Текст книги "Новая жизнь"

Автор книги: Алигьери Данте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

«Новая жизнь» Данте Алигьери – юношеское произведение великого поэта, создавшее ему славу поэта-пророка. Влюбленность в Беатриче для него – событие космического масштаба и священной истории. Без этого гимна любви невозможно представить последующую литературную традицию: именно молодой Данте обосновал любовь, а не простое подражание природе как главный стимул поэтического творчества. Точные психологические наблюдения, власть над собственными лирическими чувствами, библейские и античные контексты чувства – все это позволяет рассматривать «Новую жизнь» и как мастерскую будущей «Божественной комедии», и как пример глубоко личного переживания культуры.

В данном издании «Новая жизнь» приводится в переводе М. И. Ливеровской, выдающегося литератора Серебряного века. Вступительная статья профессора РГГУ Александра Маркова.

Данте Алигьери

Книга счастливых слез, или Песнь торжествующей любви

Вступление

Глава I

Глава II

Глава III

Сонет I

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Сонет II

Глава VIII

Сонет III

Сонет IV

Глава IX

Сонет V

Глава X

Глава XI

Глава XII

Баллада

Глава XIII

Сонет VI

Глава XIV

Сонет VII

Глава XV

Сонет VIII

Глава XVI

Сонет IX

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Канцона I[32]

Глава XX

Сонет X

Глава XXI

Сонет XI

Глава XXII

Сонет XII

Сонет XIII

Глава XXIII

Канцона II

Глава XXIV

Сонет XIV

Глава XXV

Глава XXVI

Сонет XXV

Глава XXVII

Сонет XXVI

Глава XXVIII

Отрывок канцоны[45]

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Канцона III

Глава XXXIII

Сонет XVII

Глава XXXIV

Канцона IV

Глава XXXV

Сонет XXVIII

Глава XXXVI

Сонет XIX

Глава XXXVII

Сонет XX

Глава XXXVIII

Сонет XXI

Глава XXXIX

Сонет XXII

Глава XL

Сонет XXIII

Глава XLI

Сонет XXIV

Глава XLII

Сонет XXV

Глава XLIII

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Данте Алигьери

Новая жизнь

© Марков А. В., составление, вступительная статья, комментарии, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Книга счастливых слез, или Песнь торжествующей любви

«Новая жизнь» Данте Алигьери – первое в истории литературы пророчество о самом себе. Библейские пророки говорили о будущем народа, античные поэты иногда говорили о будущей славе самой их поэзии. Данте на родном итальянском языке впервые говорит о своем собственном будущем, предвещая и огромное здание «Божественной комедии», и славу его любви в веках, и славу всякого, кто благороден в любви.

Пророчествуют не просто фразы, пророчествуют слова и буквы: начинается «Новая жизнь» с «рубрики», буквально, буквы красной строки красного цвета (корень тот же, что в слове «рубин»), и конечно, это не только торжественный пурпур декламации, но и цвет мученической крови, мученичества сердца ради истинной любви.

Само название сочинения требует пояснений. «Новая жизнь» – вовсе не новый этап жизни, как мы привыкли говорить в быту «начнем новую жизнь». Новая – это принадлежащая уже неземному порядку вещей, как «новая земля и новое небо» в пророчествах Апокалипсиса, как Новый Завет после Ветхого Завета. Повествователь начинает новую жизнь потому, что старые светила уже не могут указывать путь в любви, прежние события остались в прошлом, – здесь же новые законы, законы божественных чисел 3 и 9, причина святости которых была неведома древним, и направляют любовь к Беатриче, примеров которой не найти во всей истории.

Главных героев «Новой жизни» три: сам Данте Алигьери, Беатриче и Амур – олицетворенная любовь в виде прекрасного юноши. Применительно к «Новой жизни» нельзя говорить о роли, лирическом герое или даже образе автора. Нет, в ней действует сам Данте в своей биографической конкретности; и он в произведении не актер, а скорее естествоиспытатель, руководитель лаборатории, сам на себе ставящий эксперимент. Как мы не посмеем об ученом сказать, что он играет роль экспериментатора, чтобы не оскорбить его профессиональную ответственность, тем более мы не решимся сказать этого об авторе и герое этой поэтичной повести. О. Мандельштам сердился на слова А. Блока:

Лишь по ночам, склонясь к долинам,

Ведя векам грядущим счет,

Тень Данта с профилем орлиным

О Новой Жизни мне поет, —

считая, что у Блока получился слишком романтический и школьный образ Данте. Но Блок понял самое важное: сам Данте всегда верен себе, никогда не делится на «автора» и «повествователя», так что даже его тень верна ему.

Беатриче – детская и вечная любовь Данте. Как проводила жизнь девочка Беатриче Портинари на самом деле, мы не знаем точно, пусть даже Данте мог часто видеться с ней на улицах Флоренции или в церкви (а мог и редко); вероятно, если бы не ее ранняя смерть, ей была бы назначена участь добродетельной хозяйки, как и сам Данте должен был рано жениться и заводить наследников. Но о жене своей Джемме Донати он не пишет ничего проникновенного, а любит лишь Беатриче. Дело вовсе не в том, что он не любил жену, быть может, их отношения были проникнуты нежностью и теплотой. Но просто Беатриче стала для него носительницей не только нежности, но и особого знания. Имя Беатриче, Beatrix в латинской форме, – женский род от несуществующего слова Beator, «Делающий блаженным». Беатриче должна сделать Данте блаженным не в смысле безмерного счастья, но в смысле совпадения знания и предназначения. Как Заповеди блаженства в Нагорной проповеди обещают плачущим утешение, алчущим справедливости – насыщения, кротким – наследования земле, так Беатриче обещает Данте все блаженства: утешение в скорби, наследование поэзии, насыщение слезами и счастьем и многое еще несказанное и непостижимое.

Амур, или по-латыни Амор, – юноша; и не следует понимать его как простое иносказание. Нет, это любовь с характером, любовь требовательная, взыскательная. Это друг Данте, его «второе я», духовное зеркало, человек, с которым можно поделиться страданием и получить от него самый серьезный урок. Данте следовал тому учению о дружбе, которое обосновал Аристотель в «Никомаховой этике»: друг – это не приятель, а мера совершенства, тот, в ком нуждается даже совершенный человек, справившийся со своими страстями и недостатками и ни в чем более не нуждающийся. Друг как готовый жертвовать собой – цель твоей жизни, ибо ценность благородной жизни – в готовности пожертвовать собой за друга.

Есть в «Новой жизни» и другие персонажи. Дама-щит – мнимая возлюбленная, маскирующая подлинную любовь, чтобы последняя не была оскорблена слишком неумелыми лирическими словами: пока поэт не достиг совершенства в стихе и совершенства в жизни, он не может напрямую воспевать свою даму, чтобы не огорчить ее грубостью речей и нравов. Таков был один из законов средневековой куртуазной любви, которому следует Данте. По сути, это дальнее предвестие эстетики «невыразимого», на которой основано представление о лирике Нового времени: поэт рассказывает в непостижимых восхитительных образах о том, чего не выразишь простыми словами.

Но Данте всегда вносит правку во всякий закон куртуазной любви: так поправляет трубадуров и здесь – даму надо не просто воспевать, но восхвалять. Различие кажется небольшим, но оно более чем важно: воспеваем мы, пользуясь готовыми мелодиями, налегке, а когда восхваляем, мы словно сдаем экзамен. Научиться сдавать экзамены на жизненном пути – главная задача «Новой жизни» как книги. Поэтому отвергнута и другая дама, Дама-Жалость: хвала не может быть жалостивой.

Еще важны герои-духи, например духи зрения. Нам при этих словах представляются какие-то маленькие эфирные существа, вроде фей, как их рисуют в детских книжках. Но на самом деле это научный термин – Данте описывает свои физиологические состояния с добросовестностью естествоиспытателя. Сейчас бы он сказал о сокращении мышц, импульсах на уровне нейронов или осмотических процессах в организме но чем слово «духи», универсальное и проникновенное, хуже этих частных терминов?

Наконец, как живые существа выступают сами стихи Данте Алигьери, которыми он наполняет повествование «Новой жизни». Он обращается к канцоне, иначе говоря, серьезной песне, как к приятельнице, повелевая ей идти и проповедовать. Трудно представить у современного нам поэта такое обращение к собственным стихам, разве что он будет утверждать веру в самостоятельное бытие или бессмертие стихов, но не их способность слушаться, повиноваться и любезно выполнять курьерскую просьбу. Античный поэт тоже мог обратиться к своей книге, убеждая ее идти к читателям, любить умных собеседников и вызывать сочувствие, как взывал Овидий в начале «Скорбных элегий». Но Данте обращается к одному отдельному стихотворению, и если в чем-то и был «индивидуализм» Данте, то лишь в этом: кроме дружбы, Данте признавал такое приятельство, простое человеческое благожелательство, не создающее великих произведений, в отличие от дружбы, но помогающее распространению великих произведений.

Для нас этот низший уровень, приятельства, а не дружбы, служебных произведений, а не самостоятельных, мог бы быть соотнесен с массовой культурой. Другое дело, что, как вообще Данте не живет в «Новой жизни» никогда в мире окончательных решений, так он не принял бы самодовольства современной массовой культуры, хотя и в чем-то оценил бы ее искренность.

Что такое куртуазная традиция, которой следует Данте Алигьери в «Новой жизни»? Если говорить совсем кратко, это придворная традиция, понимающая любовь как служение, рыцарское или монашеское. Канон куртуазной любви был строго разработан, наподобие монашеских уставов: «тонкая любовь» требует легкого сердца, иначе говоря, умения не обижаться на капризы дамы, требует также «сладостной думы», работы воображения, помогающего вспоминать даму и представлять ее как вершину желаний. Куртуазная любовь – это всегда любовь мудрая и ответственная; сколь бы ни было пламенным увлечение, сама эта пламенность должна быть прозрачной. Видя даму, нужно было уметь ее созерцать, следя за собственными переживаниями (слово «трубадур» и означает буквально «находчивый», умеющий находить нужные слова и мелодии, но и умеющий всегда не терять себя в любовных увлечениях); а мысль, устремленная к даме, шествовала к ней с усердием паломника.

Хотя куртуазная любовь подпитывалась разными источниками, от персидской и арабской поэзии через Мавританию до этики путешествий в Святую землю, общим знаменателем всех этих влияний было самообладание, совершенно не свойственное античной любви, ревностной и требующей присутствия любимого человека. Античная любовь должна была непременно исполниться, и если есть препятствия к ней, то это переживалось болезненно, как ненормальное, и классическая риторика обязывалась преодолеть эти препятствия ради физических целей любви.

Тогда как «тонкая любовь» – это всегда сладостное страдание, радость-страдание. Она наслаждается тем, что она уже состоялась, даже если состоялась в мечтах или во сне, и она страдает оттого, что требует принадлежать ей всецело. Отсюда такие странные для нас образы, как съедение сердца, которые мы встретим и в «Новой жизни»: это образ того страдания, которое только и позволяет быть не просто служителем или приятелем, но другом любви, всецело раствориться в ней.

Данте Алигьери поправляет куртуазную любовь: для него важно не страдание само по себе, а страдание как движение к знанию, как та пассивность, которая позволяет забыть о себе и выучить жизненный урок. Равно как Данте вовсе не настаивает на самообладании – напротив, он говорит о своей слабости, об отчаянии, о подавленном состоянии, что только календарь и увещания Амура помогали ему избавиться от внутреннего угнетения. Один раз он даже замечает, что лучше промолчать, чем говорить по-старому, – тема молчания – как смены речи, как требования нового ее качества – впервые возникает здесь в мировой литературе. Вообще, Данте первый ввел в литературу всю названную тему: полной слабости, которую невозможно превозмочь силой воображения, которая и образует то телесное существование, по отношению к каковому искусство всегда будет «другим», всегда будет опытом возвышенного.

Смерть Беатриче, кульминация «Новой жизни», стала для Данте поводом не к отчаянию, но к ученым занятиям: он хотел создать то новое Писание, которое и позволит созерцать одновременно и судьбы мира, и судьбу Беатриче. Сама книга утешала его, утешали первые читатели, и сама Беатриче с небес подтвердила, что это Писание авторитетно.

«Новая жизнь» создавалась в 1292–1293 годах. Жанр «книжицы», обозначенный вначале, не был в новинку в Средние века: обычно так называли памфлет, в котором также могли быть и стихи, и проза. От памфлета в «книжице» Данте автокомментарий к канцонам и сонетам: как в памфлете нужно обязательно пояснять, что означает какой необычный образ, чтобы доказать читателю, что речь идет об актуальных вещах, так и Данте объясняет, как устроены его стихи и в какой части стихотворения что рассказывается. Впрочем, рядом с памфлетом Данте поставил пародию: он иногда, поделив стихотворение на тематические части, оставляет читателю подробнее прокомментировать стихи, а один раз даже обещает объяснить темное место еще более темным пояснением. Тем самым автор показывает, что для него важнее не присутствие переживаний здесь и сейчас, а возможность сохранить внимание и острый ум даже в гуще сильнейших переживаний.

Для понимания «Новой жизни» важно, что Данте следовал и в этой книге, и в «Божественной комедии» правилу четырех толкований. Священный текст (и Данте ставит свои книги на одну полку с Писанием – такая дерзость оправдана смертью Беатриче, которая, сама блаженная, может благословить книгу из Царствия Небесного) имеет буквальный смысл, иначе говоря, рассказанную историю; аллегорический смысл, иносказание, выражение одним предметом другого предмета; моральный смысл, не сводящийся только к моральному примеру, но вскрывающий нравы людей и свойства вещей; наконец, анагогический, «возводящий» смысл, обращающий от земных предметов к небесным. В книге Данте мы встречаем образы, которые понятны, только если их истолковать по всем четырем смыслам: скажем, та же «рубрика», в самом начале, буквально указывает на начало книги, красную строку, новый предмет речи; аллегорически – на страдания, в том числе страдания зрения, через которые Данте шел к ясному интеллектуальному видению; морально – на любовь как дело сердца, дело крови, страдания и сострадания; наконец, анагогически – на то, что настоящая новая жизнь открыта на Кресте, до которого действительно, как говорит Данте, мало что можно разобрать в истории, и тогда события его собственной жизни – события христианской эры.

Конечно, «Новая жизнь» увлекает величием и громадными перепадами переживаний, но, если не иметь в виду при чтении хотя бы иногда этих четырех священных смыслов, мы не дочитаем книгу до конца надлежащим образом. Мы не поймем, почему Беатриче является в кроваво-красных одеждах и почему Амур несет сердце как жертву, как сострадание стало искуплением, дружба – спасением, а любовь к Беатриче – жизнью будущего века.

Когда Данте писал «Новую жизнь», он принадлежал к кружку «новый сладостный стиль», кружку итальянских подражателей куртуазной лирики. Этот стиль требовал размышлять о любви как конечной цели человеческой жизни. Но была ли это любовь земная или небесная? Конечно, в «Новой жизни» видно, как Беатриче становится все более небесной и принадлежит уже не просто миру звезд, но миру божественного замысла о звездах. Вместе с тем, если сам Данте начал потом «Божественную комедию» из кризиса среднего возраста, блуждания в темном лесу неведения, вероятно, он признавал, что он с коллегами так и не смог найти истинную формулу любви. Возможно, канцоны мало годились для передачи нового содержания: в них много резвости, но мало вдумчивого чувства, и только прочное рифменное сплетение терцин «Божественной комедии» стало лестницей от земли на небо.

Переводчица «Новой жизни», профессор Мария Исидоровна Ливеровская (1879–1923), в девичестве Борейша, сестра футболиста Петра Борейши, потом уже во французской эмиграции создавшего Российское спортивное общество, одна из роковых женщин Серебряного века, мать четырех детей (один из них – знаменитый советский охотник и писатель А. А. Ливеровский), при этом крутившая безумные романы, один из них – с будущим нобелевским лауреатом химиком Н. Н. Семеновым, поэт-переводчик, знаток средневековых рукописей и средневековой музыки, гитаристка и певица, острый полемист, бравший все выигрыши в научных дискуссиях, – все время жалеешь, что знатоки Серебряного века так редко ее вспоминают. С фотографий на нас смотрит решительная женщина, в окружении зеркал и цветов, хозяйка и пленница изящества, при этом усердный историк и авторитетный профессор. Кроме «Новой жизни» Ливеровская перевела со старофранцузского средневековую сказку в стихах «Окассен и Николетт».

Влияние «Новой жизни» на русскую культуру ХХ века немалое. А. Блок собирался выпустить сначала «Стихи о прекрасной даме» как «Новую жизнь», с прозаическими экскурсами и комментариями, сообщающими читателям высший смысл любви, но после решил, что лирические высказывания сами за себя постоят. А Б. Пастернак первоначально хотел назвать роман «Доктор Живаго» «Нормы нового благородства», что удивительно напоминает о благородстве даже не как о главной теме, а как о воздухе «Новой жизни»: благороден тот, кто любит сердцем, а не только зрением и слухом.

В 1965 г. в СССР вышел новый перевод произведения, и кроме вступительной статьи Н. Г. Елиной книга включала комментарии тогда молодых, но уже выдающихся ученых С. С. Аверинцева и А. В. Михайлова. Этот комментарий стал первым богословским трактатом, легально вышедшим в советской печати, – научный долг потребовал объяснить основы средневекового богословия, значимые для произведения Данте, например представление о Боге как о причине всех вещей, что очень отличалось от механического представления причинности в материалистической философии. Этот комментарий стал одним из вдохновений для начавшихся тогда религиозно-философских поисков. Дантовское понимание страдания как катастрофы в канун мистического опыта вдохновения передано в строках Елены Шварц:

Но странно мне другое – это

Что я в себе не чувствую скелета,

Ни черепа, ни мяса, ни костей,

Скорее же – воронкой после взрыва,

Иль памятью потерянных вестей,

Туманностью или туманом,

Иль духом, новой жизнью пьяным.

Как и в дантовском прообразе, у Елены Шварц соседствуют космологические и телесные метафоры, а ощущение своей слабости предшествует опьянению новой молодости и новой влюбленности. Этот пример среди многих других говорит, насколько близка нам небольшая книга Данте Алигьери, ближе многих позже написанных книг. Теперь она вновь с нами совсем рядом.

Александр Марков, профессор РГГУ и ВлГУ. 20 октября 2017 г.

Вступление

В той части книги памяти моей, раньше которой мало что можно прочитать, находится рубрика, гласящая: incipit vita nova – начинается новая жизнь. Под этой рубрикой я нашел начертанными те слова, которые имею намерение собрать в этой маленькой книжке, и если не все слова, то, по крайней мере, их значение.

Глава I

Уже девять раз после моего рождения обернулось небо света в своем вращении почти до прежней своей точки, когда моим глазам явилась впервые пресветлая донна моих воспоминаний, которую многие называли Беатриче, не зная, кого они так называют.

Она пробыла уже в здешней жизни столько, что за это время звездное небо подвинулось к востоку на одну из 12 частей градуса, так что она явилась мне на 9-м году своей жизни, а я ее увидел почти в конце моего девятого года^[1]. Она предстала предо мною одетая в благороднейший цвет, скромный и благопристойный, кроваво-красный, опоясанная и украшенная так, как подобало ее юному возрасту^[2].

И здесь я скажу: поистине, что дух жизни, обитающий в сокровеннейшей камере сердца, начал дрожать так сильно, что это отразилось ужасным образом в мельчайшем биении пульса, и, трепеща, сказал так: «Вот Бог сильнейший меня, который, придя, овладеет мною».

В эту минуту дух животный, обитающий в высоком покое, куда все духи чувств приносят свои восприятия, начал сильно удивляться и, обращаясь к духам зрения, сказал такие слова: «Вот явилось Ваше блаженство». И тогда дух естественный, обитающий в той камере, что управляет питанием нашим, заплакал и, плача, сказал так: «О, я несчастный! как часто впредь мне будут мешать». И с этих пор, я утверждаю, Амур завладел моей душою, которая тотчас же ему подчинилась, и начал проявлять надо мною столько власти и силы, в чем ему помогало мое воображение, что мне приходилось исполнять все его желания в полной мере. Он приказывал мне много раз, чтоб я старался увидеть этого юного ангела, и в отрочестве своем я часто искал ее увидеть, и так благороден и достоин похвалы был весь ее облик, что поистине о ней можно было сказать словами поэта Гомера: «Она казалась не дочерью смертного, но Бога»^[3].

И случилось, что образ ее, который постоянно был со мною, хотя Амур и властвовал над мною смело, обладал таким благородством, что ни разу не потерпел, чтобы Амур управлял мною без верного разумного совета в тех вещах, где такой совет мне полезно было выслушать.

Но так как рассказ о страстях и поступках такой ранней юности многим может показаться баснословным, то я остановлюсь тут и, пропуская многие события, о которых можно сделать вывод по примеру рассказанного, перейду к словам, записанным в моей памяти в дальнейших главах…

Глава II

После того как прошло столько дней, что как раз исполнилось девять лет со времени вышеописанного появления той благороднейшей, настал наконец такой день, когда эта чудесная донна предстала предо мною, одетая в белоснежную одежду, между двух благородных дам постарше ее, и, проходя по дороге, она обратила свой взор туда, где я стоял, испуганный; и по несказанной доброте своей, которая теперь получила свою награду в вечности, она поклонилась мне так приветливо, что мне показалось тогда, словно я вижу все пределы блаженства. И час, в который достиг до меня ее сладчайший привет, был как раз девятый того дня; а так как только в первый раз ее слова дошли до моего слуха, я охвачен был такой сладостью, что, словно опьяненный, удалился от людей и забился в самый отдаленный уголок своей комнаты, чтобы думать там о ней, благороднейшей.

Глава III

И когда я думал о ней, на меня снизошел нежданно сладкий сон, и в нем предстало мне дивное видение: казалось мне, что в комнате своей я увидел облако огненного цвета и внутри его я различил облик мужа страшного вида^[4] для тех, кто на него взглянет.

И показался он мне сам таким веселым, что удивительно, и в словах своих он выразил многое, но я понял только вот что: вот властелин твой.

И казалось мне, что я вижу в его руках обнаженное существо, которое спало, обернутое, как мне думалось, в легкую ткань кровавого цвета, и, когда я посмотрел на него очень внимательно, я узнал в ней ту, которая накануне соизволила мне поклониться. В одной руке, казалось мне, держал он что-то, что горело ярко, и я услышал такие слова: смотри, вот сердце твое. И немного погодя он разбудил ту, которая спала, и с большим старанием и искусством он заставил ее отведать того, что горело в его руках, и она исполнила это с некоторым сомнением^[5].

И после этого очень скоро его веселость перешла в горчайший плач, и так, плача, он охватил донну своими руками, и с нею вместе, как мне казалось, он полетел к небу, отчего я исполнился такой тоскою, что слабый сон мой не мог выдержать больше, он порвался, и я внезапно проснулся. И сейчас же я начал размышлять. Я нашел, что час, когда явилось мне это видение, был четвертый в ночи, и, таким образом, ясно выходило, что он был и первым часом девяти последних часов ночи. И, думая о том, что я увидел, решил я рассказать об этом многим знаменитым трубадурам^[6] того времени. И так как я сам тоже обладал уже раньше искусством слагать слова в рифмы, я задумал написать сонет, в котором, приветствуя всех верных Амуру, я прошу их объяснить мое видение, причем я должен был изложить все, что мне приснилось. И тогда я начал этот сонет.

Сонет I

К вам, души нежных и сердца влюбленных,

От имени Амура я с приветом:

Кто познакомится с моим сонетом,

Пусть смысл его откроет потаенный.

Был третий час на небесах бездонных,^[7]

Когда всего богаче звезды светом, —

Дрожу я при воспоминаньи этом,

Амур предстал моим очам смущенным.

Он сердце нес мое и ликованья,

Казалось, полон был; спокойно спящей

В его руках, в прозрачном одеянье,

Увидел я мадонну; на прощанье

От пламенного сердца ей, дрожащей,

Отведать дал он и исчез с рыданьем.

Этот сонет разделяется на две части: в первой я шлю привет и прошу отклика; во второй я объясняю, на что именно нужно ответить.

Вторая часть начинается так: был третий час. На этот сонет ответили многие различными мнениями^[8], между ними был тот, кого я считаю своим лучшим другом^[9], и тогда я написал сонет, который начинается так: Vedesti al mio parere ogni valore.

И это было началом нашей дружбы с ним, когда он узнал, что пославший ему сонет был я.

Истинное значение моего сновидения не было тогда понято никем, а теперь ясно самым простым людям.

Глава IV

Со времени этого видения мой естественный дух стал терпеть затруднения в своей деятельности, т. е. душа моя вся была отдана мыслям о той благороднейшей, и я сделался в короткое время таким хрупким и слабым, что многим друзьям тяжело было на меня смотреть, a другие, полные недоброжелательства, старались разузнать от меня о том, что я так хотел скрыть от всех. Но я, понимая все коварство задаваемых мне вопросов, по воле Амура, приказывавшего мне сообразно с велениями разума, отвечал им: это Амур так властвует надо мною. Я говорил: Амур, – потому что на своем лице я носил такие явные знаки его, которых нельзя было скрыть. И когда меня спрашивали: ради кого же тебя так измучил Амур? – я смотрел на них, улыбаясь, и не отвечал им ничего.

Глава V

Однажды, когда эта благороднейшая находилась там, где раздаются слова в честь царицы славы^[10], я помещался в таком месте, откуда мог видеть свое блаженство, а между ею и мною по прямой линии сидела благородная донна очень привлекательного вида; она оглядывалась на меня часто, дивясь тому, что я смотрю в ее сторону, и ей казалось, что взгляд мой кончался как раз на ней, и многие из присутствовавших замечали это и так уверились в том, что, когда я выходил оттуда, я слышал, как мне говорили вслед: видел, как эта донна заставляет его томиться! И когда они называли ее, я понял, что эта была как раз та, что сидела по прямой линии, которая вела от благороднейшей Беатриче и кончалась в моих глазах. И я успокоился, поняв, что моя тайна в тот день не была открыта по лицу моему.

И сейчас же я решил сделать из этой донны ширму для истины и в короткое время устроил так, что в мою тайну поверили многие из тех людей, которые обо мне рассуждали. Этою донной прикрывался я многие месяцы и годы; и, чтобы еще больше заставить поверить всех, я написал для нее несколько рифмованных пустячков, которые я не хочу приводить здесь, где подобает говорить только об одной благороднейшей Беатриче, поэтому я пропускаю их все и буду здесь записывать только то, что послужит в похвалу ей.

Глава VI

В те времена, когда донна эта служила ширмою для великой любви моей, я захотел со своей стороны как-нибудь запечатлеть имя своей благороднейшей, окружив ее именами других дам, и между прочим упомянуть имя этой донны. И я выбрал имена шестидесяти самых прекрасных дам того города, куда угодно было поместить мою донну Всевышнему^[11], и написал эпистолу в форме сирвента^[12], я не привожу ее здесь и упоминаю об этом только вот зачем: когда я ее составлял, чудесным образом случилось, что имя моей донны пришлось как раз под цифрою девять, среди имен других дам, а не под каким-нибудь иным числом.

Глава VII

Случилось, что донна, которая помогала мне столько времени скрывать мои чувства, уехала из вышеупомянутого города и отправилась в далекую страну, и я, испуганный тем, что исчезла моя прекрасная защита, так сильно огорчился этим, как и сам не мог бы раньше поверить. И я подумал, что мне надлежит сказать что-нибудь горестное по поводу ее отъезда, иначе могут скоро догадаться о моем притворстве. Тогда я решил написать жалобу в форме сонета, который я приведу здесь, потому что моя донна была прямой причиной некоторых слов, находящихся в сонете этом, как будет ясно всем, кто понимает. И тогда я написал этот сонет.

Сонет II

О вы, что Амура путями идете, взгляните

И сами скажите,

Что скорби сильнее моей вы не знали.

Молю об одном: моим вздохам внемлите, —

Тогда вы решите,

Что стал я обителью горькой печали.

Амур бесконечной своей добротою,

Хоть этого я и не стою,

Всю жизнь мою сделал столь чудной и нежной,

Что люди кругом вопрошали друг друга:

За что, за какие заслуги

Он радостью полон такой безмятежной?

Теперь я утратил всю бодрость былую,

Что только любимая мне посылала,

Суровая бедность настала,

О ней без страданий сказать не могу я,

И людям теперь я таким подражаю,

Что бедность стыдятся высказывать злую;

И видом веселость являя живую,

Томлюся я в сердце своем и рыдаю^[13].

Этот сонет имеет две главные части. В первой я призываю верных Амуру словами Иеремии-пророка: «О, вы все блуждающие по дорогам, остановитесь и взгляните, есть ли где скорбь, подобная моей». И я прошу их выслушать меня. Во второй части я рассказываю о том, что сделал со мною Амур с другим значением, о котором нельзя догадаться по началу и концу сонета, и говорю дальше о том, что я потерял. Вторая часть начинается словами: Амур бесконечной своей добротою.

Глава VIII

После отъезда той благородной донны Господу угодно было отозвать к славе Своей молодую и очень красивую донну, которая была очень любима в том городе; и я видел, как тело ее, лишенное души, лежало, окруженное толпою донн, и они горько над нею плакали. Тогда я вспомнил, что видал ее в обществе моей благороднейшей, и не мог удержать слез; так, плача, я решился сказать несколько слов об ее смерти ради того, что я несколько раз видел ее с моею донной. И на это я как раз намекаю в последней части сонета, как будет совершенно ясно тому, кто понимает. И тогда написал я два сонета, из которых один начинается словами: Амур рыдает, а второй: злодейка смерть.

Сонет III

Амур рыдает, горе всем влюбленным.