Текст книги "Останься со мной (СИ)"

Автор книги: Алёна Ершова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– А если она вернется?

– Не вернется, – он отрицательно покачал головой, – хотя жаль, конечно, кровь не вода… С другой стороны, Василий просчитал ее поступки словно наверняка знал, как будет. Даже я не был уверен до конца. Но мне даже говорить ничего не пришлось. Она уже пришла, приняв решение. Эх, молодость, сколько в тебе губительных порывов! Ладно, пошли. Нечего тут мерзнуть. Мы свое дело сделали, дальше не наша забота.

Глава 7, в конце которой Василиса попадает в Навь

Полет вышел коротким. Василиса только и успела подумать, что это чистой воды самоубийство – вот так сигать в колодец. Больше ничего не успела. Ледяная вода вонзилась тысячей игл. Выбила из легких воздух, и он резвой стайкой пузырьков взвился вверх. Василиса запаниковала, забарахталась и вдохнула воду. Горло тут же обожгло. Вырвался беспомощный кашель. Легкие сдавило. Глаза залило черными пятнами.

«И впрямь самый быстрый путь к Калин-мосту», – вспыхнула последняя мысль перед тем, как тьма укутала безмолвным саваном.

Есть в пробуждении короткий миг Порога, когда ты не осознаешь себя. Не знаешь, существует ли мир вовне, и являешься ли ты его частью. Миг, когда сознание, растворенное в безграничной Вселенной, наполняет собой человеческое тело. В какой-то момент рождается понимание: у тебя есть ноги, руки, и они, что совсем уж удивительно, подчинены твоей воле. Происходит это понимание порой столь стремительно, что не ухватишь за юркий хвост. А ведь именно этот миг знаменует твою личную, каждодневную победу жизни над сном. И лишь те, кому довелось взглянуть в глаза Смерти, помнят момент Порога лучше иных. Они постепенно выныривают из зыбкого ничего, возвращаясь в мир живых с неторопливой основательностью.

Василиса сначала ощутила ровную поверхность под собой, потом прислушалась к собственному дыханию, радуясь тому, как размеренно, спокойно, без свиста и хрипов, проходит воздух через легкие. Ощутила тяжесть колючего одеяла на голой коже, мягкость света, оглаживающего веки. Вспомнила, кто она, и даже успела понадеяться, что все злоключения, произошедшие с ней, – лишь сон. Но тут пришла боль. Скрутила тело, доказывая реальность воспоминаний. Василиса застонала.

– Не сдерживайся, деточка. Голоси. Через звук и боль выйдет. Ее вообще, проклятую, в себе держать нельзя. Иначе темным хладом отравит тело.

– Боль – это лишь защитный сигнал организма на повреждение тканей, – прохрипела Василиса и повернула голову на звук. С трудом разлепила каменные веки, силясь рассмотреть ту, что приняла ее.

Над постелью стояла женщина: плосколицая, с белыми, без зрачка и радужки, глазами. Черные, жесткие волосы незнакомки были завернуты так, что казалось, будто из головы у нее растут два крепких рога. Перед кожаной короткой рубахи пестрел всевозможными бусинами, лентами, косточками, лапками, перьями и прочими оберегами. Возраст хозяйки не поддавался прочтению, впрочем, как и выражение бесстрастного лица. Она протянула Василисе исходящую паром чашку.

– Жирный бульон, вкусный. Пей. Подняться можешь? Кости я тебе срастила. Хорошие кости теперь, крепкие. Носи на здоровье! Земля мало взяла. Лавиной в Поясовых горах, ночным детским плачем и гибелью цветка герани у одного промышленника. Неплохо, ей-ей хорошо. Была б ты чародейкой, дороже обошлось бы. Чародеек Эфир держит, Земля не любит, дорого просит.

Василиса приподнялась. Тело ныло, но острой боли, как при переломах, не было.

– Ты лекарь, магичка? Как ты меня вылечила? Сколько я без сознания пролежала? Мне к Калин-мосту надо. – Василиса поморщилась. По горлу словно теркой прошлись.

Странная женщина ткнула пальцем в чашку и уставилась на Василису белесым, немигающим взглядом. Боярыня отхлебнула бульон и едва заметно скривилась от рыбного вкуса. Первый глоток дался тяжело. Питье обжигало губы, коробило больное горло, лавой стекало в нутро.

Но постепенно вернулось умение воспринимать мир и делать выводы. Она огляделась кругом. Простой бревенчатый сруб в пять шагов. Без окон, зато с печкой-лежанкой во всю стену, земляным полом, пыльными вязанками трав и всякой снеди. В добавок ко всему этому жуткого вида хозяйка. Порог. Стоило сразу догадаться, что занесло ее в Северный феод, к чуди белоглазой. А может, и вовсе в Межмирье, тогда до Калин-моста и впрямь рукой подать.

Хозяйка, убедившись, что гостья покладисто пьет бульон, села, взяла в руки нож, кость и принялась из нее что-то вырезать, ворча про себя:

– Мааагичка. Слово-то какое юркое. Откуда только вылезло! И что несет? Неясно. А по большому счету, за какими словами не прячься, Кощъ все равно найдет. – Потом подняла свои бесцветные глаза на Василису, посмотрела в упор и твердо, четко выдала вердикт:

– Не она. Но причастная. Первый вестник, первый ключ. Малая косточка, брошенная в чан, создаст большой шум и разбудит Коща магам на погибель. Поспешать надо. Хотелось бы помереть к тому времени, а дел еще невпроворот. Гой, Премудрая, может останешься мост сторожить? Я тебя на заставу определю, будешь к жениху своему в Навь на вечёрки хаживать.

Василиса дернулась, отчего остатки бульона разлились на постель.

– Мать честная! – чуда всплеснула руками. – Кто ж теперь пожар в Лесном феоде тушить будет?! – она выхватила у Василисы чашку, замерла, словно прислушиваясь к миру, потом пробубнила: «Никто видать. Дороже выйдет», – и разбила ее об пол.

– Так хоть узнают пораньше. Эх. Жалко. Хорошая была чашка, полезная. И не смотри на меня своим лекарским взглядом. Не скудоумная я, это в тебе знаний о мире меньше, чем в той чашке, что я нынче с полом встретила. Полу-то хоть бы хны, а чашка вдребезги. Зато великой цели послужила. Хочешь, как она? Нет? И у меня оставаться не хочешь? Я б тебя землю слушать научила. Жааль. Молодец, тогда помни кто ты, и не забывай зачем ты отправилась в Навь.

– Я и так…

– Вот и умница, – не дала договорить чуда. – Там у печи бадья с водой. Мойся до бела, да надевай чистое. Я тебе платье свадебное подготовила, чтоб в этот раз ты жениха чин по чину встретила. Блуза – паучий шелк. В мороз греет, в жару студит, от ветра кроет. Душегрея – куний мех. А шаровары-то! Эх, видел бы их мой дед… Монисто тебе дам золотое, колты эмалевые. Царицей станешь. Василисой Премудрой!

Царицей Василиса становиться не собиралась, потому промолчала, не желая лишний раз спорить со странной хозяйкой этого дома, а вот от мытья не отказалась.

Пенная, горячая вода забрала беспокойства последних дней, наполнила силами. Страх перед неведомым отступил, затаился, не получая подпитки. Чего бояться в тепле и сытости? Тревога не еда, какой толк ею впрок напасаться?

Намытая, распаренная, разомлевшая после горячей воды, Василиса приняла от чуды свадебный наряд и ахнула. Хозяйка не шутила, то и впрямь были штаны, бранного тканья блуза и короткорукавная свита на меху. Все пошито по моде тех давних времен, когда и мужчины, и женщины магическим повозкам предпочитали лошадей, а переговорам – сражения…

– Я не надену этого! Срам какой девице в шароварах ходить!

Чуда на это лишь часто-часто закивала и, ни слова не говоря, поманила Василису пальцем. Та последовала, как есть, нагая. Хозяйка откинула полог, ткнула в дверь пальцем. Василиса толкнула ее и вывалилась из избы на чистый, слепяще-белый снег.

Хлопнула дверь.

– Впусти! – Василиса забарабанила в дверь кулаками. В ответ тишина. – Да впусти, ты что творишь?! – И снова молчок. – Открой, надену я твои штаны!

Дверь притворилась на самую малость. В щели показался хитрый белесый глаз.

– Свои я сама ношу, уже поди годков восемьдесят, и еще столько же носить буду. А ты стой на морозе, если срам от тепла отличить не можешь.

– Могу! Впусти, холодно очень.

– Ну заходи, раз тебя любовь не греет.

Василиса переступила порог. Разогнала табун мурашек, растерла руки и покаялась:

– Прости меня. И спасибо тебе за все: и за одежду, и за еду, и за приют.

– И за лечение, – хозяйка подняла указательный палец вверх. – Ладно, полезай в печь. Перепекать тебя буду. Уж много в тебе лишнего, наносного.

Она отворила заслонку печи. Василиса с сомнением посмотрела внутрь.

– Я туда не помещусь.

– Откуда ты знаешь? Пробовала?

– Нет.

– Вот и полезай. Странная ты. Имея собственные глаза и уши, доверяешь чужим языкам.

Делать нечего, пришлось Василисе в печь лезть. Поставила колено, следом еще одно. Согнулась в три погибели и протиснула себя. Внутри и впрямь оказалось просторно, парко и, что уж совсем странно, светло. Чудка захлопнула заслонку и прислонилась к ней спиной. Василиса растянулась и закинула руки за голову, разглядывая удивительное место. Время вытянулось карамельной патокой. Стенки мерцали, словно звезды на ночном небе. Вновь накатило блаженство. Захотелось закрыть глаза и заснуть.

– Исключительно на собственных наблюдениях мир не познаешь! – ответила Василиса, скорее себе, чем старухе.

– Начни с малого. С себя, – прогудело снаружи.

– Я – не мир.

Заслонка заскрежетала. В просвете появилось плоское лицо чуды.

– Ты уверена? Ладно, вылезай. Из тебя каши не сваришь.

– Правильно говорить «с тобой».

– Одними правильностями сыт не будешь, – хозяйка протянула Василисе одежду. Боярыня приняла ее на этот раз без пререканий и принялась натягивать.

Расчесала и переплела косу, убрав ее наверх. Волосы больше не мокли. Но оставлять накосник не хотелось. Он, словно единственный мост, связывал ее с прошлой жизнью. С родным миром. С тем, чего она так легко лишилась.

«А было ли там хоть что-то стоящее? То, к чему можно вернуться? Дом? После смерти матери он стал чужим. Семья? Велимир был моей семьей. Чаще в мечтах, чем наяву, но и этого больше нет. Служба? Да, я люблю лекарское дело, но каждое проигранное Макоши сражение отставляло кровоточащую рану на сердце. Я ведь могу назвать по имени каждого, к кому Двуликая повернулась костлявой стороной. И помню задорный взгляд ее живого глаза, уставленного на меня. Живи и помни, Василисушка, всех, кого не спасла. Поэтому, может, Велимир и прав был, предлагая домашнюю практику. Выла бы, на стену лезла, а личный погост не полнила».

Чуда внимательно наблюдала за тем, как Василиса повертела накосник, потом взяла его за концы ленты и повязала, словно бармы, на груди. Спрятала под блузу. Повернулась вся сосредоточенная, но при этом, по глазам видно, ничего так для себя не решила. Нет якоря. Как такую в Навь пускать? Сгинет, заблудится. Ведь хорошая девка, неглупая, да только много в ней шелухи наносной. В таком возрасте всякий раздвигать границы должен, ставить под сомнение степенность мира, давая тем самым ему новый импульс развития. А эта укрылась за масками зримыми и невидимыми, и не поймешь, где живая девка, а где морок. Только на Щуров надежда. Если чахнет поросль, питать нужно корни. Так и тут.

– Ладно, стоя на месте, подметки не стопчешь. Пошли.

Они вышли из дома, и Василиса уже без волнений смогла рассмотреть то место, в которое попала. Это действительно было межмирье. То, каким оно описано в книгах. Снежная степь столько, сколько хватает взгляда. Ее, словно рана на теле, пересекает река Смородина. Темная, густая, смолистая. Как в такой душу отстирать – загадка. Совсем рядом, буквально руку протяни, – коснешься, высится каменной громадой замок Карачун. Длинная тень его упирается ровной стрелкой в Калин-мост. Василиса отчего-то представляла себе, что он будет красный, коромысленный, с резными столбиками перил, с конными богатырями на заставе. Но увы. У старого обветшалого перехода оказалось до зябкости пусто.

– А где стражники? – В голове рой вопросов, а вылетел этот.

Чуда сплюнула на землю. Впервые с момента встречи Василисе удалось уловить от нее эмоцию. А еще странное движение, словно та поймала шершня на лету и разорвала его на мелкие кусочки. Миг, и в руке не шершень, а натрепанная кудель тьмы. Чуда достала из-за пояса тонкое веретено, подцепила им темное волокно и вытянула его в тонкую нить. Скрутила вдвое да сплела пальцами незамысловатый шнурок.

– Держи, – протянула она шнурок Василисе. – Хорошее проклятье вышло, от души. На руку повяжи. Таким, оказия случится, человека насмерть пришибет. Лишь хлестни. А стражники, те в замке. Напечники. Давай, не лови воздух, словно рыба на мели. Иди и главное возвращайся.

Василиса, делать нечего, поклонилась ведьме в пояс, выкинула из головы лишние мысли и ступила на мост. Стоило взойти на него, как явный мир подернулся белой дымкой и исчез. Остался лишь скрип бревен под ногами да шум воды. Иные звуки отсеклись, развеялись. Воздух сделался густым, плотным. Казалось, впечатай в него руку, и та увязнет. Каждый новый шаг давался с трудом. Василиса стиснула зубы и с упорством крестьянской кобылы продолжила путь. Ноги налились свинцом, тело сковала судорога. Калин-мост не пускал. Сердце зашлось рваным ритмом. Мир мертвых выдавливал человеческое тепло, противился, ломал волю. Хотелось согнуться пополам, а лучше лечь и никогда больше не подниматься. Прильнуть щекой к холодным заиндевелым бревнам и слушать, слушать как бьются волны Смородины о деревянные подпоры. Василиса огляделась. Как за ней, так и впереди мерцало белесое ничто. Оно пытливо смотрело в самую душу, ворошило, доставая то, что в тяжести своей давно опустилось на самое дно, да там и позабылось.

Под ногами хрустнуло. Словно взрыв, словно гром божественной кары. Василиса замерла и опустила взгляд. Внизу лежали кости тех, кто не смог пройти мост и пал на нем. Ступить далее, не потревожив чужой прах, сделалось невозможным. Именно кости не пускали дальше. Оплетали кипенными лозами ноги, вытягивали силы, желая продлить свою бесцельную вечность. Василиса рухнула на колени. Из носа потекла кровь. Надо заставить себя подняться и идти вперед. Если не пересечь сейчас мост живой, придется переходить его мертвой. Она утерла рукой лицо и со всей силой впечатала ладонь в черное от времени дерево.

– Щур рода Премудрых, прошу дать мне право прохода в Навь!

Руку обожгло. В лицо ударил ветер. Вытрепал пряди с косы, разогнал душную хмарь.

«Кровь Премудрых, – зашелестело вокруг, – Крепкая, терпкая, истинная. Нашшша».

«Своя, своя», – разнеслось от края моста к краю.

Дышать сразу стало легче. Невидимые тиски ослабли. Василиса поднялась и увидела вереницу белых теней. Предки, которые не ушли на перерождение, а добровольно остались в Нави хранить род. От цариц, чьи портреты висят в тронном зале до тех, о ком память хранят лишь родовые книги. Много, очень много, и ни одного мужа, сплошь женщины. Но может так и должно быть у княжьей семьи? Или это только у них род такой странный?

«Иди к нам, иди, покажись».

И она пошла. Первый шаг еще дался с трудом, но каждый следующий легче. Кости под ногами рассыпались снежным прахом. Приблизилась и едва удержала вздох счастья.

– Мама? Но как, ты же… – Тень с почти забытыми чертами, смущенно развела руками.

«Сама поразилась… Порой удивительные русла прокладывает кровь через века. Иди вперед и не бойся».

Василиса коснулась кончиками пальцев материнской руки и сделала еще шаг.

«Слишком много лишних клятв. Освобождаю»! – раздался трескучий голос, и Василиса узнала старушку. Прабабка царя Василия, она присутствовала на обряде инициации и ратовала за то, чтобы Василису приняли в род. Увы. Бастарды без магии правителю ни к чему.

«Освобождаем, благословляем, напутствуем», – раздавалось раз за разом, пока наконец Щуры не кончились. В отдалении от них самой последней стояла молодая женщина. Похожая на Василису как сестра. Она смерила нежданную гостью долгим тяжелым взглядом. Потом протянула призрачную руку к девичьей груди, там, где под блузой грел накосник и замерла, прикрыв глаза. Всхлипнула. Эхом издалека прилетел стон: «Убей!» – тот самый, который Василиса слышала однажды во сне, когда Велимир притянул ее в Навь.

«Я носила то же имя… я тоже любила и подвела всех. Не повторяй моих ошибок… Помоги ему, прошу. Я покажу», – основательница рода взяла ее за руки, и белый мир Нави налился яркими красками. Василиса от неожиданности зажмурилась, а когда открыла глаза, то обнаружила себя перед грозным худощавым мужчиной в старинных одеждах.

Глава 8, в которой творится великое зло

– Девочка моя! – В стальном голосе, привыкшем скорее повелевать, чем ласкать, сквозила такая мягкость, которой Василиса отродясь не слышала. К горлу подкатил ком. Вот, казалось бы, какая разница, кто как кому говорит, а чувствуешь, что не к тебе это, и обидно, хоть плачь. – С возвращением. Выросла-то как. Похорошела. Словно яблоко наливное стала. О твоей красоте да мудрости по всей Гардарике молва идет. Знаешь, порой мне кажется, что я способен лишь сеять войну и пожинать тлен. Но гляжу на тебя и радуюсь… Двуликая, каким же я был глупцом, когда возжелал бессмертия! Отчего не понял сразу, что истинное оно в детях. Хвала небу, я наконец осознал это, и срок моей вечности подойдет к концу.

– Но, отец! – Слова выпорхнули так естественно, что Василиса задохнулась. Захотела коснуться пальцами губ, чтобы убедиться – именно они произнесли это так естественно и пылко. Но увы, тело не принадлежало ей. Она была зрителем, способным увидеть лишь то, что пожелала ей показать пращур рода.

Понять бы еще, что несут эти знания.

– Не начинай, дочь. Ты даже в самых страшных снах представить не можешь, насколько я стар, – мужчина провел ладонью по мягкой девичьей щеке. – Мы со Смородинкой правили первыми городами этого мира еще до того, как в него пришли маги.

– Ты злишься?

– Нет, Василисушка. Уже не злюсь. И не жалею. Так или иначе в моем бессмертии было не только плохое, но и хорошее. Твоя мать, например. Ты. Горыня-шельмец... А чародеи получили свое. Месть свершилась. Оставшиеся сами изничтожат себя. Мир закрыт. Эфир конечен. Еще пара сотен лет активного колдовства и великими волшебниками будут считать таких бездарей, как твой стремянной Иван. Ну не дурак ли магией лошадей чистить?! Неужто не знает, на что ему Мать-Земля руки дала?

Та, древняя Василиса, рассмеялась.

Расхохоталась перезвоном колокольчиков на ветру и не увидела взгляда из тьмы. Страшен был тот взгляд, ибо намешано в нем, словно в зеленом вине, столько, что и не разберешь, что к чему. Тут и зависть лютая, и тоска горькая, и любовь с обидой. Мнется в руках конская подпруга. Кривится лицо, наливается злобой, но скрыт Иван-дурак от отца с дочерью, оттого и льётся полноводной рекой их разговор, течет неспешно, размеренно.

– Отец, не обижай моего стремянного. Он верой-правдой служит мне уже столько лет. Да и Перун, хозяин Тридевятого царства, не бунтует с тех пор, как его сын в тальных[1] слугах ходит. Поговорить, кстати, о том хочу. Чтоб с каждого двора княжеского в замок Карачун детей брать. Пусть тут науки постигают, ратному делу учатся, да растут вдали от родительского влияния.

Мужчина одарил дочь кивком.

– Сделаешь. Для того тебя и призвал домой. Ты когда согласие Горыне дашь? Он все твои девичьи прихоти выполнил. Жар-птиц к нам в сад привез. Гусли-самогуды смастерил. При том каков хитрец! Я не удержался, заглянул внутрь. Магии в них нет, сплошные палочки да шестеренки.

– Было и третье желание, – произнесла Василиса еле слышно. Она знала самую заветную мечту отца. Знала и не могла понять ее. Каково приннать в неполные двадцать, что кто-то желает умереть? Тем более, когда этот кто-то – твой отец. Но понимать – одно, а принимать желание дорогого человека – совсем другое, поэтому она искала. Жениха просила. Даже под личиной орден героев основала. Целое поколение богатырей выросло, движимое одной лишь идеей, – найти Кощееву смерть. Но проклятый кинжал после битвы за Лукоморскую долину как сквозь землю провалился. Триста лет прошло со дня победы Коща над магами, а его оружие, легендарную Иглу, способную уничтожить душу без права на возрождение, так и не нашли.

– Было, – согласился Кощъ. – И Горыня его исполнил. Нашел Иглу. Поднимал руду болотную, а поднял Смерть мою. Вот везет в качестве подарка свадебного. Примешь жениха-то?

– Приму! – Руки вспотели так, что их пришлось вытереть о платье. – И согласие дам. Это что ж, теперь Пряху Двуликую на свадьбу звать?

– Сама придет, – было ответом.

Та далекая Василиса зажмурилась и пожелала, чтоб отец остался жив. Пообещала великой Макоши любую дань.

Глупо думать, что богам нужны обычные требы. Но человеческая глупость и благие душевные порывы ходят рука об руку, однако редко приводят к добру.

Дальше закружилось все, завертелось каруселью. Прилетел огненный пернатый змей князь Тугарский – Горыня. Прекрасный, как закатное солнце. Приехали и братья его: Смог и Фафни, привезли дары богатые, трофеи заморские. Среди них имелась и смерть Кощеева в сундуке кованом. Ударился об пол Горыня, обернулся добрым молодцем. Василиса кинулась на шею жениху, зарыла пальцы в каштан волос, вдохнула такой родной, такой любимый запах степи. И не поймет боярыня, то ли ее это влечение, то ли той другой, древней. Трется нежной щекой о щетину жесткую. И тихо-тихо, так, чтоб только им двоим слышно было, шепчет: «Да, да, да». Кому обещает, что? Неясно. И скинуть бы морок чужих чувств, но не хочется. И сладок обман, и горек, как тот сахар жженый.

Горыня с рук невесту не спускает. И уговоров не слышит, мол, не хрустальная девка, не расколется. Хохочет, кружит, щурит глаза золотые.

Долго тянуть не стали. Собрали свадебный пир. Под раскидистым дубом накрыли столы скатертями расшитыми, поставили яства невиданные, позвали гусляров да скоморохов.

Пришла и Макошь, богиня Двуликая в кичке красной. С налобника длинные бисерные нити свисают, мертвую часть лица прячут. Порадовались гости – знать, беда свадьбу стороной обойдет. Забыли, хмельные, что недолго полог откинуть.

Села Двуликая в тени да стала наблюдать. Любопытно ей, отчего так много нитей в одной точке сошлось. Неужто пряже конец, или то всего лишь узел хитрый, да новый виток? Тут и жених третье желание исполнил. И Север гордыню умерил. Вновь познал радость любви. Хоть бы и отцовской, но от этого не менее крепкой. Еще немного и совсем бы забыл, как Кощеем быть. Но натянуты нити бытия. Звенят. Расходятся далеко в стороны. Вплетают новых людей. Вот и дочка его во имя любви к отцу дала клятву глубокую, крепкую. Страшную. Не представляет, чем платить придется. Но поздно – обещание, данное Пряхе, не вернуть. Чуть дальше, у братин с медом, мнется Иван. Решится, нет? Решился, влил зелье. Закрутилось с новой силой веретено, разорвало одни нити вероятностей, сделало крепче другие. Только все не понять: то ли конец сказки, то ли самое начало.

Пошла братина по кругу. Льется хмельной мед, оседает предательством на усах, пенится ложью. Непростое зелье выпросил у Судьбы Иван, особое. Целый род свой заложил за него. Всех потомков, до единого. Прав Кощей – дурак конюший, как есть дурак. Смотрит, как туманятся глаза гостей, как тяжелеют буйные головы, и не может скрыть улыбку. Прошел вдоль столов, посмотрел на Кощея, не очнулся ли? Нет. Крепко зелье, в забытье лежит сильнейший ведьмарь Гардарики.

Макошь не мешает, любопытно ей, что дальше будет.

Подошел Иван к Василисе, голову за подбородок поднял. Перекинулся через стол, поцеловал зло, спешно. Словно не любит – казнит. Сплюнуть бы яд того поцелуя, да окаменело тело, не движется.

– Отец твой ненавидит магов. Зря, конечно, душенька моя. Маги по сравнению с ведьмами и ведьмарями – сущие дети. Послушай, какой мне заговор одна яга дала. Не слова – песня: «На острове-Буяне лежит бел камень горюч, на том камне сидит яга, баба стара. Ой, еси, стара баба яга. Бери клещи, подводи Василисе Северовне нут под нут, кишки под живот денно-полденно и нощно-полнощно утренней зари на вечерней. Моего ей наговору водой не запить, едой не заесть, гуляньем не загулять, сном не заспать. Так пусть разгорится сердце ее, и тело ее, и душа ее страстью ко мне, и к телу моему, и к лицу моему. Дыши!»

Иван дунул на Кощееву дочь, и взгляд ее поплыл, зажегся огнем обожания. Тем самым, диким, необузданным, иссушающим. Мигом пересохли губы алые, налилось истомой тело. Конюший тем временем достал из сундука Кощев кинжал и всадил его первому гостью в грудь.

Василису замутило. Сейчас она четко отделяла свои чувства от чужих, и то, что происходило с разумом и телом ее первопредка, было ужасно. Ломались ментальные щиты, металась внутри оборванная сила. Кровь разносила возбуждение по венам. Трещали кости. Руки, ноги свело судорогой. А мозг уже пылал в любовной агонии. Василиса видела – вот он предатель, убийца, и при этом льнула к нему, словно обезумевшая от весеннего гона кошка. Нахлынула паника. Что если она застряла здесь? Что если вот так и будет всегда? Безумное жаждущее тело, и в нем душа словно в темнице.

«Не хочу!» – мысленный крик всколыхнул Навь.

Макошь удивленно вскинула брови и щелкнула пальцами. Василису вышибло из чужого тела, притянуло полупрозрачным мороком к богине. Та довольно хмыкнула и откинула бисерные нити с налобника.

– О, петляет пряжа! Давно не виделись, девочка моя. Стой подле меня, не чуди. Это уже свершилось. Прошлое неизменно.

– А будущее?

– Не поверишь, определяется прямо сейчас.

Иван тем временем игрался с кинжалом. Подбрасывал его, ловил, взвешивал в руке, примериваясь.

– И впрямь Игла. Тонкая, острая. Смертоносная. Скольких магов ты убил этим оружием а, Кощъ? Скольких детей сиротами сделал? Скольких жен вдовами? А этого, гляди, пригрел, змееныша. Эй, Змей пернатый, где твой огонь? Затушил я его брагой пенной. Э-ка какой я молодец! Богатырь, змееборец! На одном пиру всех врагов Гардарики извел. Кого мне, душенька моя, заколоть первого? Жениха твоего или папеньку? – Он поцокал языком. – Да, не повезло тебе с семьей. А может, ты сама хочешь? Нет. Ведь это я здесь герой, а ты моя царевна. Царевны в сказках молчат и принимают дураков за царей. Пожалуй, начну с твоего жениха. Ведь это он нашел кинжал, пусть на своей пернатой шкуре его и опробует.

Иван обошел стол, встал сзади, отвесил шутовской поклон Макоши и вонзил кинжал в спину Горыни.

Пока древняя Василиса осоловело улыбалась, ее дальний потомок не выдержала, закричала, зарыдала и, забыв наказ Пряхи, бросилась вперед.

– А ну стой! Не умеешь спокойно смотреть, марш жениха искать! – Макошь хлопнула в ладоши, и дух боярыни Сабуровой развеялся, как утренний туман.

Тем не менее древнее видение не исчезло, являя богине давно минувшее действо. Двуликая подперла подбородок кулаком и принялась наблюдать. Появление в Нави девчонки из рода Премудрых, своеволие первопредка, показавшего ей эту историю. Все указывало на новый виток. А потому следует вернуться к началу и проверить, все ли готово для конца этой истории.

Действительно, у свадебных столов разворачивалась давно канувшая в Смородину трагедия. Кощей скинул с себя оцепенение, одним ударом сбил Ивана с ног. Хотел и вовсе дух выбить, да вспомнил о дочери, взревел страшно и отбросил не глядючи. Склонился над другом и вытащил из тела его проклятый кинжал. Зажал руками рану. Но поздно: горячая алая кровь, шипя, падала на землю. А вместе с ней уходила в землю и душа Горыни. Кощь прошептал заговор. В первый раз за тысячу лет с уст его слетало не проклятие, а исцеление. И такая сила, такая мощь была в нем, что раненная Иглой душа перестала таять.

– Ты ее не удержишь. – Макошь уже была рядом. – Ты сам у меня выпросил оружие, убивающее магов насовсем, лишающее права перерождения, выпивающее их душу. Именно этот кинжал дарит тебе бессмертие. Верни его обратно в рану, напитай кровью мага.

– Я ведь почти отдал его тебе! – На висках Коща заискрился пот. – Мне не нужна больше вечность. Почему ты допустила подобное? Чем виноваты эти двое? Я любил Горыню как сына... Ты же убила их. Одного – на глазах у другого. И обоих – на моих. Любовные заговоры не снимаются даже богами. Но у Василисы хотя бы есть шанс переродиться, а вот у Горыни нет!

– Не я. Такова суть любого действия – оно рождает противодействие. Такова же суть любого оружия. Рано или поздно оно обращается против своего хозяина. Ты раскрыл сотню заговоров, казнил тысячу предателей, но даже один маленький камушек, попавший в сапог, способен оборвать путь. Поэтому Иван победил. Теперь твой ход. Отомсти. У тебя теперь есть на это силы. Отпусти руки, Север, дай кинжалу впитать душу. Ты не сможешь так стоять вечно, ты не железный.

Кривая ухмылка рассекла лицо Коща. Он отнял одну руку, дотянулся до Иглы. Поймал внимательный взгляд Макоши и покачал головой. Не глядя, резанул предплечье другой руки так, чтоб кровь текла в открытую рану Горыни. Отбросил кинжал, прикрыл глаза и неспешно заговорил:

– Жаль, конечно. Но ты говорила, что я однажды пожалею о своем желании стать бессмертным. Я рад, что этот час настал. Это внушает веру в то, что рано или поздно я все-таки умру. А пока… Посреди Нави Латырь-камень стоит. Латырь-камень дуб сторожит. Своих не пускает, чужих прогоняет. К дубу тому чудо-чудное приковано, диво-дивное привязано, ни цепями, ни оковами, а мечом-кладенцом. Меч тот – слово мое, меч тот – сила моя, меч тот – дух мой. Его семи богатырям не вытянуть, семи коням не выдернуть, но тому он в руки ляжет, кто душу к душе примкнет, кто место Щура займет. Слово мое – кольцо, слово мое – круг, замыкаю его на крови Змеевой, на Кощеевой крови.

Макошь бесстрастно наблюдала, как тело Кощея превращается в стальной меч, как запечатывает он смертельную рану. Не отошла она, когда изменился и облик Горыни. Исчез богатырь. Вместо него вокруг дуба, под которым проходил свадебный пир, обвился пернатый змей. Огромное тело его было проткнуто мечом. Двуликая подошла поближе, обхватила рукоять и потянула на себя. Намертво. Лезвие меча словно приковало к земле. Не вынуть. Она задумчиво покачала головой и опустила взгляд. В траве что-то блеснуло. Золотая фибула. На ее гладком корпусе мерцали ровным светом три огонька. Двуликая подняла застежку и сжала в руке.

– А ведь ты сделался настоящим богом этого мира, Север. Сам того не ведая, выполнил все три условия: получил бессмертие, обзавелся теми, кто в тебя верит и пожертвовал собой. Вот только богом чего? Ведь за эту тысячу лет ты дважды умудрился умереть и дважды воскреснуть Карачуном. Пересеять с золой и пеплом землю Гардарики. Отстроить царство и взрастить не одно поколение почитателей. Отомстить старым врагам и найти новых. Вновь научиться любить и прощать. Ты брал золотом и кровью, но отдал себя всего без остатка. Ты поставил условия самой Судьбе, и я выполню их, ибо ты ничего не попросил взамен. Просто взял и сделал, невзирая ни на что. Да так сделал, что я если и захочу, поменять не смогу. Но я не захочу. А тебе придется научиться быть богом. Правда пока Мертвым богом.