. Потом еще и еще.

Сам не заметил, как в графине оставалось на донышке. Я плеснул остатки коньяка в тяжелый хрустальный стакан. Часы в углу кабинета пробили два ночи. За окном шел дождь.

Хмель не брал. Только в голове шумело, а перед глазами все так же стояли разбитые броневые плиты на полигоне. Чертов Межлаук, как он довольно щурился, подписывая акт…

На столе громоздились папки с документами, старые газеты, телеграммы. Я машинально перебирал бумаги, пока взгляд не зацепился за знакомый почерк на конверте.

Лена. Письмо пришло еще вчера, но я так и не распечатал его. Тонкие буквы, выведенные изящным каллиграфическим почерком – она всегда писала так, словно составляла дипломатическую ноту.

Повертел конверт в руках. Нет, не сейчас. Не хватало еще ее укоров и разочарования. Она ведь предупреждала, будь осторожен в борьбе со «Сталь-трестом», они сильнее. А я не послушал…

В буфете нашлась еще одна бутылка, старый «Хеннесси», подарок французской делегации. Грохнул пробку об стол. К черту все. Сегодня можно.

На улице зашуршали шины, проехал ночной автомобиль. Плеснул себе еще.

Перед глазами поплыло, но боль и отчаяние никуда не делись. Только притупились немного, словно присыпанные пеплом.

Письмо Лены так и лежало на столе. Рядом свежие телеграммы из Златоуста и Нижнего Тагила, с просьбой о помощи: «Срочно примите меры тчк».

Какие к черту меры? Все рушится. Все, что строил последние месяцы, рассыпается как карточный домик. И эта чертова партия брони…

Я рывком поднялся, качнувшись. В висках стучало. Нашарил телефонную трубку:

– Степан! Машину к подъезду.

Анна. Сейчас мне нужна была именно она – живая, настоящая, без этой вечной сдержанности Лены. Просто чтобы не быть одному.

«Бьюик» выкатился из ворот в ночную морось. За рулем Степан – молчаливый, понимающий. Не в первый раз везет меня по ночному городу.

Москва спала. Только редкие фонари отражались в мокрой брусчатке. На Пречистенке горело одно окно, она не спала, ждала. Словно знала, что я приеду.

– Не жди меня, – бросил я Степану.

Поднялся по лестнице, пошатываясь. В голове шумело, но сейчас это даже кстати. Хотелось забыться, не думать ни о чем.

Анна открыла сразу, словно стояла за дверью. В наброшенном на плечи халате, с растрепанными волосами. Такая юная, такая настоящая…

– Господи, что с тобой? – она втянула меня в прихожую. – Ты пьян?

– Немного, – я попытался улыбнуться. – Можно к тебе?

Она молча обняла меня. От нее пахло домашним теплом и какими-то травами. Я уткнулся лицом в ее волосы, и внезапно накатило, вся горечь поражения, вся злость на самого себя, все отчаяние…

– Тише, тише, – она гладила меня по голове, как ребенка. – Все будет хорошо.

Не будет, хотел сказать я, но промолчал. Сейчас не нужны слова. Просто стоять вот так, чувствуя ее тепло, забыв обо всем…

А в кармане пальто лежало нераспечатанное письмо от Лены. Как немой укор всему, что я делал в эти дни.

К черту все. Я прижал Анну к стене, поцеловал. Она тут же ответила.

Ее поцелуи были как спасение. Жадные, отчаянные, словно она хотела забрать всю мою боль, все отчаяние этого страшного дня.

Я повел ее в другую комнату. В полумраке спальни мы срывали друг с друга одежду, не в силах оторваться от губ друг друга. Девичья кожа пахла жасмином, волосы рассыпались по подушке темным ореолом.

– Мой… – шептала она, выгибаясь навстречу. – Мой…

Мы любили друг друга как в последний раз, яростно, неистово, забыв обо всем на свете. В ее прикосновениях была какая-то особенная нежность, словно она чувствовала мою потребность забыться, раствориться в этой страсти.

Позже, когда первое безумие схлынуло, мы лежали среди смятых простыней. Анна прижалась ко мне, положив голову на плечо. Растрепанные волосы щекотали мне шею.

– Ты какой-то другой сегодня, – она задумчиво водила пальцем по моей груди. – Словно что-то случилось.

– Просто тяжелый день на работе, – я старался говорить как можно более равнодушно. – Проблемы с новым проектом.

Она приподнялась на локте, в глазах мелькнуло что-то похожее на вину:

– Знаешь… я тоже сегодня узнала кое-что нехорошее. На работе.

– М-м-м? – я рассеянно гладил ее плечо.

– Это про Краснова, – она произнесла мою фамилию, не подозревая, что говорит о человеке, в чьих объятиях лежит. – Знаешь, есть такой конкурент. Наш самый опасный конкурент. Сегодня утром Беспалов был у себя в кабинете с Казаковым. Я принесла им документы и случайно услышала…

Она замолчала. Я продолжал гладить ее плечо, стараясь, чтобы рука не дрогнула:

– И что же ты услышала?

– Они говорили, что все идет по плану. Что комиссия сделает именно то, что нужно. И что… – она запнулась, – что сам товарищ Сталин одобрил эту операцию. Представляешь?

Я замер. Вот оно что. Значит, все решалось на самом верху.

– А потом Казаков сказал такую странную фразу… – Анна нахмурилась, вспоминая. – «Иосиф Виссарионович считает, что заводу Краснова не место в оборонке. Пусть Краснов катится к чертям со своими инновациями».

Она покачала головой:

– Знаешь, мне даже жаль его. Краснова этого. Говорят, он фанатик технического прогресса, столько сделал для модернизации производства. А его вот так, выкинули, как нашкодившего щенка.

– Жизнь жестокая штука, – я через силу улыбнулся. – Ты замерзла? Давай укрою…

Мы затихли под одеялом. Анна прижалась ко мне, такая теплая, живая, настоящая. И такая бесконечно далекая, ведь она даже не подозревала, с кем делит постель.

За окном начинало светать. Где-то вдалеке прогудел первый трамвай. Москва просыпалась, начинался новый день.

В полумраке я смотрел на ее спящее лицо и думал о том, как причудливо все переплелось. Она, такая искренняя в сочувствии к человеку, которого даже не знает. Я, вынужденный скрывать свою личность от женщины, которой только что отдал всего себя.

И где-то там, в кремлевских кабинетах, уже решена моя судьба. Сам Сталин… Надо же. Что ж, по крайней мере теперь я знаю масштаб игры.

Осторожно, чтобы не разбудить Анну, я начал одеваться. Поскольку Степан уехал, я поймал такси «Рено NN».

В предрассветной мгле машина скользила по пустынным улицам. Степан привычно объезжал выбоины в брусчатке.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь собраться с мыслями. В кармане пальто что-то мешало, и вдруг я нащупал конверт. Письмо Лены, про которое совсем забыл.

В тусклом свете уличных фонарей я разорвал конверт. Знакомый изящный почерк, тонкий аромат французских духов…

'Дорогой Леонид Иванович,

Прежде всего, надеюсь, у Вас все благополучно. Здесь, в Берлине, весна, но я не могу наслаждаться ею, слишком тревожные новости приходят со всех сторон.

На прошлой неделе в торгпредстве состоялась примечательная встреча. Представители ВСНХ вели переговоры с группой немецких инженеров, и не просто инженеров, а специалистов именно по металлургии. Их интересовали те же технологии, что внедрены на Ваших заводах.

Случайно услышала разговор Межлаука (он здесь с делегацией) с кем-то из местных промышленников. Речь шла о том, что эти специалисты будут работать на бывших заводах Краснова, именно «бывших», Леонид Иванович. Они говорили об этом как о деле решенном.