Текст книги "Изящная комбинация (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
Саботаж

Ага, как же. Я же говорю, размечтался. Нельзя так, расслабляться раньше времени.

Грохот взрыва разорвал морозную январскую ночь. Я вскочил из-за стола, опрокинув чашку с остывшим чаем. Тяжелая латунная чернильница качнулась на малахитовом приборе.

В окнах заводоуправления отразилась вспышка, а затем мартеновский цех погрузился во тьму. Только отблески раскаленного металла в печах мерцали багровым заревом.

– Диверсия на главной подстанции! – донесся крик снаружи.

Я схватил висевшую на вешалке кожанку, нащупал в кармане рукоятку револьвера. Тяжелый «Наган» образца 1895 года привычно лег в руку. На бегу натянул сапоги.

В приемной уже тарахтел телефонный аппарат. Я на ходу схватил тяжелую эбонитовую трубку.

– Леонид Иванович! – голос диспетчера звенел от тревоги. – Взрыв на главной подстанции! Все трансформаторы обесточены!

– Немедленно запустить резервные дизели! – я уже торопился бужеть дальше. – Аварийное освещение на аккумуляторах?

– Включено! Но батареи продержатся максимум час!

Я бросил трубку. Рванул по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступени.

В вестибюле меня встретил Глушков, начальник охраны. Его форменная тужурка с петлицами ВОХР поблескивала в тусклом свете аварийных ламп. На ремне – кобура с табельным оружием.

– Оцепить территорию! – скомандовал я на ходу. – Никого не выпускать! Где охрана подстанции?

– Один убит при взрыве, второй тяжело ранен, – Глушков едва поспевал за мной. – Успел передать, видел троих в темных пальто.

Морозный воздух обжег легкие. Минус двадцать пять, не меньше. Над заводским двором плыл тревожный вой сирены. В свете прожекторов с чугунными корпусами метались темные фигуры рабочих.

У здания подстанции уже собралась толпа. Кирпичные стены 1914 года постройки выдержали взрыв, но внутри все разворочено.

Сквозь выбитые окна виднелись искореженные трансформаторы «Сименс-Шуккерт». Мраморные панели распределительных щитов «АЭГ» превратились в крошево.

– В мартеновском шесть плавок! – подбежал мастер Лебедев, его лицо в копоти, защитные очки «ЗН-1» сдвинуты на лоб. – Без электричества не можем слить металл! Все застынет в печах!

Я посмотрел на часы. Уже четверть двенадцатого. До полуночи сорок пять минут.

А до полного застывания металла максимум два часа. Если не успеем, придется вырубать печи зубилом. Месяц работы насмарку.

Я рванул обратно к себе. Быстро взлетел по лестнице.

В кабинете я схватил телефонную трубку. Коммутатор работал на аварийном питании.

– Соедините с Мосэнерго! Срочно!

Пока ждал соединения, набросал план действий в блокноте. Нужен временный силовой кабель от соседней подстанции трамвайного парка. Это даст хотя бы треть необходимой мощности.

– Диспетчер Мосэнерго слушает!

– Краснов, директор металлургического завода. У нас авария. А нужно сдавать государственный заказ повышенной важности. Соедините с руководством!

За пять минут я успел договориться с директором трамвайного парка о кабеле. Тут же отправил людей, чтобы наладили.

Только отдышался, как в дверь деликатно постучали. Вошел взволнованный Сорокин, весь заиндевевший от мороза.

– Леонид Иванович! Я посчитал, если запустить старую паровую турбину «Браун-Бовери», сможем запитать хотя бы два крана!

Молодец, сообразил. Турбина довоенная, но может выдать киловатт триста.

– Действуйте! – кивнул я. – И вызовите Зотова, он разбирается в электрике.

Снова телефон. На этот раз Глушков:

– Товарищ директор! По следам – трое ушли через западную ограду. Мы нашли на снегу.

– Не до них сейчас, – оборвал я. – Усильте охрану остальных объектов. Особенно кислородную станцию и компрессорную.

В кабинет влетел Величковский, его пенсне на черной ленте съехало набок:

– В третьей печи температура падает! Уже тысяча пятьсот восемьдесят…

Я глянул на схему энергоснабжения, приколотую к стене. Старый паровоз «Ов» на заводских путях. Если подключить его динамо-машину, можно получить еще электричества.

– Профессор, сколько времени металл продержится выше критической температуры?

– При такой теплоизоляции… – он быстро произвел расчет на логарифмической линейке. – Максимум полтора часа.

В этот момент снова затархтел телефон. Я схватил трубку.

– Краснов слушает!

– Товарищ Краснов? – знакомый голос с грузинским акцентом. – Это Серго. Мне доложили о диверсии…

Орджоникидзе! Уже знает.

– Да, Серго Константинович. Ситуация под контролем, но нужна помощь с электроэнергией.

– Сейчас позвоню в Мосэнерго, – в трубке послышался характерный звук зажигаемой папиросы. – Пришлют аварийную бригаду. Но главное – кто устроил? Крестовский?

– Пока неизвестно… – я запнулся, услышав топот в коридоре.

В кабинет ворвался Василий Зотов, молодой электрик, его кожанка припорошена снегом:

– Леонид Иванович! Я придумал! Можно соединить динамо-машину паровоза с приводом крана! Временная схема, конечно, но спасет на время.

– Все объясните по дороге! – я схватил со стола хронометр. – Серго Константинович, разрешите…

– Действуй, – прервал Орджоникидзе. – Потом доложишь.

В мартеновском цехе стоял жуткий грохот. В тусклом свете аварийных ламп рабочие вручную вращали лебедку крана. Огромный ковш с расплавленной сталью медленно полз над печами.

– Быстрее! – кричал мастер Лебедев, его густая борода покрылась инеем. – Металл остывает!

Сорокин уже запустил паровую турбину «Браун-Бовери». Старая немецкая машина натужно гудела, разгоняя маховик. Величковский в распахнутом пальто с каракулевым воротником следил за показаниями вольтметра «Вестон».

– Василий! – я повернулся к Зотову. – Сколько времени на монтаж вашей схемы?

– Двадцать минут, если бригада сработает четко, – он быстро чертил схему в блокноте карандашом. – Лишь бы правильно соединить обмотки генератора.

На заводской путь уже подавали паровоз. Из трубы валил густой дым, машинист развел пары до максимума. Электрики в брезентовых рукавицах тащили тяжелые кабели с медными жилами.

– Леонид Иванович! – подбежал Соколов, главный инженер. – В компрессорной проблемы с подачей воздуха. Без электричества давление падает.

– Штром! – я заметил начальника прокатного цеха. – Ваши дизели в рабочем состоянии?

– Ja, – кивнул педантичный немец. – Zwei «Русский дизель», по сто лошадей…

– Снимайте и сюда! Подключим к компрессорам!

В этот момент раздался тревожный крик от третьей печи:

– Температура тысяча пятьсот пятьдесят! Металл густеет!

– Сорокин! – я обернулся к молодому инженеру. – Где обещанная мощность?

– Сейчас! – он возился с регулятором оборотов. – Турбина набирает силу.

Вдруг все аварийные лампы мигнули и погасли. Аккумуляторы «Тюдор» сели. В огромном цехе остался только багровый отсвет от печей.

– Зотов! – крикнул я в полумрак. – Ваша схема готова?

– Последние соединения! – донеслось от паровоза. – Еще пять минут!

Я снова взглянул на хронометр. До критической точки оставался час. Надо успеть, а иначе это будет полная катастрофа.

От паровоза протянули силовые кабели «УКРК» в медной оплетке. Зотов, перепачканный машинным маслом, лично проверял каждое соединение.

– Включаем! – его голос эхом разнесся по цеху. – Машинист, полные обороты!

Динамо-машина паровоза натужно загудела. Стрелка вольтметра медленно поползла вправо. По проводам побежал спасительный ток.

– Есть напряжение! – выкрикнул Сорокин, не отрываясь от приборов. – Триста восемьдесят вольт!

Огромный кран «Демаг» дрогнул и медленно пополз вдоль цеха. В его кабине радостно махал рукой старый крановщик Петрович:

– Пошла, родимая!

Из темноты вынырнул Штром, его педантично отглаженный китель был выпачкан солидолом:

– Герр директор! Дизели запустили, компрессоры работают!

– Температура тысяча пятьсот семьдесят! – доложил Величковский, протирая запотевшее пенсне. – Стабилизировалась!

В этот момент в цех ворвался Глушков:

– Леонид Иванович! Аварийная бригада Мосэнерго прибыла! Три грузовика с оборудованием!

– Направьте к подстанции! – я уже спешил туда. – И усильте охрану периметра!

Когда я прибыл, у разрушенной подстанции кипела работа. Электромонтеры в брезентовых робах раскатывали тяжелые барабаны с кабелем. Тускло светили керосиновые фонари «Летучая мышь».

– Через час дадим напряжение! – доложил седой мастер в потертой тужурке. – Временная схема, конечно, но цех запитаем.

На заснеженном карнизе подстанции я заметил странный металлический предмет. Нагнулся – обломок взрывателя немецкого производства. Такие использовались еще в Гражданскую.

В темноте мелькнул отблеск керосинового фонаря. Из мартеновского донесся победный крик:

– Первый ковш пошел! Разливка началась!

Я глянул на хронометр – успели. Теперь металл точно не остынет. Но кто организовал диверсию?

К полудню следующего дня завод работал в полную силу. Аварийная бригада Мосэнерго восстановила энергоснабжение, плавки шли по графику. В моем кабинете снова горела настольная лампа под зеленым абажуром.

Рожков появился неожиданно, бесшумно, как обычно. Его потертый коричневый костюм-тройка казался неуместным в январский мороз.

– Любопытные результаты, Леонид Иванович, – он достал из портфеля из свиной кожи несколько бумаг. – Вот обломки взрывателя. Немецкий, времен Гражданской. Партия таких недавно исчезла со склада в Ревеле.

– Еще у нас есть следы на снегу, – Рожков уселся напротив и закурил «Герцеговину Флор». – Три человека, один прихрамывает на правую ногу. Обувь добротная, явно не местная шпана.

– Люди Крестовского? – я пододвинул ему тяжелую бронзовую пепельницу.

– Нет, – он стряхнул пепел. – Его группа под полным контролем. Тут другой почерк. Профессиональный.

В этот момент в кабинет постучали. Вошел Глушков с папкой документов:

– Нашли свидетеля. Сторож из трамвайного парка видел «Фиат» с рижскими номерами.

– Рига… – задумчиво протянул Рожков. – А ведь на прошлой неделе там была встреча некоторых интересных людей. Очень интересных. Не могу говорить, но если бы вы знали, вы бы очень удивились.

Он достал из портфеля снимок:

– Узнаете кого-нибудь?

Я всмотрелся в групповую фотографию у ресторана «Отто Шварц». И замер. То самое лицо, я его где-то уже видел. Но этого просто не могло быть.

– Пока рано делать выводы, – Рожков спрятал фотографию. – Но советую усилить охрану. По всей границе завода. И… – он помедлил. – Будьте осторожны. Похоже, против вас играет очень серьезная публика.

– Серьезнее Крестовского?

– Намного, – он поднялся. – Кстати, через два дня в Ригу уходит поезд. Некоторые пассажиры будут представлять для нас особый интерес.

Когда он ушел, я достал из сейфа папку с документами. Среди бумаг хранилась старая фотография. Группа инженеров на фоне Путиловского завода, 1916 год. Среди них то же лицо, что и на снимке Рожкова. Но что он делает в Риге? И какое отношение имеет к диверсии на заводе?

Ответ пришел неожиданно – в памяти всплыл разговор с отцом незадолго до революции. О предательстве компаньона, о потере контракта, о разорении семьи…

Я потянулся к телефону:

– Соедините с товарищем Рожковым.

Пока ждал ответа, снова посмотрел на старую фотографию, лежащую передо мной. Теперь я все вспомнил.

Это группа инженеров Путиловского завода. В центре – Ветлугин, у него характерная широкая окладистая борода и глаза навыкате. Тогда, в шестнадцатом, отец прежнего Краснова называл его «змеем, пригретым на груди».

– Глушков! – я снова позвонил по телефону и нарвался на секретаря. – Вызовите ко мне Глушкова.

Начальник охраны появился немедленно, поправляя кобуру на ремне:

– Слушаю, Леонид Иванович!

– Утройте охрану ключевых объектов. На проходных – полный досмотр. Всех незнакомых задерживать для проверки.

– Будет сделано. Уже запросил подкрепление из ВОХРа, – он развернул на столе план завода. – Здесь и здесь поставим вооруженных людей с прожекторами. Патрули усилим ветеранами с боевым опытом.

В дверь постучали. Это наверняка Сорокин, только он может соблюдать правила вежливости в такой ситуации. Вошел как раз мой гениальный помощник.

– Леонид Иванович! Мы с Зотовым разработали схему аварийной сигнализации. Если подключить телефонную станцию «Сименс», можно настроить получение оповещения в любой момент.

– Действуйте, – перебил я. – И еще, переведите все ценные документы в бронированное хранилище. Особенно расчеты по новой стали.

Снова зазвонил телефон. На этот раз Величковский:

– Срочно спускайтесь в лабораторию! Здесь… – он понизил голос. – Здесь странные следы на снегу под окнами. И отпечатки ладоней на стекле…

Лаборатория располагалась в старом кирпичном корпусе с высокими арочными окнами. Величковский нервно потирал ладони:

– Смотрите, – он указал на подоконник. – Здесь пытались снять мастику с креплений стекла.

Под окном на свежем снегу действительно виднелись следы. И не простые. Характерный рисунок подошв армейских ботинок «Salamander», немецкого производства.

– Они охотятся за документацией, – Глушков присел на корточки, разглядывая отпечатки. – Явно профессионалы. Обратите внимание: все следы разного размера, но одинаковой модели обуви.

В этот момент в лабораторию вбежал молодой охранник в шинели ВОХР:

– Товарищ начальник! На товарной станции задержали подозрительного. Крутился у вагонов с оборудованием.

Я переглянулся с Глушковым:

– Едем.

Мой «Бьюик» с потушенными фарами медленно двигался вдоль заснеженных путей. Степан вел машину предельно аккуратно, повсюду гололед. В свете станционных фонарей поблескивали рельсы.

Задержанного держали в пустом пакгаузе. При виде меня он дернулся, но часовые с винтовками «Мосин» крепко держали его за локти.

– Ба, кого я вижу! – я всмотрелся в бледное лицо под кепкой. – Григорий Семенович Лозовой, бывший чертежник Путиловского завода. Все еще хромаете?

Он промолчал, но по его бегающим глазам я понял, что узнал меня.

– Обыскать, – скомандовал Глушков.

Из карманов потертого пальто извлекли: немецкую зажигалку «IMCO», записную книжку в сафьяновом переплете и копировальную бумагу «Пеликан».

– Так-так, – Глушков развернул книжку. – Адрес в Риге, шифрованные записи… А это что?

На пол выпала свернутая газета «Сегодня», рижское белоэмигрантское издание. И в ней обнаружилось…

– Стоять! – крикнул я, но Лозовой с неожиданной прытью рванулся к выходу.

Грохнул выстрел, часовой среагировал мгновенно. Пуля чиркнула по стене, осыпав нас кирпичной крошкой. А беглец уже мчался между товарными вагонами.

– Не стрелять! – крикнул я, бросаясь следом. – Живым брать!

Хромой Лозовой оказался на удивление быстрым. Петляя между вагонами, он мчался к темневшему впереди забору. Снег скрипел под сапогами, морозный воздух обжигал легкие.

Вдруг из темноты метнулась тень, Глушков, срезав путь через пути, перехватил беглеца. Короткая схватка, глухой удар, и вот уже бывший чертежник распластался на затоптанном снегу.

– Вяжите субчика, – хрипло скомандовал начальник охраны, доставая из кармана шинели наручники.

В свете станционного фонаря я разглядел выпавшую из кармана Лозового карточку. Германский паспорт на имя Курта Мюллера. А в потайном кармане пальто шифровальный блокнот с кодами.

– Прошу в машину, – я кивнул подоспевшим охранникам. – Товарищ Рожков уже ждет на Лубянке.

В кабинете заводоуправления я развернул найденную при обыске газету. Между страниц обнаружилась фотография нашей новой лаборатории. А на полях знакомым почерком: «В. ждет образцы стали. Срок – 48 часов».

Я снял телефонную трубку:

– Соедините с товарищем Рожковым. Срочно… Алексей Петрович? У меня для вас информация. Ветлугин в Риге, ждет курьера с образцами. Да, есть доказательства… Что? Уже выехали на вокзал? Отлично…

Утром Рожков сообщил: группу Ветлугина взяли при посадке в рижский экспресс. При них нашли чертежи кислородной станции и немецкие взрыватели, точно такие же, как использовались при диверсии.

Я смотрел, как за окном занимается морозный январский рассвет. История с путиловскими инженерами завершена. Но почему-то казалось – это только начало. Слишком серьезные силы стоят за попытками выведать секреты нашего производства.

– Степан! – я выглянул в приемную и сразу обнаружил водителя. – Заводи машину. Едем в мартеновский.

До сдачи оборонного заказа оставалось восемь дней. А значит, нет времени на размышления о тайных врагах. Печи ждут.

Глава 8
Автоматизация

Снег скрипел под полозьями саней, в которых разместили хрупкие ящики с надписью «Осторожно! Радиолампы!». Бонч-Бруевич лично контролировал разгрузку, его высокая фигура в университетской шубе возвышалась над грузчиками.

– Михаил Александрович, может, стоило подождать более теплой погоды? – я поприветствовал известного радиоинженера.

– При минус двадцати электроника работает даже лучше, – улыбнулся он, подслеповато моргая. – Меньше паразитных токов. А вот ваш молодой человек, говорят, придумал интересную схему усиления?

Зотов, раскрасневшийся от мороза, уже раскладывал на столе в лаборатории свои чертежи. Его самодельный усилитель на радиолампах ГК-3 занимал целый верстак.

– Смотрите, – он включил рубильник с эбонитовой ручкой. – Сигнал от термопары идет на первый каскад, затем дальше.

Бонч-Бруевич склонился над схемой, его опытный глаз быстро оценивал решение:

– А ведь работает! И очень оригинально… Особенно схема компенсации помех.

– Василий у нас самородок, – я похлопал Зотова по плечу. – Сам разработал систему автоматического регулирования температуры печи.

За окнами лаборатории раскинулся заснеженный заводской двор. В свете прожекторов рабочие осторожно затаскивали в здание огромные деревянные ящики с электронно-лучевыми трубками.

– Ну-с, – Бонч-Бруевич потер озябшие руки, – приступим к монтажу? Время не ждет.

Будущая диспетчерская на втором этаже мартеновского цеха уже ждала оборудование. Стены выкрашены белой масляной краской, на полу – новый линолеум «Пирелли». Вдоль стен протянулись стойки с измерительными приборами.

Я поглядел на изобретателя. В который раз подивился, что судьба дала мне шанс работать с легендарными людьми, о которых я читал только в учебниках.

Михаил Александрович Бонч-Бруевич, создатель первых отечественных радиоламп, выглядел типичным русским профессором старой школы. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой, иногда подслеповато щурился. Его долгополая университетская шуба с потертым меховым воротником хранила еще дореволюционный петербургский шик.

Выпускник Николаевского инженерного училища, блестящий офицер, он после революции всецело посвятил себя радиотехнике. Его лаборатория в Нижнем Новгороде стала центром разработки первых советских радиоламп.

История нашего сотрудничества началась совсем недавно, с подачи Сорокина. Молодой Зотов, копаясь в своей домашней мастерской, собрал удивительный радиоприемник, способный принимать даже берлинские станции. Его схема усиления оказалась настолько оригинальной, что я через Сорокина немедленно организовал встречу с Бонч-Бруевичем.

– Поразительно, – сказал тогда Михаил Александрович, разглядывая самодельный усилитель. – У вашего юноши явный талант. Эта схема компенсации помех просто бесподобна. Мы в Нижнем только подходим к подобному решению.

Затем быстрая поездка в Нижегородскую радиолабораторию. Длинные разговоры о возможности передачи изображения на расстояние. Бонч-Бруевич показывал экспериментальные электронно-лучевые трубки, рассказывал о работах Розинга.

– А что если, – предложил я тогда, – соединить вашу систему передачи изображения с автоматическим управлением мартеновской печью? Диспетчер сможет не только видеть процесс плавки, но и управлять им дистанционно.

Михаил Александрович загорелся идеей. За пару дней в его лаборатории собрали первый комплект оборудования. Зотов разработал схему сопряжения системы видеонаблюдения с автоматикой печи.

– Знаете, – говорил Бонч-Бруевич, поблескивая пенсне, – в Америке Зворыкин пытается создать нечто подобное. Но у нас есть шанс опередить их. Особенно с такими самородками, – он кивнул на Зотова, колдовавшего над схемой.

И вот теперь, в январский мороз, мы начинали монтаж первой в стране системы промышленного телевидения с автоматическим управлением. Бонч-Бруевич лично приехал из Нижнего, чтобы контролировать установку.

– Ну-с, – он достал из кармана шубы серебряный портсигар с монограммой, – прошу к пульту управления. Василий Петрович уже подготовил схему коммутации.

В будущей диспетчерской уже смонтировали главный пульт управления – массивную конструкцию из полированного дуба с десятками приборов «Сименс» на черных мраморных панелях. В центре экспериментальная электронно-лучевая трубка в бронзовом корпусе, детище нижегородской лаборатории.

– Основной усилитель ставим сюда, – Бонч-Бруевич указал на стойку из стального профиля. – Каскад на новых лампах ГК-3 с повышенной крутизной характеристики. Мы их специально разработали для этого проекта.

Зотов, в неизменной кожанке, уже прокладывал силовые кабели в медной оплетке:

– Михаил Александрович, я тут добавил схему подавления сетевых наводок. В заводских условиях случаются помехи от моторов.

– Правильно мыслите, голубчик, – кивнул профессор, разворачивая на чертежном столе схемы. – А термопару куда планируете установить?

– В гнездо печи, – вмешался подошедший Величковский. – Там температура наиболее показательная.

На стене уже укрепили огромную мнемосхему завода. Разноцветные лампочки «Осрам» показывали состояние каждого агрегата. От схемы к пульту тянулись десятки проводов в цветной изоляции.

– Самая сложная часть это синхронизация развертки, – Бонч-Бруевич склонился над монтажным столом. – Мотор «АЭГ» должен работать абсолютно стабильно, иначе изображение поплывет.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро делал расчеты:

– При данной частоте вращения диска получаем шестьдесят кадров в секунду. Этого достаточно для контроля плавки.

– Вот смотрите, – Зотов развернул на столе ватманский лист с чертежами. – Система разбита на независимые контуры. Первый – температурный режим печи. Сигнал от термопары идет на усилитель, затем через реле «Сименс» управляет подачей газа и воздуха.

Бонч-Бруевич одобрительно кивнул, разглядывая схему:

– А второй контур?

– Контроль давления в регенераторах, – Зотов быстро чертил карандашом на бумаге. – Здесь датчики давления «Вестон» через отдельный усилительный каскад управляют клапанами. При отклонении от нормы включается световая и звуковая сигнализация.

По заводу уже прокладывали бронированные кабели управления. Рабочие в брезентовых рукавицах осторожно опускали в траншеи тяжелые свинцовые оболочки.

– Самое интересное здесь, – Зотов указал на центральную часть схемы. – Все сигналы сводятся на общий пульт. Диспетчер видит полную картину работы цеха. А при нештатной ситуации система автоматически переходит в безопасный режим.

Сорокин, щурясь через стальные очки, изучал расчеты:

– Василий, а как решили проблему с задержкой сигнала? При такой длине кабелей будут неизбежно возникать задержки.

– Вот здесь, – Зотов показал на сложную схему усилителей, – промежуточные каскады на лампах ГК-3. Они не только усиливают сигнал, но и компенсируют запаздывание.

В мартеновском цехе монтажники уже устанавливали первые датчики. Термопары в защитных чехлах из жаропрочной стали, манометры с электрическими контактами, конечные выключатели на заслонках.

– А это, – Зотов достал из планшета еще один чертеж, – система аварийной защиты. При исчезновении питания или обрыве кабеля все агрегаты автоматически переходят в безопасное состояние.

– Гениально, – прошептал Величковский, машинально складывая пальцы веером. – Простое и элегантное решение. Это даже лучше, чем у немцев.

Бонч-Бруевич задумчиво прошелся вдоль пульта:

– Знаете, молодой человек, вам бы в нашей лаборатории поработать. Такой талант.

– Нет уж, – я положил руку на плечо Зотова. – Этот самородок нам самим нужен. У нас еще весь завод автоматизировать.

В этот момент ожил один из первых смонтированных приборов – стрелка амперметра качнулась, показывая нагрузку печи. Система начинала жить.

Через неделю после монтажа я стоял на смотровой площадке мартеновского цеха. Внизу ревели печи, но теперь их работой управляла автоматика.

– Смотрите, – Зотов указал на самописец «Сименс-Гальске». – Температура держится точно на заданном уровне – тысяча шестьсот сорок градусов. Раньше сталевар определял ее на глаз, через смотровое окно. Ошибка могла достигать тридцати градусов.

На круговой диаграмме прибора вычерчивалась идеально ровная линия. Никаких скачков и провалов, характерных для ручного управления.

– А вот здесь, – он перешел к соседнему щиту, – контроль подачи газа и воздуха. Система поддерживает оптимальное соотношение. Экономия топлива – двадцать процентов.

Сорокин, не отрываясь от логарифмической линейки, быстро производил расчеты:

– При текущих ценах на газ это дает экономию около тысячи рублей в сутки. Только на одной печи.

В центральной диспетчерской дежурный инженер спокойно следил за показаниями приборов. Раньше здесь суетились пять человек, постоянно выбегая в цех для проверки.

– Главное преимущество – стабильность процесса, – пояснял Величковский, слегка вытянув шею. – Человек устает, теряет внимание. А автоматика работает с абсолютной точностью круглые сутки.

На световом табло загорелась зеленая лампочка – печь готова к выпуску плавки. Раньше сталевар определял готовность, беря пробы металла. Часто ошибался, пережигая сталь.

– За прошлую неделю, – доложил мастер Лебедев, сверяясь с журналом, – ни одной бракованной плавки. Такого у нас еще не было.

В углу диспетчерской работала гордость Бонч-Бруевича – система передачи изображения. На матовом экране электронно-лучевой трубки можно было видеть внутренность печи. Оператор контролировал процесс, не подходя к раскаленному зеву.

– А это, – Зотов указал на ряд самописцев, – полная запись всех параметров плавки. Теперь мы точно знаем историю каждой партии стали. Можем анализировать, улучшать технологию.

Величковский взял одну из диаграммных лент:

– Невероятно! По этим записям я могу точно определить химический состав стали. Даже не беря проб. Просто по характеру кривых. Где такое видано?

Я посмотрел на доску показателей. За неделю работы автоматики производительность выросла на тридцать процентов. Расход топлива снизился, качество металла стало стабильным.

– И ведь это только начало, – Зотов горящими глазами смотрел на пульт управления. – Можно автоматизировать загрузку шихты, разливку стали… Представляете, целый завод под управлением одного диспетчера!

В этот момент в цехе начался выпуск плавки. Раньше это была сложная операция, требующая виртуозного мастерства сталевара. Теперь автоматика плавно открыла летку, и поток металла хлынул в ковш. Точно по графику, точно заданной струей.

В центральную диспетчерскую влетел размашистый грузинский акцент Серго:

– Ну, где ваше чудо техники? Показывайте!

Орджоникидзе, в распахнутом пальто с каракулевым воротником, стремительно вошел в помещение. За ним спешили сотрудники наркомата в кожаных тужурках, щелкали затворы фотоаппаратов «Фотокор».

Я слышал, что он придет, но не думал, что так неожиданно. И так быстро.

– Прошу к пульту управления, Серго Константинович, – я указал на центральное место диспетчера. Ну ладно, раз пришел, пусть посмотрит. – Отсюда можно контролировать все процессы плавки.

Бонч-Бруевич, чуть смущаясь в присутствии высокого начальства, начал пояснять:

– Вот здесь на экране электронно-лучевой трубки мы видим внутренность печи. А эти приборы…

– Постойте, дорогой! – Серго подался вперед, вглядываясь в экран. – Это что же, прямо внутрь печи смотрим? Как в кино?

– Именно так, – улыбнулся профессор. – Система передачи изображения нашей разработки. А вот эти самописцы «Сименс-Гальске» фиксируют все параметры.

– Сколько человек управляют печью? – перебил Орджоникидзе.

– Один диспетчер, – я кивнул на молодого инженера за пультом. – Раньше требовалось пять-шесть.

– А если авария? – прищурился нарком.

В этот момент словно в ответ на его слова один из индикаторов замигал красным.

– Смотрите, – оживился Зотов. – Датчик показывает отклонение температуры в регенераторе. Система автоматически корректирует подачу газа.

Серго впился глазами в приборы. Стрелки плавно двигались, восстанавливая нормальный режим.

– Клянусь, это революция! – он возбужденно заходил по диспетчерской. – Где в Европе такое есть? Или в Америке?

– Насколько нам известно, – Бонч-Бруевич поправил пенсне, – подобных систем пока нет нигде в мире.

– Вот это уже серьезно, – Орджоникидзе потер ладони. – А сколько металла экономите?

Я протянул ему сводку за неделю:

– Брак практически исключен. Производительность выросла на треть. Экономия топлива двадцать процентов.

– Товарищи! – Серго повернулся к сопровождающим. – Вы понимаете, что это значит для индустриализации? Нужно срочно внедрять на всех заводах!

Я положил перед Орджоникидзе папку с производственными графиками:

– Благодаря автоматизации, Серго Константинович, мы существенно опережаем план по оборонному заказу. Качество стали стабильно превышает требования военной приемки.

– Сейчас как раз идет плавка для первой партии, – Величковский указал на экран. – Обратите внимание на однородность структуры металла. При ручном управлении такого добиться невозможно.

Орджоникидзе снова подошел к пульту, вглядываясь в показания приборов:

– А конкуренты не пытались… – он сделал характерный жест рукой.

– Пытались, – я кивнул. – Но теперь система под надежной охраной. К тому же, – я усмехнулся, – даже если украдут чертежи, без Василия Петровича, – я показал на Зотова, – им не разобраться в схемах.

– Молодец, генацвале! – Серго хлопнул молодого изобретателя по плечу. – Орден тебе за это будет!

Зотов смущенно покраснел, теребя карандаш «Кох-и-Нор»:

– Тут ещё много возможностей для улучшения. Можно автоматизировать загрузку шихты, разливку стали, многие другие параметры системы.

– Пиши докладную записку, – распорядился Орджоникидзе. – На мое имя. Завтра буду докладывать товарищу Сталину. Такие достижения надо поддерживать.

После осмотра автоматизированной системы управления Орджоникидзе отвел меня в сторону. Мы стояли у окна диспетчерской, глядя на заснеженный заводской двор.

– Слушай, генацвале, – Серго говорил негромко, чтобы не слышали сопровождающие. Его характерный грузинский акцент стал заметнее. – Хорошее дело делаешь. Очень хорошее. Особенно эта автоматизация… – он махнул рукой в сторону пульта управления.

Затем, понизив голос еще больше:

– Ты ведь понимаешь, дорогой, времена меняются. Крестовский… – он поморщился, – этот твой конкурент, совсем зарвался. Бракованную броню для танков! Это уже не экономическое преступление, это… – он не договорил, но выразительно посмотрел на меня.