Текст книги "Новая жизнь"

Автор книги: Алигьери Данте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава XXXII

Так как глаза мои много плакали и были такие утомленные, что я не мог больше облегчить своей печали, я попытался рассеять ее некоторыми горестными словами; и тогда я решил написать канцону, в которой я говорил бы, плача, о ней, ради кого скорбь разрушала мою душу, и я начал тогда: глаза печальные etc.

И так как эта канцона кажется как будто вдовой до своего конца, я разделю ее, прежде чем напишу, и такой способ я буду употреблять впредь. Итак, эта жалобная канцона имеет три части: первая – введение; во второй я рассуждаю о ней; в третьей благоговейно обращаюсь к канцоне. Вторая начинается так: высоко Беатриче; третья так: канцона грустная. Первая часть разделяется на три: в первой я говорю, что меня побуждает писать; во второй – к кому я обращаюсь; в третьей – о ком я хочу говорить. Вторая начинается так: я должен речь свою начать; третья так: в слезах, тоской объятый. Потом, когда я говорю: высоко Беатриче, я рассуждаю о ней, и делаю это в двух частях: в первой говорю о причине, по которой она от нас взята, потом я говорю, как все плачут о ней, и начинаю эту часть словами: покинула прекраснейшее тело. Эта часть делится на три: в первой говорю о том, кто о ней не плачет; во второй – о том, кто плачет; в третьей говорю о своем поведении. Вторая начинается так: но горькие страданья; третья: и от печали. Потом, когда я говорю: канцона грустная, я обращаюсь к той моей канцоне, указывая ей, к каким доннам она должна идти, чтоб остаться с ними.

Канцона III

I Глаза печальные в тоске сердечной

Потоки слез горчайших лить устали.

Теперь иссякла их струя живая,

Чтоб дать исход печалям бесконечным,

Что к смерти незаметно приближали,

Я должен речь свою начать, рыдая.

Мадонны, с вами я, припоминаю,

Охотно говорил о донне милой,

Когда она еще жила на свете;

А снова речи эти

В слезах, тоской объятый и унылый,

К сердцам возвышенным я обращаю.

На небо вознеслась она душою,

Остался горестный Амур со мною.

II Высоко Беатриче улетела,

Туда, где мирных ангелов владенья,

И, на земле покинув вас, мадонны,

Она остаться с ними захотела.

Не тяжкий зной и не мороз студеный

Унес ее, но лишь ее смиренье.

И луч его в небесные селенья

Проник к подножью царственного трона.

И, чтоб увидеть чудное созданье,

Сладчайшее желанье

Создатель возымел тогда – мадонну

С земли он отозвал в Свои владенья.

Он видел, недостойна жизнь земная,

Чтоб пребывала в ней душа святая.

III Покинула прекраснейшее тело,

И унеслась душа ее святая —

И блещет там, где быть ей подобает.

В том сердце словно камень отвердело,

Кто слез не льет, об этом размышляя,

И дух любви в него не проникает.

Кто низменной душою обладает,

О ней иметь не может представленья

И слезы лить не чувствует желанья;

Но горькие страданья

Души, навек лишенной утешенья,

Смертельный плач, и скорбь, и воздыханья —

Удел того, чей ум постигнет ясно:

Мадонны нет, – она была прекрасна.

IV И, от печали горестно вздыхая,

Я предаюсь о той воспоминаньям,

Что завладела всей душой моею.

Я много раз о смерти размышляю,

И к ней меня сладчайшее желанье

Влечет тогда, и я лицом бледнею.

В воображеньи я перед нею

Испытываю тяжкое томленье,

Но прихожу в себя я от страданий

И горестных мечтаний

И от людей бегу тогда в смущеньи.

Потом один, сквозь слезы и рыданья, —

Мертва ты! К Беатриче я взываю,

И этим скорбь свою я облегчаю.

V И слезы лью я, горестно издыхая,

От муки сердца, скорбный, одинокий,

И в людях мог бы вызвать состраданье.

Какою стала жизнь моя земная

С тех пор, как взял мадонну рай далекий,

Тому в словах обычных нет названья.

И, несмотря на всё мое желанье,

Как рассказать вам, донны, я не знаю,

Что, жизнью беспощадною измучен,

Я стал уныл и скучен.

Все говорят: тебя я покидаю, —

При виде бледных губ и скорби жгучей.

Но знает все мадонна неизменно,

И милости ее я жду смиренно.

VI Канцона грустная, лети, рыдая,

Где девушки и донны ожидают.

К ним с сестрами твоими

Обычно смех и радость прилетали.

Лети ж туда, канцона, дочь печали,

И, безутешная, останься с ними.

Глава XXXIII

После того как я написал эту канцону, пришел ко мне некто, бывший для меня по степени дружбы самым близким после моего лучшего друга^[49], и он так был связан по крови с этой преславной, что никто не был ей ближе. И, поговорив со мною, он попросил меня написать ему что-нибудь в память одной умершей донны, и, затемняя свои слова, он, казалось, говорил о другой донне, которая умерла только что, но я, догадавшись, что он подразумевал только ту благословенную, ответил ему, что исполню его просьбу. И, поразмыслив, я решил написать сонет, в котором я изливаю свою скорбь, и дать этому моему другу, чтобы казалось, как будто я сделал это для него, и тогда я написал сонет: Придите выслушать, который имеет две части: в первой я призываю всех верных Амуру меня выслушать; во второй рассказываю о своей печальной жизни. Вторая начинается так: лишь вздохами.

Сонет XVII

Придите выслушать мои вздыханья,

О, нежные сердца, вас умоляю,

Лишь вздохами себя я облегчаю,

Без них я б умер, верно, от страданья.

Но, несмотря на все мое желанье,

Из грустных глаз я слез не проливаю,

И, о мадонне плача и рыдая,

Не в силах я смягчить свои терзанья.

Я вздохами мадонну призываю,

Но унеслась душа святая эта

В ее достойный мир, к пределам дальним.

О, как презренна стала жизнь земная

И тяжела душе одной печальной,

Лишенной навсегда ее привета.

Глава XXXIV

Когда я написал этот сонет, я вспомнил, что обещал его отдать тому, кто меня просил об этом, как будто я писал для него, и я увидел, что эта услуга моя бедна и жалка для того, кто был так близок моей преславной донне. И потому, прежде чем отдать ему этот сонет, я написал еще две строфы канцоны, одну действительно для него, а другую – для себя, хотя и кажется, что они обе сказаны от одного лица, если не вглядываться в них внимательно. Но кто пристально посмотрит, тот увидит хорошо, что тут говорят два различных лица, так как один не называет донну своею, а другой называет, как это ясно выражается в ней. Эту канцону и этот сонет я дал ему, сказав, что написал их только для него. Канцона начинается так: о сколько раз – и имеет две части. В одной, именно в первой строфе, жалуется этот мой дорогой друг, родственный ей; во второй части жалуюсь я сам, и именно во второй строфе, которая начинается так: исходит из груди. И выходит так, что в этой канцоне жалуются два лица, один из них как ее брат, другой – как ее слуга.

Канцона IV

О, сколько б раз не вспомнил я душою,

Что я не должен боле

Увидетъ донну, сердце мне пронзаешь

Ты, злая скорбь, и я иду с тоскою,

Твердя в унылой доле:

Душа, зачем ты прочь не улетаешь?

Страданья те, что ты претерпеваешь

Здесь, в этой жизни, столь тебе досадной,

Меня сильнейшим страхом наполняют,

И смерть я призываю,

Она дает покой и мир отрадный.

С любовью ей твержу: приди за мною!

Завидуя умершим всей душою,

Сливаются в груди моей вздыханья

И жалобные стоны,

В них смерть я призываю ежечасно,

К ней обратились все мои желанья,

Когда, рукою властной,

Жестокая мою сразила донну.

Блеск красоты ее на небосклоне,

От наших глаз сокрывшейся мгновенно,

Там засиял духовной красотою,

Как яркою звездою,

И ангелов приветствовал блаженных,

И разум их, высокий и свободный,

Был поражен красой столь благородной.

Глава XXXV

В тот день, когда исполнился год с тех пор, как донна эта сделалась обитательницей вечной жизни^[50], я сидел в таком месте, где, вспоминая о ней, рисовал ангела на некоторых дощечках^[51], и, в то время как я рисовал, я обернулся и увидел недалеко от себя людей, которым подобало воздать честь. Они посмотрели, что я делаю, и, судя по тому, что мне потом рассказывали, они стояли тут некоторое время, прежде чем были замечены мною. Когда увидел их, я встал и, приветствуя их, сказал: кто-то другой был только что со мною, и поэтому я задумался. Когда они ушли, я вернулся к своей работе, т. е. продолжал рисовать лицо ангела, и, пока я работал, мне пришла в голову мысль сказать стихи в память ее годовщины и написать их тем, что пришли ко мне; и тогда я написал такой сонет, который начинается словами: я вспоминал – и который имеет два начала. Поэтому я и разделю его соответственно с тем и другим.

Я говорю, что, следуя первому началу, этот сонет имеет три части: в первой я говорю, что эта донна была в моей памяти; во втором говорю о том, что сделал со мной Амур; в третьей говорю о действиях Амура. Вторая начинается так: Амур в своей печали; третья так: и вздохам приказал.

Эта часть делится на две: в одной говорю, что вздохи мои вылетали, как бы говоря; во второй говорю, что одни говорили одни слова, другие – иные. Вторая часть начинается так: иные шли. Таким же точно образом делится сонет с другим началом, с той лишь разницей, что в первой части я говорю о том, когда эта донна пришла мне на память, а в первый раз не говорю этого.

Сонет XXVIII

Первое начало Я вспоминал о донне всеблаженной,

Той, что вознес за доброту Создатель

В небесный рай, туда, где в благодати

Мария Дева царствует смиренно.

Второе начало Я вспоминал о донне всеблаженной,

О ней рыдает и Амур со мною,

А вы, влекомы донны чистотою,

Пришли смотреть, что делал я, смиренный.

Амур в своей печали неизменной

Проснулся в сердце, мучимом тоскою,

И вздохам приказал лететь гурьбою,

И грустно понеслись они мгновенно.

С рыданьем из груди они, стеная,

Рвались, и лили слез потоки

Глаза мои в печали бесконечной.

Иные шли с трудом, скорбя глубоко,

И говорили: о, душа святая!

Вот год, как ты достигла жизни вечной.

Глава XXXVI

Через несколько времени я находился как-то в таком месте, где я вспоминал о прошлом, и я глубоко задумался, и мои скорбные мысли выражались на моем лице ужасной растерянностью. И я, заметив в себе это выражение муки, поднял глаза, чтобы посмотреть, не видит ли меня кто-нибудь. И я заметил тогда благородную донну, молодую и прекрасную, которая смотрела на меня из окна с выражением сострадания на лице; казалось, что вся жалость собрана была в ней. И так как печальные, когда они видят сочувствие в других, еще скорее склоняются к слезам, как бы жалея самих себя, то я и почувствовал тогда, что глаза мои хотят начать плакать, и, так как я боялся показать слабость свою, я отвел глаза от этой благородной донны и сказал потом сам себе: не может быть, чтобы в этой сострадательной донне не было благороднейшей любви. И я решил сказать сонет, в котором я говорю с нею, и я заключил в него все то, что мною рассказано в предыдущей главе. И, так как рассказ этот достаточно ясен, я не буду делить его.

Сонет XIX

Глаза мои видали сожаленье,

Что Вы в лице так ясно выражали,

Смотря, как полны муки и печали

Черты мои и все мои движенья.

И мне казалось, Вы, в воображеньи,

О жизни горестной моей мечтали.

Боялся я, чтоб Вы – не прочитали —

В глазах моих про все мои мученья;

И отвернулся я от Вас поспешно,

Чтоб скрыть свой взор, слезами омраченный,

Их пробудило Ваше состраданье,

И я душе промолвил неутешной:

О, как любовь прекрасна этой донны,

Что вызвала теперь мои рыданья.

Глава XXXVII

Случилось так, что эта донна каждый раз, как она меня видела, выражала в лице своем сострадание и бледнела, словно от любви; и я много раз вспоминал о моей благороднейшей донне, которая часто бывала такою же. И конечно, много раз, когда я не мог плакать и тем облегчать свою печаль, я шел, чтобы взглянуть на эту сострадательную донну^[52], которая, казалось, вызывала слезы из глаз одним своим видом, и потому я возымел желание сказать слова о ней и написал этот сонет, который начинается словами: и бледный цвет любви – и который понятен без всяких разделений из предыдущей главы.

Сонет XX

И бледный цвет любви, и состраданье

Еще ни разу, как у Вас, мадонна,

Так не сливались дивно-умиленно

При виде слез и горестных терзаний,

Когда услышать Вам пришлось рыданья

Из уст моих, печалью истомленных.

И испугался, Вами я смущенный,

Что сердце разорвется от страданья,

Но удержать не мог я глаз усталых,

Чтобы на Вас так часто не смотрели;

И слезы проливать – одно желанье,

При виде Вас еще сильнее стало,

И от него глаза мои горели…

Но плакать я при Вас не в состояньи.

Глава XXXVIII

Я дошел до того при виде этой донны, что мои глаза начали слишком развлекаться, когда на нее смотрели; и это много раз заставляло меня сердиться на свое сердце, и я считал его очень низким, и часто я порицал суетность глаз моих и говорил им в мыслях своих: раньше вы обыкновенно заставляли плакать того, кто видел ваше горестное состояние, а теперь вы, как кажется, хотите забыть о нем ради этой донны, которая смотрит на вас, а смотрит она на вас только, поскольку она жалеет преславную донну, которую вы оплакиваете; но что можете делать – делайте! ибо я буду часто напоминать вам о ней, проклятые глаза, и никогда, разве только после смерти, не должны остановиться ваши слезы. И когда я сказал это про себя глазам своим, меня осадили сильные и тревожные вздохи. И так как эта битва, которую я вел сам с собою, осталась неведомой для всех, кроме того несчастного, который испытал ее, я решил написать сонет и разъяснить в нем ужасное положение и написал следующий сонет, который начинается словами: те слезы горькие. Этот сонет имеет две части: в первой я говорю глазам моим, как будто бы сердце мое говорило во мне самом; во второй устраняю всякое сомнение, разъясняя, кто и что говорит. И эта часть начинается словами: так сердце. Нужно было бы еще, пожалуй, сделать разделения, но они будут излишни, потому что все ясно из предыдущей главы.

Сонет XXI

Те слезы горькие, что проливали

Глаза мои, вы долго в огорченьи

Скорбеть и плакать всех от сожаленья,

Вы видели, невольно заставляли,

Но, чтобы вы о том не забывали

И не желая заслужить презренье,

От вас отнять я должен утешенье,

Твердя о той, кого вы потеряли.

О, как мне ваша суетность презренна,

Ее боюсь так, что взглянуть нет силы

В лицо той донны, что на вас взирает.

«Глаза мои, должны вы до могилы

О нашей донне помнить незабвенной» —

Так сердце говорит вам и вздыхает.

Глава XXXIX

Созерцание этой донны привело меня в такое состояние духа, что я часто думал о ней как о той, кто мне очень нравится, и думал о ней так: это благородная донна, прекрасная, молодая и мудрая, и она явилась мне, быть может, по воле Амура, чтобы моя жизнь стала легче. А много раз я думал с большею любовью о ней, так как сердце мое соглашалось с этим рассуждением. И когда я допускал это, я начинал размышлять, как бы побуждаемый разумом, и говорил сам себе так: что это за мысль, которая хочет меня утешить таким низким способом и не оставляет мне никаких других мыслей. Потом вставала и другая мысль и говорила: теперь, когда ты находишься в такой тревоге, почему не хочешь ты избавить себя от такой горечи? Ты видишь это дуновение, которое приносит с собою желания Амура и исходит от такой благородной стороны, как та, где находятся глаза донны, которая показала себя такой сострадательной. И я, борясь с собою таким образом много раз, захотел сказать еще и об этом несколько слов, и, так как в этой битве мыслей победили те, которые говорили за нее, мне казалось подходящим обратиться к ней, и я написал этот сонет, который начинается словами: я полон благородною мечтою. Я говорю благородною, поскольку я думаю о благородной донне, так как иначе она была бы самой низкой^[53].

В этом сонете я делю самого себя на две части, следуя тому, что мои мысли были разделены надвое. Одна часть зовется сердце, то есть желание; другая зовется душа, то есть разум. И я рассказываю, как они разговаривали между собою. А что подобает называть желанием сердце и разумом – душу, достаточно ясно для всякого, кому мне хотелось бы это открыть.

Правда и то, что в предыдущем сонете я обращаю сердце против глаз моих, что как будто противоречит вышесказанному; и поэтому я говорю, что там я еще не понимаю под словом сердце желание, потому что тогда я еще гораздо больше желал помнить о моей благороднейшей донне, чем видеть эту, и выходит так, что мое стремление к ней уже было, но еще очень легкое; и отсюда ясно, что одно сказанное не противоречит другому. Этот сонет имеет три части: в первой я начинаю говорить этой донне, как мое желание все обратилось к ней; во второй я говорю, как душа, то есть разум, говорит сердцу, то есть желанию; в третьей говорю, как она отвечает. Вторая начинается так: душа спросила сердце; третья: и сердце молвило.

Сонет XXII

Я полон благородною мечтою,

Что повествует мне о вас прилежно

И о любви беседует так нежно,

Что сердцем я согласен с ней одною.

Душа спросила сердце: кто такой

Старается смягчить наш дух мятежный?

И почему так власть его безбрежна,

Что расстаюсь я с мыслию иною?

И сердце молвило душе смущенной:

То дух любви ко мне приходит новый

И посылает мне свои желанья,

Всю силу жизни и всю власть готовый

Излить в глаза сочувственные донны,

Чье сердце наши тронули страданья.

Глава XL

Против этого противника разума встало однажды, около девяти часов, яркое видение во мне: мне казалось, что я вижу эту преславную Беатриче в кровавых одеждах, как она предстала впервые очам моим; она казалась мне юной, в таком возрасте, как я ее увидел в первый раз. Тогда я начал думать о ней, и при этих воспоминаниях, как в былые времена, сердце мое начало мучительно раскаиваться в том желании, которому оно позволило собою так низко овладеть на несколько дней вопреки постоянству разума. И, прогнав это дурное желание, вернулись все мысли мои к моей благороднейшей Беатриче; и я говорю, что с тех пор впредь я стал думать о ней так от всего пристыженного сердца моего, что вздохи свидетельствовали об этом неоднократно, и они почти все, уходя, говорили о том, что твердило сердце, т. е. имя этой благороднейшей и как она ушла от нас. И часто случалось, что столько боли приносила с собою иная мысль, что я забывал ее и не помнил, где я находился.

И это возвращение вздохов вернуло и исчезнувшие слезы так, что мои глаза стали казаться двумя предметами, которые только и желают плакать, и часто случалось, что от долгого плача вокруг них появлялся пурпурный цвет, который бывает у тех, кто терпит муки; отсюда ясно, что они были достойно награждены за свою суетность, так что с тех пор не могли видеть никого из тех, кто на них смотрел и мог бы отвлечь их от их намерения. И я, стремясь, чтобы такое дурное желание и напрасное искушение оказалось разрушенным так, что никакое сомнение не могло закрасться в те стихи, что я сказал раньше, решил написать сонет, в котором я пояснил бы смысл этого рассуждения. И я написал тогда: увы, мои несчетные… Я говорю: увы! – потому, что я стыдился того, что глаза мои были так суетны. Я не разделяю этого сонета, так как смысл его и так ясен.

Сонет XXIII

Увы! мои несчетные вздыханья, —

Их мысли в сердце горестном рождали, —

Глаза мои так сильно утомляли,

Что невозможно стало созерцанье.

У них остались только два желанья:

Страдать и слез потоки лить в печали.

И плакать те глаза так часто стали,

Что их обвил Амур венцом страданья.

И мыслей тех и вздохов рой смятенный

Наполнил сердце горестной тоскою;

И стал тогда Амур совсем смиренным,

Ведь вздохи силою полны такою —

Звучит в них имя нежное Мадонны

И много слов о смерти той блаженной.

Глава XLI

После этих волнений случилось так: в это время многие шли, чтобы увидеть благословенный образ, который Иисус Христос оставил нам как отпечаток своего прекрасного лица, что созерцает теперь во славе своей моя донна, что некоторые пилигримы проходили по дороге, которая идет почти посередине того города, где родилась, жила и умерла благородная донна, и шли они, как мне казалось, глубоко задумавшись. И я, размышляя о них, сказал самому себе: эти пилигримы, наверное, издалека, и я не верю, что они что-нибудь слыхали об этой донне. Они, мне кажется, ничего о ней не знают; таким образом, и мысли их об ином, а не о ней – быть может, они думают о своих далеких друзьях, которых мы не знаем. Потом я сказал про себя: я знаю, что если бы они были из ближайших мест, то, наверно, их лица были бы омрачены при прохождении через город печали. И еще я сказал самому себе: если бы я мог задержать их немного, я бы мог их заставить плакать, прежде чем они ушли бы из этого города, и потому я скажу такие слова, которые заставят плакать всякого, кто их услышит. Итак, когда они скрылись из виду, я решил написать сонет, в котором я бы выразил то, что я сказал самому себе, и, чтобы он вышел более жалобным, я решил сказать так, как будто бы я говорил с ними. И я написал этот сонет, который начинается словами: о, пилигримы.

Я говорю – пилигримы, следуя широкому значению этого слова, так как пилигримы можно понимать в двояком смысле: в широком и в узком. В широком – пилигрим всякий, кто находится вне своего отечества; в узком – пилигримом зовется только тот, кто идет к дому святого Якова или оттуда возвращается. И нужно сказать, что, собственно говоря, три названия имеют люди, которые идут на служение Всевышнему. Они зовутся пальмоносцами, если они идут за море^[54], туда, где часто носят пальму; они называются пилигримами, когда они идут в Галисию, потому что могила св. Якова была дальше от его родины, чем всякого другого Апостола; они зовутся «Romei»^[55], когда идут в Рим, куда шли и те, кого я здесь назвал пилигримами. Этот сонет не делится, так как смысл его совершенно ясен.

Сонет XXIV

О, пилигримы, тихо вы идете

И о вещах нездешних размышляя.

По виду вашему я заключаю —

В далеких странах, верно, вы живете.

Зачем же вы горячих слез не льете,

Печальный город наш пересекая,

Как будто ничего о том не зная,

Что в наших горестных местах найдете?

Когда бы вы на мне остановились,

Я чувствую, что с горькими слезами

Вы слушали б мое повествованье.

Так знайте: Беатриче мы лишились,

Все, что о ней расскажем мы словами,

Заставит плакать вас от состраданья.

Глава XLII

Две благородные донны обратились ко мне, прося меня прислать им эти мои стихи; и я, думая об их благородстве, решил послать им и сделать что-нибудь новое, что бы я мог послать с этими стихами вместе, чтобы более достойным образом исполнить их просьбу. И я написал тогда сонет, в котором я рассказываю о своем состоянии, и послал его им с предыдущим сонетом вместе и еще с другим, который начинается словами: придите выслушать etc. Сонет, который я тогда написал это: За сферу ту.

Он имеет в себе пять частей: в первой я говорю о том, куда направлена моя мысль, называя ее по тому действию, которое она производит; во второй я говорю, зачем она идет туда, т. е. кто ее заставляет так идти; в третьей говорю, что она там видит, т. е. почитаемую донну. И я зову тогда свою мысль странствующим духом, потому что она идет туда духовным образом, как пилигрим, который находится вне своей родины. В четвертой части я говорю, как мысль эта видит ее такой, то есть с такими свойствами, что я не могу их постичь; это значит, что мысль моя возносится к свойствам той донны в такой мере, какой не может постичь мой ум; отсюда выходит, что ум наш так относится к этим блаженным душам, как глаз наш смиренный – к солнцу; об этом говорит философ^[56] во второй части своей «Метафизики». В пятой части я говорю, что хотя и я не могу видеть там, куда меня влечет моя мысль, то есть к ее чудесным свойствам, но все же я понимаю это, так как в мыслях моих я слышу часто ее имя. И в конце этой пятой части я говорю: о донны дорогие, чтоб дать понять, что я обращаюсь к доннам. Вторая часть начинается: амурам плачущим; третья: когда предела; четвертая: и этот дух; пятая: я знаю лишь одно. Нужно было бы разуметь еще более подробно и еще яснее растолковать, но можно обойтись и с этим разделением, и потому я и не приступаю к дальнейшему^[57].

Сонет XXV

За сферу ту, чье шире всех вращенье,

Мой вздох из глуби сердца вылетает;

Рыдающий Амур в него влагает

Тот новый дух и вверх лететь стремленье.

Когда предела он достиг влеченья,

Он видит ту, что всякий прославляет,

И странствующий дух мой созерцает

Блистающую донну в восхищеньи.

Но этот дух пытается напрасно

Мне дать того, что видел, описанье,

Ведь сердцу не понять слова такие,

Я знаю лишь одно: о той прекрасной —

О Беатриче в них напоминанье,

Вот что я понял, донны дорогие.

Глава XLIII

После того как я написал этот сонет, предстало мне чудесное видение, и в нем я созерцал такие вещи, которые заставили меня принять решение больше не говорить об этой благословенной до тех пор, пока я не смогу сказать о ней более достойным образом. И в ожидании этого я стал учиться, сколько мог, как она о том, наверное, знает. Так что, если будет угодно Тому, Которым живы все вещи, чтобы моя жизнь продлилась еще несколько лет, я надеюсь сказать о ней нечто такое, чего никогда не было сказано ни об одной донне^[58]. И потом пусть угодно будет тому, кто Господин Благородства, чтобы моя душа могла бы лететь туда, где она бы увидела славу своей донны, то есть благословенной Беатриче, которая блаженно созерцает лицо Того, Кто благословен во веки веков. Аминь!

notes

Примечания

1

Солнце называется «великое светило, светило миpa» в Пургатории ХХХII, 52. Считалось, что оно вращается со своим небом вокруг Земли в течение года, а Земля по средневековой системе составляла центр Вселенной, как и другие планеты, Солнце тоже имеет вращение, но не свое собственное, а лишь сообщаемое им хрустальным небом, т. е. перводвигателем (Пург. XXVII). 106. Все небо, следуя за звездной сферой, подвигается от запада к востоку на один градус в сто лет.

2

Так как Данте родился в 1265 году, по словам Боккаччо, в мае месяце и имел девять лет, когда встретил впервые Беатриче, означенный факт падает на май 1274 года. Не лишено основания утверждение Боккаччо, что эта встреча произошла на празднике 1 мая.

3

Илиада XXIV, 259.

4

Это был Амур.

5

Аллегория съеденного возлюбленным сердца своей милой нередко встречается в средневековой поэзии.

6

Следуя провансальской традиции, Данте здесь употребляет слово trovatori, в других местах poeti.

7

Собственно говоря, Данте говорит о первой «трети ночи», не указывая точно часа. Перевожу третий час, т. к. эта цифра везде играет у Данте особую мистическую роль, как и 9.

8

Между другими поэтами, ответившими Данте, были Чино да Пистойя и Данте да Майяно, оба известные поэты того времени.

9

Это был друг Данте и впоследствии его политический противник – Гвидо Кавальканти.

10

Т. е. в церкви, где поют хвалу Деве Mаpии.

11

Флоренция.

12

Сирвентом, или сирвентесом, провансальцы называли пьесы, трактующие в стихах не о любви, а о предметах более серьезного характера, таких как мораль, политика.

13

Этот сонет несколько отличается своей формой от остальных.

14

Точный смысл таков: Данте видел умершую в обществе Беатриче, а так как все, кто видит и слышит Беатриче, становятся совершеннее и лучше, то и эта донна может рассчитывать на жизнь вечную с праведниками.

15

У провансальцев тоже находим выражение: fenhar l'amor, т. е. притворяться любящими; зачастую для того, чтоб скрыть свою подлинную любовь, они воспевали для отвода глаз другую донну. Это совпадает вполне с дантевской ширмой.

16

Темное место. Буквально: «…он оставил мне значительную часть самого себя», т. е. любви или любовного волнения, это неясно.

17

Быть может, Данте ехал вдоль реки Арно вместе с флорентийскими войсками для сражения с гибеллинами в Ареццо.

18

Темное место, толкуемое различно. Скорее всего, это значит, что Амур – представитель идеальной божественной любви, не знающей изменения, а о неверности смертного Данте Амур проливал слезы.

19

Это изречение неизвестно откуда взято.

20

Не совсем понятно, почему Данте называет милость – pieta своего nemica, т. е. врагом, потому ли, что не надеется на то сострадание или в глубине души хочет быть любимым, а не предметом жалости? Во всяком случае, объяснение Д. Г. Россети совершенно нелепо. Он предполагал слово Pieta понимать как партию папы, или гвельфов, тогда как сам поэт – гибеллин.

21

Так как слово «мадонна» предполагает уважение, любовь, здесь же ирония, насмешка в словах поэта.

22

Темное место, привожу комментарий издателя: автор, зная, что как-то раньше этот друг его сам был поставлен кем-то из своих друзей в такое положение, что он чуть не умер от страстного волнения, не мог ожидать, что он его подвергнет такой же опасности.

23

Друг Данте, приводя его на этот праздник, никак не ожидал, что вид Беатриче произведет на него такое действие, и еще менее того, что над поэтом другие донны будут смеяться. Отсюда – обманутый друг.

24

Намеки на то, что он прислонился к каменной стене, по которой шла фреска кругом дома.

25

Это камни в стене, к которым он прислонялся, кричат так; очевидно, это воспоминание о библейском «камни возопиют».

26

Это все те же мысли, которые изложены в сонете 8, и непонятно, почему поэту кажется, что он недостаточно ясно их выразил.

27

Здесь поэт употребляет более сильное выражение: terremoto т. е. землетрясение в сердце.

28

Чисто провансальское понимание куртуазной любви к даме.

29

Это значит, если ты хотел только прославлять свою донну, то не должен был жаловаться и выражать какое-нибудь неудовольствие по поводу своих мучений, как это было выражено в предыдущих сонетах.

30

Т. е. к таким доннам, которым понятен смысл любви, а любовь поселяется только в благородном сердце, как гласит сонет 10.

31

Сам собою – что значит вдохновляемый Амуром.

32

Эта канцона была первым печатным произведением Данте и сразу поставила его в ряды восьми наиболее знаменитых поэтов того времени. Музыку на нее написал Казелла, друг Данте.

33

Т. е. Беатриче.

34

Данте.

35

Поэт неоднократно говорит о бледности, это цвет любви, цвет сострадания, цвет печали.

36

Как на солнце, ибо она совершенна и прекрасна, как солнце.

37

Это значит: Данте ни одной минуты не хочет, чтоб подумали, будто он мечтает о поцелуе. Действий – operationi – ее уст – только два: смех и речь, которые делают чудеса, заставляя людей перерождаться.

38

Il saggio мудрец – Гвидо Гвиничелли. Savi – называет Данте всех знаменитых поэтов древности и своего времени. Речь идет о знаменитой канцоне Гвидо, в которой он высказывает свое credo, легшее в основу Dolce stil nuovo: Al cor gentil ripara sempre Amore. – Благородному сердцу присуща любовь, как веселые птички зеленому лесу.

39

Фолько Портинари, отец Беатриче, умер в последний день 1289 года и, по преданию, славился благотворительностью.

40

Джиованна, или Монна Ванна, – возлюбленная Гвидо Кавальканти. Он воспевал ее под именем Примаверы, она как раз та Монна Ванна, о которой говорится в знаменитом сонете Данте: Guido, vorrei.