Текст книги "Новая жизнь"

Автор книги: Алигьери Данте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Сонет X

Любовь и благородство совпадают,

Так говорит Мудрец^[38] в своем твореньи,

И друг без друга так же не бывают,

Как нет разумных дум без разуменья.

Когда Амур нам в сердце проникает,

Он там царит, оно его владенье.

Он сладко дремлет там и отдыхает

То долгий срок, то краткое мгновенье.

Лишь только красота достойной донны

Пленила взор, как сердце вдруг забьется

Желаньем сильным малого предмета,

И до того желанье длится это,

Покуда дух любовный не проснется.

Бывает так и с донною влюбленной.

Этот сонет делится на две части. В первой я говорю об Амуре, в чем его сила; во второй – как та сила проявляется в действии. Вторая часть начинается так: лишь только красота. Первая же делится на две. В первой объясняю, в чем заключается сила любви; во второй говорю, как предмет любви и сила ее проявляют себя в действии и как одно хранит другое, как форма материю. Вторая начинается так: когда Амур; потом, когда я говорю: лишь только красота, рассказываю, как эта сила проявляется в действии, сначала в мужчине, потом в донне, так: бывает так же.

Глава XXI

После того как я в вышеназванных стихах говорил о любви, пришло мне желание сказать в похвалу моей благороднейшей слова, в которых я показал бы, как пробуждается его эта любовь и как просыпается она не только там, где спит, но и там, где ее нет в возможности, и она, чудесным образом действуя, заставляет любовь явиться. И я написал сонет.

Сонет XI

В своих очах Амура носит донна,

На что ни взглянет, станет все добрее,

Когда проходит, все спешат за нею,

Трепещет всякий от ее поклона,

И, голову склонив, идет смущенно,

И о грехах своих скорбит сильнее,

Гордыня, гнев бегут пред ней, робея,

Воспеть ее мне помогите, донны.

На сердце нежность, в мыслях умиленье

Рождается у тех, кто ей внимает.

Блажен, кто в первый раз ее встречает,

Улыбки краше не видали люди.

Ни выразить восторга нет уменья,

Ни рассказать об этом новом чуде.

Этот сонет имеет три части. В первой я рассказываю, как эта донна приводит в действие любовную силу при посредстве благороднейших очей своих. А в третьей рассказываю, как она это делает при посредстве своих благороднейших уст. А между этими двумя частями заключается маленькая частица, которая как будто просит помощи у первой и у третьей части словами: воспеть ее. Третья начинается так: на сердце. Первая делится на три: в первой я рассказываю, как все, на что она посмотрит, делается от ее благородства лучше, а это значит, что Амур входит туда, где его не было; во второй говорю о том, как благородно она распоряжается в их сердцах. Вторая начинается: когда проходит; третья: трепещет всякий. Когда затем я говорю: помогите мне, донны, я даю понять, с кем я намерен говорить, взывая к доннам, чтобы они помогли мне почтить мою донну, потом, когда говорю: на сердце нежность, я повторяю то, что было уже сказано в первой части о первых двух деяниях ее уст; первое из них – ее сладчайшая речь, а другое – ее удивительный смех. Я не говорю об этом последнем, как он действует на сердца людей, потому что память не в состоянии удержать ни этот смех, ни его действия.

Глава XXII

После этого прошло немного дней (как угодно было Господу Славы, который Сам пошел на смерть), тот, кто был родителем всего чудесного, что заключалось в благороднейшей Беатриче, уйдя из этой жизни, отошел к Славе Вечной. Такое исчезновение очень горестно для тех, кто останется здесь, когда те друзья покойного, а какая же дружба может быть теснее, чем любовь доброго отца к доброму сыну или хорошего сына к хорошему отцу. А эта донна была добра в высшей степени, а ее отец (как верят многие, и это поистине так) был также добр в высокой степени^[39]; ясно отсюда, что донна эта была исполнена горячей скорби!

И как было в обычае того города, чтобы при печальном событии таком собирались донны с доннами и мужчины с мужчинами, многие донны сошлись там, где горько плакала Беатриче. И я видел, как многие из них, возвращаясь от нее, говорили об этой благороднейшей и рассказывали, как она горевала. И между прочим они сказали такие слова: поистине, она плачет так, что тот, кто увидел бы ее, должен бы был умереть от сострадания. Донны прошли, и я остался в такой тоске, что слезы омывали мое лицо, и я много раз поднимал руки, чтобы закрыть ими глаза. И если бы я не желал еще что-нибудь услышать о ней (так как я находился в том месте, где проходила большая часть донн, что были с нею), я бы спрятался сразу, как только слезы овладели мною. И пока я оставался там, проходили мимо меня еще донны и рассуждали так: кто из нас когда-нибудь будет снова веселым после того, как мы слышали жалобы этой донны. И шли за этими другие, говоря: тот, что здесь стоит, плачет так, как будто бы он ее видел такою, как мы ее видали. И другие вслед за ними говорили обо мне: «Видите этого человека? Он перестал походить на самого себя, так он изменился».

И так проходили донны, и я слушал их разговоры обо мне, как я здесь рассказал об этом. И, размышляя о том, я решился сказать слова, для которых имел полное основание, и этими словами выразить все, что я слышал об этой донне. И так как я охотно бы спросил их, если бы это не послужило мне в порицание, я решился сделать так, как будто я их спрашивал, а они мне отвечали. И написал я два сонета. В первом я вопрошаю их так, как мне хотелось это сделать, а во втором я пересказываю их ответ, заимствуя все, что я слышал от них, как будто бы они мне отвечали. Первый начинается так: откуда так уныло, а второй: ты тот ли.

Сонет XII

Откуда так уныло и в молчаньи,

Потупив взор, печальный и убитый,

Идете вы, и бледностью покрыто

Лицо у вас, как цветом состраданья.

Вы нашей донны видели терзанья,

Она любви слезами вся омыта.

Пусть ваши мысли будут мне открыты.

Я сердцем чувствую ее страданья.

Из дома скорби вы сюда явились.

Молю я вас теперь побыть со мною

И не таить, что б с нею не случилось.

Я вижу: взор ваш отягчен слезою,

Смущен ваш вид, лицо все изменилось

И сердце замерло во мне с тоскою.

Этот сонет делится на две части. В первой я молю и спрашиваю этих донн, от нее ли они приходят, говоря им, что я предполагаю это, так как они возвращаются такие облагороженные; во втором я прошу их, чтоб они мне рассказали о ней. Вторая начинается словами: из дома скорби.

Сонет XIII

Ты тот ли, что беседовал порою

О донне нашей с нами так смиренно?

С ним голосом ты сходен несомненно,

Но обладал он внешностью иною.

О чем рыдаешь ты с такой тоскою,

Что все тебя жалеют неизменно.

Или, увидев слезы той блаженной,

Не можешь тайно ты скорбеть душою?

Оставь идти нас слезы лить в печали.

(Тот грешен, кто несет нам утешенье.)

Мы скорбные слова ее слыхали,

Мы видели и слезы, и терзанья.

И люди те, что видеть их желали,

Упали бы, наверно, без дыханья.

Этот сонет делится на четыре части, следуя четырем объяснениям, которые давали донны в ответ мне. Но так как все они достаточно ясны, то я не буду рассказывать их смысл, ограничусь только обозначением их. Вторая начинается словами: о чем рыдаешь ты; третья: оставь идти нас; четвертая: мы видели.

Глава XXIII

Через несколько дней после этого некоторая часть моего существа была охвачена болезнью мучительной, и много дней я непрерывно страдал от жестокой боли; болезнь эта привела меня к такой слабости, что я уподобился тем, которые совсем не могут двигаться. И вот на девятый день, когда я испытывал невыносимые страдания, мне пришла в голову мысль о моей донне. И когда я думал о ней, я возвратился мыслью к ничтожной жизни своей, и, видя, как хрупка она даже тогда, когда я бываю здоров, я начал плакать про себя о такой печали. И, вздыхая тяжко, говорил сам себе: неизбежно должно случиться, что моя Беатриче тоже умрет. И тогда меня охватила такая глубокая тоска, что я закрыл глаза, и, мучаясь, как охваченный бредом, я грезил об этом, и вот, как только я отдался во власть своему воображению, перед мною предстало видение в образе некоторых женщин с распущенными волосами, которые мне говорили: и ты умрешь. И после этих женщин я увидел множество лиц, ужасающих на взгляд, которые мне говорили: ты умер. И так, блуждая в образах фантазии своей, я дошел до того, что не помнил, где я нахожусь; и казалось мне, что я вижу женщин простоволосых и плачущих; они шли по дороге, необыкновенно печальные, и казалось мне, что солнце потемнело так, что стали яркими звезды и как будто они плакали, и птицы, летящие по воздуху, падали мертвыми, и слышался грохот сильнейшего землетрясения. И я, дивясь такой фантазии своей и сильно перепуганный, увидел в воображении друга своего, который явился ко мне, чтобы сказать: разве ты не знаешь, твоя чудесная донна рассталась с здешним миром? Тогда я начал жалобно плакать, и не только в воображении плакал я, но и на самом деле лицо мое было орошено подлинными слезами. И я взглянул на небо, и показалось мне, что я вижу там множество ангелов, которые возвращались на небо, и перед ними я заметил маленькое облачко снежно-белое. И казалось мне, что ангелы торжественно пели, и я расслышал слова той песни: Осанна в вышних; и более я ничего не понял. И тогда мое сердце, в котором было столько любви, сказало мне: поистине верно то, что донна наша лежит мертвая. И тогда я пошел взглянуть на тело, в котором заключалась благороднейшая и блаженная душа. И так силен был бред моей фантазии, что я увидел эту донну мертвой. И видел я, как женщины покрыли голову ее белым покрывалом, и лицо ее казалось исполненным такого смирения, что, казалось, она говорила: я вижу источник мира. И при этом видении я исполнился таким смирением, глядя на нее, что, взывая к смерти, сказал такие слова: «Сладчайшая смерть, приди ко мне, не будь ко мне жестокой, ты должна быть благородной, если ты водворилась в таком месте; приди ко мне, я так страстно тебя желаю, и ты видишь, что я уже ношу цвет твой». И когда я посмотрел на все печальные обряды, которые совершаются над телом усопшей, я вернулся в свою комнату и там сидел и смотрел на небо. И так сильно владело мною воображение, что я, рыдая, начал говорить по-настоящему: «О, прекрасная душа, сколь блажен тот, кто тебя видит».

И когда я говорил эти слова с горестным рыданием и звал: «Смерть, приди ко мне», молодая и прекрасная донна, которая находилась около моей постели, думая, что и слова мои, и слезы вызваны были моими страданиями от болезни, со страху начала плакать сама. И другие донны, которые были в комнате моей, подбежали ко мне, привлеченные ее плачем, и удалили от меня ту, которая соединена была со мною теснейшими узами крови. Они подошли ко мне, чтобы разубедить меня, думая, что я сплю, и говорили мне: «Проснись, не спи больше и не печалься». И когда они говорили так, бред мой внезапно прекратился в ту минуту, когда я хотел сказать: «О Беатриче, будь ты благословенна». И я уже сказал: «О Беатриче», когда, придя в себя, открыл глаза свои. И я увидел, что был обманут, и, когда я произносил это слово, голос мой был такой хриплый от рыданий и слез, что донны эти не могли меня услышать и понять. И я был охвачен стыдом, но никакие нежные уговоры и увещевания не заставили меня им открыться. И когда они меня видели, они говорили: «Он кажется мертвым» – и между собою решили: «Попробуем его утешить»; и говорили мне много слов утешения и спрашивали меня, чего я так испугался. И я, наконец немного успокоившись и убедившись в обманчивости своего видения, ответил им: «Я расскажу вам, что со мною было». Тогда я начал с самого начала и до конца, я рассказал им все, что видел, умолчав лишь об имени этой благороднейшей. И потом, оправившись от болезни своей, я решил рассказать все, что со мною произошло, так как мне казалось, что всем будет приятно послушать это, и я написал эту канцону.

Канцона II

I Наполнили живейшим состраданьем

Прелестную и молодую донну,

Что там была, где смерть я звал, стеная,

Очей моих печаль, мои терзанья,

Мой тяжкий бред и горестные стоны.

И в страхе стала слезы лить, рыдая.

И донны все, что были рядом с тою,

Решили увести ее поспешно

От скорби безутешной.

Потом будить меня все принялися,

Мне говорят: проснися!

О чем рыдаешь ты с такой тоскою?

Тут прекратился разом бред мой сонный,

И я проснулся с именем мадонны.

II Но им не слышен был мой голос скорбный,

Охрипший и от слез, и от волненья,

И имя то лишь в сердце прозвучало.

А я, Амуру властному покорный,

Весь бледный от стыда и от смущенья,

Лицо свое к ним обратил устало.

Оно весь прежний вид свой изменило,

И чудилось в нем смерти приближенье.

Он жаждет утешенья,

Меня жалея, донны размышляли.

И снова вопрошали:

Что видел ты, что так тебя смутило?

И я ответил им, придя в сознанье:

Послушайте мое повествованье.

III Мой ум был занят думою такою:

Как быстротечна наша жизнь земная,

Амур заплакал в сердце безнадежно,

Душа моя исполнилась тоскою,

И я подумал, горестно вздыхая,

Ведь смерть мадонны тоже неизбежна.

Печален стал тогда мой дух смятенный,

Глаза усталые свои смыкая

И мыслию блуждая

В мечтах, среди печальных сновидений

И горестных волнений,

Я был охвачен скоро бредом сонным.

И донны гневно предо мной предстали,

Умрешь и ты, они мне повторяли.

IV И неожиданными чудесами

Мой ум был поражен в виденьи сонном.

В местах нездешних предо мной предстали,

В слезах, с распущенными волосами,

Скорбящие, неведомые донны,

И шли, палимы стрелами печали.

И видел дальше я, как понемногу

Померкло солнце, звезды засияли.

И все они рыдали.

И падали все птицы без движенья

Под гром землетрясенья.

И кто-то бледный мне промолвил строго:

К тебе не долетали вести эти?

Прекрасной донны больше нет на свете.

V И взор свой, отуманенный слезою,

Я поднял к небу: белых, словно манна,

Увидел ангелов; они летели

И облачко имели пред собою;

И как казалось мне тогда: Осанна! —

Те ангелы ликующие пели.

Амур сказал: я от тебя не скрою,

Пойдем туда мы, где лежит мадонна.

И бред мой сонный

Мне показал, где донна почивала.

Прозрачным покрывалом

Ее одели донны предо мною.

Она ж, лицом смиренье выражая,

Как будто молвила: покой нашла я.

VI Смиренным стал я, просветлел душою,

Когда увидел, сколько в ней смиренья.

И молвил: смерть, ты стала благосклонной,

Исполнилась невольно добротою,

Лишилась сразу злобы и презренья

С тех пор, как овладела ты мадонной.

И стал желать я смерти, к ней взывая:

Я твой, о смерть, я сходен стал с тобою,

К тебе стремясь душою.

Я удалился – был конец обрядам.

И, проникая взглядом

Небесный свод, сказал: душа святая,

Блаженны люди, что тебя видали.

Тут, донны, вы мой сонный бред прервали.

Эта канцона делится на две части. В первой я говорю, обращаясь к неизвестному лицу, как я был пробужден от обманчивых грез некоторыми доннами и как обещал им рассказать о них. Во второй я рассказываю об этом. Вторая начинается словами: я размышлял. Первая часть делится на две: в первой я говорю о том, что говорили и делали некие донны, и особенно одна из них, видя меня в бреду раньше, чем я пришел в чувство; во второй я рассказываю, что они говорили мне, когда я перестал бредить, и эта часть начинается так: но им не слышен был. Потом, когда я говорю: я размышлял, я рассказываю, как я им сообщил о моем видении. А в той последней заключено еще две части. В первой я рассказываю по порядку все свое видение; во второй, дойдя до того мгновения, как они меня позвали, благодарю их в заключение. И эта часть начинается словами: тут, донны, вы…

Глава XXIV

После этого обманчивого видения моего случилось так, что я однажды сидел где-то, задумавшись. и вдруг почувствовал, что в сердце моем начался трепет, как бывало со мною в присутствии моей донны, и тогда предо мною предстал в видении Амур; он шел, казалось, оттуда, где находилась моя донна, и словно говорил весело в моем сердце: подумай о том, чтобы благословить день, когда я овладел тобою, ибо ты должен это сделать. И поистине мне казалось, что сердце мое исполнилось такой радости, как будто это было не мое сердце, и стало оно совсем иным. И вскоре после этих слов, которые сердце сказало мне от имени Амура, я увидел, что ко мне приближалась благородная донна замечательной красоты, которую очень любил мой лучший друг. Имя этой донны было Джиованна, но ради ее красоты, как думают, ей дали название Primavera (весна), и так она и звалась.

И следом за нею я увидел прелестную Беатриче. Эти донны прошли близко от меня одна за другою, и казалось мне, что Амур сказал в сердце моем так: эта донна называется Primavera (т. е. идущая впереди) за то только, что сегодня прошла таким образом, я заставил того, кто дал ей это имя, назвать ее так – Primavera, что значит идущая впереди^[40], в тот день, когда Беатриче предстанет в воображении своего верного. И если подумать об ее первом имени, оно говорит то, что и Primavera, потому что имя ее Джиованна происходит от того Иоанна, который был предшественником Света Истинного, когда он говорил: Я глас вопиющего в пустыне, приготовьте путь Господу. И потом, казалось мне, я услышал другие слова: кто хотел бы тонко обсудить дело, тот мог бы назвать Беатриче Амуром за то сходство, которое она имеет со мною. И я потом, размышляя об этом, решил написать в стихах другу моему, умалчивая о том, о чем следует молчать, так как я полагал, что сердце его еще было увлечено красотой этой прелестной Primavera. И я написал такой сонет.

Сонет XIV

Я чувствовал, как в сердце пробудился

От сна глубокого мой дух влюбленный

И предо мной, весельем оживленный,

Неузнаваемый, Амур явился.

Весь радостью и смехом озаренный,

Воздай мне честь, ко мне он обратился.

Я поглядел в ту сторону смущенно,

Откуда он недавно появился.

И монна Биче с монной^[41] Ванной рядом

Навстречу мне оттуда шли спокойно,

Два редких чуда людям для примера.

Амур сказал мне, их окинув взглядом:

Та первая зовется Примавера,

Другая же Амуром быть достойна.

Этот сонет имеет много частей. В первой говорится о том, как я почувствовал в своем сердце пробуждение обычного волнения и как Амур явился предо мной издалека, исполненный веселья. Вторая часть повествует о том, что говорил Амур в моем сердце и каким он мне показался. Третья говорит о том, как я, побыв с моим господином некоторое время, увидел и услышал некоторые вещи. Вторая часть начинается словами: я посмотрел туда. Третья часть делится на две: в первой я говорю о том, что я увидел; во второй – о том, что я услышал, и она начинается словами: Амур сказал мне.

Глава XXV

Здесь может усомниться всякий, кто способен открыто заявить о своих сомнениях, в том, что я сказал об Амуре, как будто бы он был вещью в себе, и не только духовной субстанцией, а также субстанцией физической (телесной). Но это на самом деле ложно, так как Амур не есть сама субстанция, но только свойство субстанции. А что я говорю о нем, как будто бы он был телом, да еще человеческим (мужчиной), явствует из трех вещей, которые я о нем говорю. Я заявляю, что я увидел его идущим издалека, и, так как «идти» говорят о том, кто движется в пространстве (а движется в пространстве, по Философу^[42], только тело), ясно, что я предполагаю Амура телом. Еще я сказал о нем, что он смеялся и также говорил: такие вещи подходят только к человеку, особенно смех; и выходит опять, что я считаю Амура человеком.

Чтоб пояснить это так, чтобы было понятно в настоящее время, надо вспомнить прежде всего, что в прежние времена не было поэтов любовных на народном языке, но были только поэты любви, писавшие по-латыни. И у нас, говорю я, быть может, так же, как у других народов, случалось и теперь случается, что, как в Греции, об этих вещах трактовали не народные поэты, а ученые. Не так много лет прошло с тех пор, как появились эти итальянские поэты; говорить рифмами по-итальянски то же, что писать латинские стихи с соответствующими изменениями. И знаком того, что прошло с того мало времени, является то, что, если бы мы стали искать и в языке ос и в языке si^[43], мы не найдем там вышесказанного от настоящего времени за пятьдесят лет назад. И причина, по которой некоторые грубые поэты прославились, та, что они были первыми, пиcaвшими по-итальянски! И первый, кто начал говорить стихи как народный поэт, был побуждаем к тому желанием быть понятным донне, которой трудно было понять латинские стихи. И это сказано против тех, кто пишет в романах не о предметах любовных.

Таким образом, тот способ слагать стихи был изобретен для того, чтобы говорить о любви. Итак, поэтам принадлежит бóльшая свобода в слове, чем прозаикам, и эти поэты рифмованных стихов не что иное, как народные поэты, а поэтому справедливо и разумно предоставить им большую свободу в выражениях, чем другим, говорящим на народном языке. Значит, если какая-нибудь риторическая фигура позволена поэтам вообще, то она позволена и этим стихотворцам. И если мы видим, что поэты говорят с неодушевленными предметами, как будто у них есть разум и чувства, пускай говорят так, и не только правду, но и вымысел. Это значит, что они могут говорить о вещах, которых нет, как будто они говорят, и что многие свойства субстанции говорят так, как будто они были самой субстанцией и человеком.

Подобает стихотворцу поступать так, но не без основания, которое должно быть пояснено в прозе. Что поэты говорили именно так, как я сейчас рассказал, видно уже у Вергилия, который утверждает, что Юнона, богиня, враждебная троянцам, так обращается к Эолу, повелителю ветров в первой песне Энеиды: Aeole, namque tibi etc.

И этот бог отвечает ей так:

Tuus, о regina, quid optes

Explorare labor; mihi jussa capessere fas est.

Устами этого самого поэта неодушевленный предмет говорит одушевленному в третьей песне Энеиды так:

Dаrdаnidае duri est.

У Лукана говорит предмет одушевленный неодушевленному так:

Multum, Roma, tamen debes civilibus armis.

У Горация человек говорит со своею ученостью как бы с другим лицом, и не только эти слова суть слова самого Горация, но он приводит слова доброго Гомера в своей поэтике: Dic mihi, Musa, virum etc.

У Овидия говорит Амур, как человеческая личность, в начале книги, которая носит название «Средства любви», – так: Bella mihi, video, bella parantur, ait.

И таким образом, ясно должно быть все тому, кто сомневался в этом месте моей книжки.

Но чтобы плохие поэты не почерпнули отсюда некоторой дерзости, скажу, что ни поэты не должны так говорить без основания, ни рифмотворцы, если они не имеют достаточного повода, чтобы говорить так, потому что очень стыдно было бы тому, кто, скрыв вещи под риторическим одеянием и фигурою, будучи спрошенным, не сумел бы обнажить свои слова от подобного покрова, так чтобы стал понятным их прямой смысл. А это мне и моему лучшему другу хорошо известно о некоторых, которые пишут глупые стихи.

Глава XXVI

Эта благороднейшая донна, о которой говорилось раньше, так привлекала всех людей, что, когда она проходила по улице, люди бежали за нею, чтоб только взглянуть на нее, и это радовало меня необычайно. И когда она приближалась к кому-нибудь, тот чувствовал в сердце своем столько благоговения, что не смел поднять на нее глаза или ответить на ее поклон, и многие, испытавшие это, могли бы быть свидетелями для тех, кто не верит^[44]. Увенчанная и одетая смирением, она шла, не показывая никому тщеславия от того, что видела и слышала. Многие говорили, когда она проходила мимо: это не женщина, это один из прекраснейших Ангелов небесных. А другие говорили: это чудо! Благословен Господь, творящий так чудесно. А она была так прелестна и полна очарования, что те, кто смотрел на нее, чувствовали в сердце своем нежность такую чистую и сладостную, что и выразить не умели; и не было никого, кто бы прежде, чем посмотреть на нее, не вздохнул бы. Это и другое многое чудесным образом от нее исходило. И я, размышляя обо всем этом, захотел снова встать на путь прославления ее и решил сказать слова, в которых я бы мог дать понять о всем чудесном, что от нее исходило, чтобы не только те, кто мог ее непосредственно видеть, но и другие знали о ней то, что я выражу в этих своих словах. И я написал такой сонет.

Сонет XXV

Чиста и благородна моя донна,

Невольно взоры клонит перед нею,

От робости и трепета немея,

Кто удостоится ее поклона.

Одетая смиреньем, неуклонно

Она идет дорогою своею.

Чтоб чудо на земле явить живее,

Она сошла на землю с небосклона.

И взор, чудесной красотой плененный,

Блаженство прямо в сердце посылает,

Тот не поймет, кто сам не испытает,

И уст ее сладчайших дуновенье

Исполнено любовного томленья.

Вздыхай! – твердит оно душе смятенной.

Этот сонет так просто понять, имея в виду все то, что я рассказал раньше, что для него не нужно никаких делений, и потому я оставляю его так.

Глава XXVII

Моя донна преисполнена такой грации, что не только она сама была всеми хвалима и почитаема, но через нее удостоились похвал и почитания многие другие. И я, видя это и желая сделать это известным тем, кто не видел, решил сказать такие слова, в которых все это было бы ясно выражено, и написал тогда другой сонет, который начинается словами: кто средь донн других; в нем говорится, как ее благородство действует на других, как это станет ясно из его подразделений.

Сонет XXVI

Кто среди донн других ее встречает,

Исполнен радости и восхищенья,

Тот, на мадонну взоры поднимая,

Создателю невольно шлет хваленья.

Имеет силу красота такая

Рождать в сердцах людей лишь умиленье,

В них зависти к себе не возбуждая;

И, благородством, верой и смиреньем

Одетые, они идут за нею.

И не одна мадонна так прелестна, —

Становятся достойными хваленья

Все те, кого мы видим рядом с нею;

Припоминая взор ее чудесный,

Вздыхают все от сладкого томленья.

Этот сонет имеет три части: в первой я говорю, среди каких людей эта донна кажется наиболее чудесной; во второй – как благодетельно ее общество; в третьей говорю о том, каким образом она влияет на людей. Вторая начинается так: кто на мадонну; третья – так: имеет силу. Эта последняя часть делится на три: в первой я говорю о том, что она вызывает в доннах, т. е. что происходит в них самих; во второй я говорю о том, что она вызывает в них для других; в третьей я рассказываю о том, что не только с доннами, но и со всеми людьми происходит, и не только в ее присутствии, но и при воспоминании о ней. Вторая начинается так: и благородством; третья: все те, кого мы.

Глава XXVIII

Вскоре после этого я как-то размышлял обо всем, что было сказано мною в предыдущих сонетах, и я увидел, что в них я не сказал о том, что происходит в настоящее время со мною, и это показалось мне недостатком моих стихов, и я решил тогда сказать такие слова, в которых выражалось бы все то, что со мною делается под влиянием моей донны и какое действие производят на меня ее достоинства. И, думая, что я не смогу передать этого в коротком сонете, начал я тогда канцону такую.

Отрывок канцоны^[45]

Давно владел Амур душой моею,

Я исполнял его все повеленья.

Но раньше власть его была мученье.

Теперь всем сердцем я его лелею!

Когда ж, ему покорный, я слабею

И духи все трепещут от волненья,

Я исполняюсь сладости томленья,

В лице меняюсь сразу и бледнею.

И так Амур душой овладевает,

Что только вздохи из груди смятенной

Прелестнейшую донну

Красноречиво молят о спасеньи.

И я всегда пред этим взором чудным

Робею так, что и поверить трудно.

Глава XXIX

Quomodo, sedet sola civitas plena populo! facta est, quasi vidua domina gentium^[46].

Я работал еще над этой канцоной и только что окончил приведенную выше строфу, когда праведный Бог отозвал эту прелестнейшую, чтоб она блистала под знаменем благословенной Царицы Maрии, чье имя с таким благоговением произносили уста блаженной Беатриче. Пожалуй, следовало бы теперь рассказать о том, как она покинула нас, но я не хочу говорить об этом по трем причинам: во-первых, это не относится к моим планам, если мы хотим придерживаться того введения, которым начинается эта книжечка; во-вторых, если бы даже это и совпадало бы с моими планами, мое перо не смогло бы подобающим образом описать все это; в-третьих, если бы даже и то и другое было возможно, не подобает мне повествовать об этом, потому что, рассказывая, я должен был бы хвалить самого себя (а это стыдно и недостойно для всякого, кто так делает), и поэтому я предоставляю изложить все это какому-нибудь другому толкователю.

Но так как цифра 9 часто упоминалась мною, и, как кажется мне, не без основания, а с ее смертью она тоже неоднократно связана, подобает здесь сказать нечто, что подходит к моим намерениям. Сначала я скажу, как это число относится к ее смерти, а потом объясню, в чем тут дело, отчего эта цифра была для нее такой дружественной.

Глава XXX

Я говорю, что по итальянскому счислению благороднейшая душа ее отлетела в первый час девятого дня в месяце, а по сирийскому исчислению она отлетела в девятый месяц года, так как там первый месяц Тизрин, тот, что у нас зовется октябрем. А по нашему счислению она преставилась в тот год нашей эры, то есть от Рождества Христова, в который идеальное число девять раз было повторено в том столетии, в котором она родилась на свет; а это было по христианскому летосчислению тринадцатое столетие^[47]. Причиной этому могло быть то, что это число ей было благоприятно; и так как выходит, по Птоломею и по христианской истине, что девять сфер небесных вращаются, а по общему мнению астрологов, названные сферы влияют на Землю, следуя своему обычаю, все вместе, это число было ей благоприятно, это значит, что при рождении ее все девять подвижных небесных сфер действовали в полном единении. Это объяснение всего, но, более тонко размышляя и по непреложной истине, нужно признать, что это число была она сама; я утверждаю это по сходству, и это значит вот что: число три – корень девяти, потому без помощи другого числа, само на себя помноженное, дает девять, как явствует из того, что трижды три будет девять.

Значит, если три само по себе есть основатель девяти, оно в то же время есть чудесный фактор, так как Отец, Сын и Дух Святой суть трое в одном; эту донну сопровождала всегда цифра девять, это значит, что она была девяткой, т. е. чудом, в корне которого лежит только чудесная троица. Быть может, для более тонких людей потребовалось бы и более тонкое толкование, но я привел то, которое я вижу и которое мне нравится^[48].

Глава XXXI

После того как эта благороднейшая донна рассталась с этим миром, остался весь город, как вдова, лишенный всякого достоинства, и я еще, проливая слезы в печальном этом городе, написал владетелям некоторых земель обо всем, что случилось, взяв за заголовок слова Иеремии-пророка: как пуст стал город! И я это сказал, чтобы другие не удивлялись, почему я привел их раньше как введение к новому повествованию, которое следует за ними. И если бы кто хотел меня упрекнуть в том, что я не написал здесь тех слов, которые следуют за вышеприведенными, извините меня в том, так как намерением моим не было вначале писать иначе как по-итальянски, а так как те слова, что следуют за приведенными, все латинские, было бы противно моим желаниям их переписывать. И это нaмеpeниe известно моему другу, которому я написал все это только по-итальянски.