Текст книги "Южный поход (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Насколько я понял, на хана напали другие казахи, потому что я видел вокруг одних и тех же сражающихся людей. Видимо, это и есть те самые мятежники, о которых хан столько рассказывал.

Атакующие двигались плотной конной массой и рубили всех подряд. Они вылетали из темноты десятками человек, визжали непонятные боевые кличи и тут же нападали на ханских людей. Ханский шатер вскоре пал, а я все никак не мог пробиться сквозь толпу людей. Некоторые бежали прочь, а другие продолжали сражаться. На некоторое время я потерял направление и не мог понять, куда мне идти.

Внезапно, продолжая прорываться сквозь толпу в темноте, среди юрт и храпящих коней я наткнулся на троих конных людей в плащах и военных мундирах. Я подумал, что это тоже заплутавшие офицеры из нашего отряда и радостно вскрикнул. Они тоже заметили меня и один из них сказал:

– Эге, Ваныч, это же малахольный. Смотри, как далеко забрался!

Я тоже узнал в них моих противников из закоулка в Петербурге. Правда, тогда их лица прикрывали черные платки, а теперь я видел их без масок. Все это были молодые парни примерно моего возраста, только Ваныч казался самым старшим, возможно, из-за уродливого шрама, искривившего его верхнюю губу.

– Валите его! – приказал Ваныч и поднял пистолет.

Я ударил Смирного пятками, развернул и помчался между дерущихся всадников. Вслед мне зазвучали выстрелы и рядом пролетела пуля. Я рванулся в сторону и вскоре обнаружил, что очутился опять у рухнувшего ханского шатра. Здесь шла страшная сеча, казахи рубили друг друга саблями.

Я оглянулся и понял, что снова ускользнул от моих назойливых столичных преследователей. Смирный ударил грудью другого коня, перерезавшего мне путь. Его всадник дико кричал, зажав окровавленное лицо руками. Он совсем не видел дороги.

Факелы и огни вокруг почти погасли, вокруг стало темно, как в погребе. Я заметил сбоку смутный знакомый силуэт хана Уали, он стоял пеший на земле и отступал под натиском двух конников. Сбоку налетели его телохранители и отбили хана.

Я рванулся к степному повелителю, намереваясь увезти куда подальше, но кто-то толкнул меня в бок и чуть не уронил со Смирного. Отовсюду к смутно виднеющемуся хану подлетели все новые враги, один ударил меня самого саблей по плечу. Я почувствовал боль и еле увернулся. Вдобавок раскрылась моя старая недолеченная рана, полученная от пули Буринова.

Я уж подумал было грешным делом, что вскоре мне снесут тут голову, когда неподалеку ударил залп из ружей и послышалось громовое «Ура!». Никогда в жизни я не слышал звука сладостней для моих ушей. Слава богу, на выручку союзникам пришли суворовские чудо-богатыри.

Глава 18. Жаркая степь

Не оплошал-таки Александр Васильевич, помог союзнику. Как я уже говорил, крик «Ура» показался мне дивным райским пением, а потом я уже ничего не слышал, потому что получил удар саблей плашмя по голове. Перед глазами посыпались искры, я завалился в седле назад и чуть не потерял сознание. Это меня и спасло, поскольку тот, кто напал на меня спереди, теперь промахнулся и второй удар меня уже не достал.

Моего противника оттерли другие всадники, начавшие быстро отступать. Я к тому времени оказался вообще небоеспособен, но враги в темноте не обратили на меня внимания.

Вокруг среди сломанных, горящих юрт и перевернутых повозок лежали люди, некоторые громко стонали. Пахло гарью. Смирный сам понес меня через весь стан кочевников и вскоре я вышел к полку гренадеров. Они шли в темноте колонной, приготовив штыки.

– Кто идет? – спросил кто-то сбоку, невидимый в полумраке, наверное, офицер.

– Свои, – хрипло ответил я.

– Это лекарь Александра Васильевича, – сказал другой. – Отведите его в лагерь, вишь, шатается в седле.

Один из солдат взял моего коня под уздцы и повел вниз по еле заметному спуску с холма в лагерь Южной армии. По дороге я встретил другие полки с оружием наизготовку, шедшие навстречу.

Придя в лагерь, я обработал раны. Удар в плечо оказался несильным, простая царапина. Я страшно хотел пить и выпил кувшин воды, потом лег спать, не раздеваясь.

Утром мы свернули лагерь и снова выступили в поход. Суворов торопился, будто пятки жгли раскаленной кочергой.

Казахи остались зализывать раны в разгромленной стоянке. Впрочем, к обеду они успели похоронить павших, нагнали нас и поехали по степи неподалеку. Из полуторатысячного войска у хана осталось чуть больше тысячи. Раненых везли на повозках, из-под копыт малорослых коней стелилась пыль.

Как я узнал впоследствии, Уали хан и в самом деле был на волосок от смерти. Выяснилось, что на нас напал тот самый мятежный султан Ералы вкупе с бием Шолаком, сподвижником бунтовщика Сырыма Датова. Судя по их яростным попыткам достать хана, они намеревались его убить, чтобы трон Средней орды опустел и на него уселся другой кандидат.

Гренадеры подоспели вовремя, если бы не их помощь, хана зарубили бы на месте в капусту. А так он отделался ранами на голове и руках и сейчас передвигался на носилках. Я сочувствующе поглядывал на него, как на собрата по несчастью, поскольку и сам снова переселился в повозку для раненых.

Лошади к тому времени отдохнули порядочно и большая часть армии снова передвигалась на подводах. Несмотря на боль в голове, я заметил, что мы очутились теперь в более жаркой местности, чем раньше. Солнце палило здесь свирепей, чем на севере и трава вокруг пожелтела, хотя на дворе только настало лето. Пыли, само собой, тоже стало больше, потные лица солдат покрылись густым слоем грязи. Обедали мы снова на марше и на привал остановились только далеко к вечеру, когда злое красное солнце скрылось за низким горизонтом.

Мне стало лучше и я отправился к Суворову, чтобы поведать о неожиданной встрече с моими столичными недоброжелателями. Полководца я застал за ужином в походном стиле, у салфетки, расстеленной на траве и поедающим обжигающе горячую пищу деревянной ложкой прямо из горячего котелка. Рядом сидели два адъютанта, один, подполковник Стрельцов, разбитной краснощекий малый, тоже уплетал похлебку из миски. Кушников сидел чуть поодаль со страдальческим выражением лица.

– Ага, Витенька, наконец-то ты явился на наш бивуак, – закричал князь и облизал ложку. – Как ты, опомнился после гуляний в чистом поле? Говорят, тебе чуть дырку не сделали в голове? Отведаешь гречневой каши с сухарями? Вот Сережка отведал, да чего-то животом захворал.

– Отличное предложение, ваше сиятельство, – ответил я. – Но я уже успел поужинать. Что касается моего ранения, то бывало и похуже. А еще я хочу вам поведать про другое, не менее интересное.

И я рассказал про встречу с Ванычем и его недружелюбной компанией.

– Мы тогда пришли к выводу, что они хотели вытрясти из тебя информацию о походе, – сказал Суворов и гулко швырнул котелок на землю. Прохор с ворчанием подобрал утварь. – Теперь они хотели просто лишить тебя живота. Значит, про поход им все известно и ты им не нужен.

– Скорее всего, они пришли с войском мятежного султана, этого, как его, Ералы, – предположил Кушников, забыв о резях в желудке. – А значит, за ночным нападением на нашего хана опять стоят англичане. Замысел прост – они меняют Уали хана на своего и перерезают нам его руками коммуникацию. Поход провалился, задача выполнена.

– Все верно! – Суворов не выдержал и вскочил с места. Затем забегал взад-вперед у повозки. – Хитры, коварны, дальновидны альбионцы! Все, как ты говорил, Витенька! Сегодня приехал курьер с новостями из столицы. Бонапарт уже взял Италию и скоро отхлестает цесарцев по щекам. А потом настанет очередь островитян.

– Сколько же еще каверз ждать от них? – озабоченно спросил Кушников.

– А ничего, вставит им француз фитиль в зад, – ухмыльнулся Стрельцов с полным ртом. – А надо будет, мы добавим.

– Это как же ты добавишь, Петька? – насмешливо спросил Суворов. – Через пролив перескочишь и задать им перцу?

– Надо будет, перескочу, ваше сиятельство, – кивнул Стрельцов.

– Нам для начала Памир перепрыгнуть надобно, – сказал Суворов. – А там уж поглядим, куда богиня войны укажет.

Он лукаво глянул на меня и добавил:

– Курьер не только последние известия привез, но и письма доставил. Тебе тоже пришла весточка. До сих пор ароматно благоухает.

Полководец порылся в сумках м достал небольшой конвертик. Я взял его, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Суворов велел позвать Платова, чтобы дать указания насчет ночных караулов и еще потребовал подать коня, чтобы отправиться в объезд по войскам. На меня он больше не обращал внимания и я удалился.

Письмо, конечно же, было от Ольги. Конвертик и вправду сладко пах полевыми цветами, уж не знаю там, какими, ибо не очень силен в ботанике. Почерк красавицы оказался изящным и мелким, наверное, она вырабатывала его специальными занятиями. Но меня привлекла не форма, а содержание послания.

Как и положено, поначалу девушка осведомилась о моем здоровье и выражала надежду, что со мной все в порядке. спТакже она соизволила написать предположение, что моя рана, полученная на дуэли с Буриновым, зажила и больше меня не беспокоит. ра

Читая письмо Ольги, я думал, что сдержанный тон вызван правилами приличия этой рыцарственной эпохи, а потом в середине письма девушка обмолвилась, что «вы могли бы, милостивый сударь, и хоть как-то дать знать о том, что выезжаете в долгий и опасный путь, а если бы соблаговолили зайти лично и рассказать, то я посчитала бы это столь нехарактерным для вас показателем учтивости и была бы несказанно рада». Вот оно в чем дело! Как обычно, гордая аристократка обиделась, что я не попрощался с ней, уезжая в дальнюю дорогу, а всего лишь прислал коротенькую записку. Ну что за строптивый характер у девки!

В конце витиеватого письма коварная фемина вроде бы случайно упомянула о молодом графе Н., который повадился ходить к ним в дом на столь незаслуженно упущенные мною обеды. У него, как сообщила Ольга, были очень породистые бакенбарды. Несмотря на то, что в столице лютовал Павел и строго запретил баки, а также заставил всех носить косички, в провинции на нарушение взбалмошных царских указов смотрели сквозь пальцы. Вот и этот юнец, которому я бы охотно открутил баки, позволял себе маленькую фронду и щеголял запрещенной растительностью на скулах.

В общем, опять у нас с Ольгой вышла размолвка. Я не дошел до своей палатки, расстроенно сел у костра, где болтали незнакомые гренадеры и опустил руку с письмом к земле. Наверное, вид у меня был совершенно незавидный, потому что один из солдат, пожилой крепкий мужик, похожий на вековой дуб, продуваемый всеми ветрами, сразу видно, родом из деревни, толкнул меня в бок и сказал, напирая в разговоре на букву «О»:

– Ты чего скис, вашблагородие? Сердечный реприманд получил от ненаглядной?

Я, признаться, и в самом деле задумался тогда о горькой своей судьбинушке и о том, что мне категорически не везет в любви. Была Ириша, да и сплыла со своим новым ухажером. Вроде все хорошо пошло с Ольгой, но и она разобиделась чего-то и нашла себе нового утешителя. Недаром говорят, с глаз долой – из сердца вон. Заслышав участливый тон старого солдата, я малодушно ответил:

– Да, променяла моя голуба меня на другого. Не успела и неделя пройти, понимаешь ли.

Солдат усмехнулся.

– Эх, молодо-зелено. Нашел, о чем кручиниться. Ну и хорошо, что другого нашла, теперь знаешь, какова она есть по своей сути. А ну как, женился бы на ней, барин? А она бы себе тогда нашла, что делал бы?

– И что же теперь, ничего не делать? – спросил я, хотя на самом деле начал уже обдумывать подробный ответ девушке, обрисовав ситуацию и объяснив, почему уехал так срочно и не зашел попрощаться. – Не писать ей и не извиняться, что внимания не уделил?

Солдат закурил трубку с терпким табаком. Другие его товарищи, загорелые, все повидавшие, чумазые и грязные, улыбаясь, слушали наш разговор.

– А чего ей писать-то? – спросил в ответ пожилой солдат. – Не надо ничего бабе писать. Пусть мается и переживает, это ее бабья доля. Я вот своей жинке раз в год пишу и ничего, все путем.

– А если она вообще разозлится и мы с ней размолвимся навсегда? – возразил я. – Тогда как быть?

– Да пес с ней, с бабой-то, – сказал солдат, покуривая трубку. – Ты, вашблагородь, не о том кручинишься. Если о бабе будешь думать, а не о том, как в бою себя показать, то прямо завтра тебя бухарская стрела в песках похоронит. Ежели она тебя и вправду любит, то дождется, хоть ты ей вовсе не отвечай. А ежели ты ей не люб, а так, для развлечения, то хоть всю ее с ног до головы письмами завали, все равно в сторону смотреть будет, понял, барин?

– А и правду говоришь, браток, – медленно сказал я, осознавая, что это действительно так. – Не буду я перед ней извиняться. Напишу короткую записку, пусть дальше сама решает.

Я поблагодарил солдат за место у костра и прочищенные мозги, поднялся и заковылял к мушкетерскому полку Васьки Бурного. Вернувшись к себе, я быстро накарябал Ольге ответ. Написал, что чувствую себя превосходно и еще не скоро вернусь с похода. Графу, отцу ее, передавал привет и желал ему крепкого здоровья. Об удальце с бакенбардами не обмолвился и слова. Запечатал конверт и отнес Кушникову, ведавшему отправкой посыльных. Затем завалился спать, потому что дико устал за прошедший день.

Рано утром, еще затемно, Суворов соскочил с обоза, где ночевал и громко залаял. Это был сигнал к продолжению марша. Армия двинулась дальше, хотя ночь стояла прохладная и люди ежились от холода.

Я проснулся под утро. За горизонтом заалела полоса неба, предвещая скорое появление солнца. Было так холодно, что доски повозки побелели от инея.

Весь день я лежал на повозке, трясясь на ухабах и глотая пыль. На следующий день я пообещал себе сесть в седло, так как устал валяться без движения. Армия продолжала идти ровными колоннами и отряды легкой кавалерии продолжали маячить вдали, ведя разведку. Казахи ехали отдельной группой и Бурный сообщил мне, что Уали хану сильно полегчало и он вскоре уедет в свою ставку с отрядом телохранителей. Из-за сильной жары и усталости верховых животных днем приходилось делать кратковременные остановки.

Ночью неожиданно налетела сильная гроза и грянул проливной дождь. С неба хлынули потоки воды. Люди прятались в палатках и под обозами. Стало очень холодно и я кутался в меховое одеяло.

Утром я уселся на Смирного и мы отправились дальше в поход. Лошади выглядели чрезвычайно усталыми, даже Смирный не протестовал против моего сидения на его спине. Несколько лошадей пали и Суворов приказал сбавить темп. Проводники из казахов сообщили, что впереди грядет особо трудный переход через пустыню. Я напряг свои скудные познания в географии этого края и вспомнил, что нам предстоит пройти через Каракум.

Степь превратилась в широкую равнину с рыхлой песчаной почвой, покрытую травой. Днем после дождя еще было свежо, но ближе к вечеру солнце снова стало палить беспощадно. Мы шли по рыхлой почве, причем земля быстро высыхала под жаркими лучами солнца. Вдали высились небольшие горы, иногда попадались небольшие озера и речки.

Вскоре равнина сменилась солончаками, то есть высохшими солеными озерами. Мне уже было не до сердечных переживаний, поскольку дело начало принимать серьезный оборот. Солончаки покрыты ослепительно белой коркой кристаллов, какая-либо растительность здесь отсутствует. Иногда эта корка образует непробиваемый панцирь и лошади, проезжая, не оставляют на ней следов. И порой эта корка превращается в вязкую глину, в которой утопали ноги и людей, и животных. Приходилось вручную тащить повозки из грязи, помогая изнемогающим лошадям, и все это при традцатиградусной жаре.

Армия неуклонно двигалась на юг-восток, к Аральскому морю и Яксарту. К вечеру остановились на привал у колодцев, на которые указали кочевники. Поскольку это были совсем не такие колодцы, к которым привыкли дети 21 века, воду пришлось откапывать между песчаных холмов. Я бы никогда в жизни не додумался, что здесь можно искать воду, но казахи уверенно ходили между возвышенностей и указывали рукоятями плетей, где нужно копать. Вскоре в этих местах откапывали свежую пресную воду на глубине полуметра или немного больше.

Люди к тому времени уже порядком истомились от жажды и Суворову пришлось самолично управлять раздачей воды между полками. В дальнейшем он уже отправлял проводников заранее на место привала с казаками и они готовили колодцы к моменту прибытия остальной армии.

В дальнейший путь армия двинулась уже в два часа утра, по холодку. В темноте мы двигались по сверкающей серебром солончаковой долине, в складках которой иногда после дождей оставалась соленая вода. В этих местах кое-где произрастали заросли полыни. Днем из-за жары и усталости тягловых животных пришлось отложить марш до вечера. У людей осталось мало воды и глядя на их искаженные от жажды лица, я впервые задумался о том, что мы ввязались в гибельное предприятие.

Пройдя еще дальше, мы остановились на ночлег у других колодцев, уже приготовленных проводниками. Солдаты бросились к воде, не соблюдая строй и с большим трудом навели порядок.

На следующий день солончаки почти исчезли и пошла самая настоящая пустыня с барханами и песчаными холмами. Утром песок быстро нагрелся на солнце и обжигал ноги даже через сапоги. Вечером солдаты устроили у колодцев свалку, а лошади отчаянно ржали, требуя воды. Животных приходилось удерживать силой, чтобы они не ворвались в колодцы. Впрочем, казахи уверяли Суворова, что это последний утомительный переход и вскоре мы доберемся до моря.

На следующую ночь солдат пришлось поднимать чуть ли не силой. Только личный пример Суворова, который первым и пешим отправился в пустыню, заставил солдат броситься вслед за полководцем. Всю ночь и утро мы шли по пескам и снова появившимся солончакам, а потом остановились на дневку.

Люди стояли часами на солнцепеке, чтобы получить мутную красноватую воду из скудного источника. Падеж скота продолжался и это удручало солдат больше всего. Мой Смирный держался молодцом, хотя тоже постоянно требовал воды.

Вечером мы сделали последний рывок, обходя большие соляные болота, в которых можно было увязнуть с головой и расположились у других колодцев. Здесь местность снова резко изменилась и появилась пышная травянистая растительность. Жара стала ощущаться легче и лошади приободрились.

Ночью армия выступила в последний переход и днем, после тяжелого броска через пески, прерываемые травами, достигла холмов. Поднявшись на них, мы увидели вдали северный берег Аральского моря.

Глава 19. Самое настоящее пекло

В жестоком переходе через Каракум Южная армия потеряла двадцать с лишним человек. Они погибли от обезвоживания и теплового удара. Больных, потерявших сознание в походе или маявшихся желудком, было около полусотни, все они вскоре встали в строй.

На берегу Аральского моря Суворов дал войску суточный отдых, чтобы прийти в себя. Он выбивался из графика и был вне себя от ярости.

Когда я пришел к палатке командующего, то был поражен его бледностью и худобой, к также тем, с каким неистовством он описывал круги у повозки. Наблюдать за его гневом было бы забавно, если бы не офицеры, которые приняли раздражение Суворова близко к сердцу и стояли вокруг, понурив головы.

– Господа, его императорское величество поручил нам дерзновенную задачу неслыханной сложности! – кричал Александр Васильевич. – До нас за такие дела брались только Саша Македонский да Тамерлан. Как можно упасть рожей в грязь перед такими людьми? У нас совсем нет времени, до зимних дождей мы должны быть в Дели. А отсюда до сего сказочного города восемь тысяч верст, вы понимаете?

Укоряя подчиненных таким образом, он совсем забывал, что из Оренбурга до Аральского моря армия прошла трудный путь по бездорожью всего за две недели. Даже глядя с высоты двадцать первого века, понимаешь, что такая скорость является неслыханной для эпохи гужевого транспорта и бездорожья. Насколько я помнил из истории завоевания Средней Азии, основной преградой для войск в первую очередь явились именно громадные громадные просторы казахской степи. Только преодолев эту всепоглощающую пустоту, можно было добраться до скоплений городов по берегам Сырдарьи и Амударьи. В общем, зря полководец так сжигал нервные волокна, на самом деле мы двигались с бешеной скоростью.

– Поэтому, господа, я вас умоляю, ускорьте передвижение войск, – сказал Суворов под конец. – Назначаю продолжение дружеского соревнования между колоннами. Победители получат…

Закончить объявление о награде он не успел, потому что изо рта у него внезапно хлынула кровь. Главнокомандующий пошатнулся и чуть не упал, если бы не подоспевшие адъютанты. Его уложили в тень под лоскут палатки и обрызгали водой.

– Эй, лекарь, чего встал столбом? – крикнул Милорадович. – Помоги, не видишь, что ли?

Я и в самом деле поначалу растерялся. Но потом подбежал и ослабил ворот рубахи. Полководец лежал без сознания, маленький и неподвижный.

Скорее всего, Суворов тоже получил солнечный удар, ежедневно гоняя туда-сюда вдоль войска и неустанно проверяя, как себя чувствуют солдаты. Да и возраст у человека немаленький, наверняка дает знать повышенное давление. Что делать в таких случаях, когда под рукой нет сердечных препаратов и оборудования для реанимации? Оставались только народные средства, из которых я помнил только о холодной воде и дыхательной гимнастике.

Я смочил полотенце холодной водой и приложил к груди пациента. Пощупал пульс на тонкой руке. Биение было быстрым и неровным.

– Пустите меня! – потребовал голос за спиной и я узнал голос Ивана Леонтьевича Блока, лейб-медика царского двора, а теперь нашего армейского хирурга. Император Павел отправил его в поход в знак своего высочайшего расположения к Суворову и наказывал денно и нощно наблюдать за здоровьем гениального старика. – Виктор, что случилось?

– У князя пошла горлом кровь, – сообщил я. – Я полагаю, что…

– Ну конечно, избыток печеночного гумора, вызванный сильной жарой, – Блок наклонился над Суворовым и проверил его веки и опухший язык. – Я немедленно охлажу ему жилы.

Насколько я знал, кровопускание и в самом деле позволяло сбросить высокое давление, поэтому я отошел в сторону, не желая мешать профессионалу. Медик уже собирался резать Суворову вены на руке, когда полководец глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Сегодня отдых, на рассвете в путь, – слабо молвил князь, глядя на Милорадовича. – Я хочу окунуться в воды Ганга.

Его унесли в палатку, а я отправился к себе. Несмотря на близость моря, солнце палило беспощадно, хотелось, как собака, высунуть опухший от жары язык.

Солдаты ходили купаться и я отправился окунуться в Арал вместе с полком Василия Бурного. Когда еще доведется купаться в этом месте, тем более, что через полтора столетия это море начнет катастрофически мелеть.

Сейчас же водная стихия предстала передо мной во всем своем великолепии. Темно-синяя масса сверкала на солнце миллионами бликов, отсвечивающих от бегущих по поверхности волн. Дул легкий ветерок, море было спокойное.

Мы пробирались к морю между кустарников по раскаленному песку. Пестрые ящерки убегали от нас, а иногда попадались змеи, тонкой полосатой лентой струящиеся в пыли.

Выйдя на берег, мы поглядели, как волны с грохотом выбегают на каменистый пляж. Береговая линия оказалась довольно ровной, только где-то к западу извивалась дугой и уходила к югу.

Солдаты разделись и бросились в воду. Я тоже побежал купаться. Нырнуть в море после изнурительного похода, это ли не райское наслаждение?

Плавать в водоеме на рубеже 18–19 веков не отличалось ничем особенным от купания в любом другом месте. Вода была теплой и соленой. Я неплохо плаваю и отплыв от берега на полсотню метров, решил полежать на воде, откинувшись на спину и расставив руки и ноги в стороны, как морская звезда. Солдаты кричали и веселились у берега, как малые дети.

Я расслабился, но все время почему-то уходил с поверхности и мне приходилось чуток двигать руками и ногами, чтобы не погрузиться полностью. Обычно я лежал на поверхности без проблем. Наверное, здешняя соленая вода слишком тяжелая и меня с непривычки затягивало вниз.

Я зажмурился, ощущая на лице горячие лучи палящего солнца. За время похода кожа на лице и руках и так уже успела обгореть несколько раз, чего уж теперь бояться, тем более, что крема от загара еще не изобретены.

Внезапно я услышал рядом треск и гудение, похожие на звуки работающего трансформатора. Сначала я не придал им значения, а потом спохватился и быстро принял вертикальное положение, поддерживая себя на поверхности взмахами рук и суматошно оглядываясь по сторонам.

Вокруг все было по-прежнему, ничего не изменилось. Звуки трансформатора становились все громче, треск раздавался прямо надо мной. Я поглядел наверх, опасаясь увидеть линию электропередач, хотя откуда ей взяться в 19 веке на берегу Аральского моря? Но нет, там тоже все в порядке: синее небо, редкие белые клочки облаков и точки летящих птиц.

Я вертелся в воде, не понимая, откуда раздается нарастающий треск. Внезапно меня обуял животный ужас. Мне показалось, что вместо каменистого дна подо мной возникла необъятная бездна и сейчас неведомая сила утянет меня туда с головой. Я взвыл дурным голосом и поплыл к берегу, лихорадочно молотя руками по воде. Мне казалось, что меня тащит на дно гигантская воронка. А потом в воздух над поверхностью воды появилась давно знакомая мерцающая сфера, а в ней смутное, будто подернутое дымкой, отверстие. В этой круглой дыре, как на экране телевизора, я увидел Кешу с пультом Э-прибора в руке.

– Витя! – закричал он, тоже заметив меня. – Витя, быстрее возвращайся! Этот прибор отправил тебя назад во…

Треск прекратился, сфера исчезла и мой друг внезапно пропал. По воздуху над водой в сжатом круглом пространстве пробежала бирюзовая волна, как по экрану телевизора проходит электромагнитная рябь.

На пару секунд я застыл на месте, держась на воде, потом в рот мне попала соленая вода и я, опомнившись, поплыл дальше к берегу. Затем остановился и оглянулся назад. Но нет, мерцающая сфера исчезла бесследно, ничто не напоминало о ее появлении. Я поплыл дальше, гадая, не перегрелся ли я на солнце и не привиделась ли мне картина с горе-изобретателем Кешей?

Но нет, когда я вышел на пляж, выяснилось, что видение было на самом деле. Солдаты встретили меня с открытыми ртами и выпученными глазами.

– Что это за бесовщина мелькнула рядом с вами, ваше благородие? – спросил один. – Человек в воздухе это был или другое дьяволово отродье?

– Разве ж чертовщина будет парить в воздухе? – вполне логично спросил я в ответ. – Хотя это, конечно же, никакая не чертовщина. Это был мираж.

– Мираж? – переспросил штабс-капитан Прутиков. – А что это такое?

– Мираж бывает на море и в пустыне, – объяснил я. – Это отражение далеких мест за счет преломления воздуха.

– Вроде подзорной трубы, что ли? – спросил еще один солдат. – У меня дядька на море служит, он мне показывал. Из нее далекое видно очень близко.

– Да, вроде того, – согласился я, решив не вдаваться в дальнейшие объяснения.

Пока солдаты увлеченно обсуждали мираж это был или нет, я быстро оделся и отправился обратно в расположение войска. Следом за мной увязался Васька.

– Странный ты все-таки человек, Виктор, – сказал он, когда мы продирались по жаре сквозь колючие кусты. – Говор у тебя ненашенский, татарский колдун тебя чуть ли не с Луны пришельцем посчитал. Знаешь чертову уйму разных вещей, а в самом простейшем не разбираешься.

– А что, если это действительно так, Вася? – спросил я, остановившись и посмотрев на него в упор. – Что, если я и в самом деле из другого мира? Что, если я прибыл к вам из будущего, на двести лет дальше?

Вася несколько мгновений молча смотрел на меня, а потом широко улыбнулся.

– Ну ты и выдумщик, Стоиков! Надо же, придумал! А чего ж тогда сразу не через тысячу лет?

Мы пошли дальше под безжалостными лучами светила. В траве стрекотали кузнечики.

– Ну, вот так получилось, что через двести, а не через тысячу, – пробормотал я, тяжело дыша.

Вася продолжал добродушно улыбаться.

– И как же вы там живете, в будущем? Небось все болезни победили и наступила всеобщая благодать?

– Да не очень, честно говоря, живем, – искренне признался я. – Много чего достигли, конечно же, но как были сволочами, так и остались.

– Да ладно? – удивился Вася и задумался. – Прям совсем ничуть не изменились?

– Ну, разве что котят стали больше любить, – чуток поразмыслив, ответил я.

Остаток пути мы шли молча и только перед самим лагерем я добавил:

– Впрочем, кажется, в будущем люди стали немного добрее. Но от этого еще больше забот прибавилось.

– Это, наверное, приятные заботы, – мудро ответил Вася и отправился по своим делам.

Наступил вечер и люди готовились к ужину и раннему сну. Я пошел проведать Суворова и по дороге сначала встретил ученых.

Деятели науки осматривали берег моря, ловили мелких животных и насекомых, чертили схемы и карты и совсем не обратили на меня внимания. Германов и Буксгаув шли рядом, ожесточенно споря о времени образования Аральского водоема. Они глянули на меня, как на жалкую мошку кажется, даже не узнав и тут же забыли о моем существовании. Я завистливо вздохнул, ощущая себя неполноценным человеком рядом с такими увлеченными людьми, настоящими фанатиками своего дела.

Потом я увидел Мишаню, а рядом троих смуглых людей с большими носами, в выцветших халатах и тюбетейках на поседевших головах. Они осмотрели меня цепкими оценивающими взглядами и Мишаня сказал, что это представители еврейской общины из Бухары. Как они умудрились найти нас здесь, у берегов Аральского моря, бог весть.

Когда гости услышали, что я приближенный Суворова, то тут же окружили меня и предложили поглядеть на товары, которые они привезли с торговым караваном, а также посулили ценные подарки просто так, из одной симпатии.

– Сразу видно истинное благородство во взгляде и гордую аристократическую осанку, – хвалили они меня. – Вы чрезвычайно приятный молодой человек, известно ли вам об этом?

Я с трудом отбился от них и отправился дальше. Подойдя к палатке командующего, я с большим облегчением услышал за тентом громкий говорок Суворова, чуть севший, но вполне себе сильный.

– Я тебе сказал Стрельцов, еще раз поймаю на шалостях с провизией, живьем в песок закопаю! – сердито говорил полководец. – А еще лучше, в яму со змеями брошу.

Стрельцов бубнил нечто покаянное в ответ. Наконец-то военачальник выявил его сговор с комендантами, когда самую лучшую пищу отдавали солдатам и младшим чинам за отдельную мзду.

Я вошел в палатку вслед за подполковником из мушкетеров. Суворов уже отпустил Стрельцова и быстро отдал распоряжения подполковнику, приказав готовить колонну к ночному маршу на Яксарт. Полковника он тоже отправил очень скоро дальше, потому что осталось мало времени.