Текст книги "Приключения Бормалина"

Автор книги: Алексей Зотов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4
Застенок-подземник-запорник

Самсонайт сидел на камне и внимательно меня разглядывал. Мне даже почудилась жалость в некоторых его глазах: ведь они видели, как я упал и как мне было больно. Закинув одну половину ног на другую и подперев часть щек многими руками, он являл собой довольно жуткое зрелище, которое достаточно один раз увидеть, чтобы надолго потерять охоту к сомнительным путешествиям.

Одна его рука покоилась чуть на отлете, в свежеотремонтированных носилках цвета хаки, другая, которую было видно не больше чем на две трети, спала наверху двухэтажных нар, устроенных средь плоских слоистых камней.

А третья была зажата в больших тисках. Там и елозил до нашего появления бархатным напильником Фил Форелли, мастер на все руки. Теперь он щурился вполоборота, приставляя ладонь козырьком, и никак не мог разглядеть гостей из-за слишком яркого света.

В ушах Самсонайта висело до дюжины серег. На пальцах блистали перстни, кольца с рубинами и печатки, связанные по пять-шесть штук золотыми, платиновыми и серебряными нитями. Кулоны, цепочки и ожерелья в изобилии обвивали его толстую шею, и среди них – да-да! – мерцала жемчужная нить, подаренная Авантом Мэри-Джейн. Я узнал бы ее даже на ощупь, хотя никогда не видел. А весь кафтан исчадия был сплошь усыпан великим множеством орденов, звезд, значков и медалей разного достоинства и происхождения, орденских колодок, аксельбантов и лент Почетного легиона. Самсонайт явно питал слабость к наградам за героизм и обожал их подавляющим большинством своих сердец.

– Не бойся, юноша, – оживленно обратился он ко мне и поднес спичечный коробок к своим носам. – Узнаю! – заметил он про спички. – Узнаю, но не спрашиваю, откуда у тебя мой личный коробок. Захочешь – сам скажешь.

– А-а! – наконец углядел меня подпольный воротила, бросил напильник и приблизился на расстояние вытянутой руки. – Шеф, это тот самый тип, про которого я вам говорил. Журналист, шпион, диверсант, он мост хотел подорвать взрывчаткой.

– Какой мост? – спросил Самсонайт, сверля меня пристальными взглядами. Кстати, многие глаза были у него закрыты. Я так понял, что они устали на все это глядеть. – Какой мост он хотел взорвать, Фил? Мост Дружбы? Аничков мост? Может быть, Бруклинский?

– О, точно, Бруклинский хотел взорвать! – вспомнил Форелли. – Он мне так и сказал: взорву-ка я, говорит, мост. Я спрашиваю: какой, мол, хочешь взорвать, Бруклинский, что ли? Он говорит: ага, Бруклинский разводной мост. А взрывчатки, спрашиваю, хватит? Он говорит: хватит, еще и останется.

Самсонайт недоверчиво поглядел на подпольного воротилу.

– А где, по-твоему, находится Бруклинский мост?

– Бруклинский-то? – Доктор неопределенно махнул рукой. – Да где-то в той стороне, за леском.

– Да он же в Бруклине находится, доктор! – развеселился Самсонайт, блестя в улыбке железными зубами. – Совсем, я гляжу, заврался. И запомни: Бруклинский мост никакой не разводной, относится он к городу Бруклину, штат Нью-Йорк. Так где находится Бруклинский мост?

– Он находится в городе Нью-Йорк, – буркнул я.

– А?

– В городе Нью-Йорк, в районе, который называется Бруклин, – буркнул я снова.

– Начитанный юноша, – мрачно сказал Самсонайт про меня. – А ты, доктор, неуч. Скажи-ка, юноша, это правда, что ты шпион и журналист?

– О, как вы недоверчивы ко мне, шеф! – взвился Фил Форелли. – Конечно же, это правда! Спросите, где его шифровальные блокноты, тротиловые шашки, магнитофоны, а особенно спросите про кошелек, битком набитый валютой. Между прочим, шеф, не уступите ли вы мне его кошелек?

– Ты не даешь юноше слова сказать! – повысил голос Самсонайт. – Занимайся своим делом, не то я тебя ударю по карману в переносном смысле. Юноша, а эта книга откуда, позволь тебя спросить?

Форелли мигом замолчал и вернулся к тискам и напильнику. Снова раздалось бархатное «вжик-вжик», а исчадие выжидающе глядело на меня. Одна его рука листала за моей спиной «Остров Рикошет», листала все медленнее и заинтересованнее.

– В молчанку будем играть? – вздохнул Самсонайт укоризненно. – Ты же начитанный юноша и наверняка знаешь, чем заканчивается такое поведение в плену. Кроме того, это просто глупо – не отвечать на такие пустяковые, ни к чему не обязывающие вопросы.

– Да, вы правы, – согласился я, потому что действительно это было довольно глупо. – Спрашивайте.

– Разумный юноша! – похвалил Самсонайт. – Откуда? – повеселевшим голосом спросил он про книгу и приблизил ее к моему, а значит, и к своему лицу. Он продолжал листать ее, теперь уже двумя руками, и просматривать многими глазами. Многими, но не всеми. Иные, как я уже говорил, были закрыты, а часть глаз он по-прежнему не сводил с меня, и это было особенно жутко.

– Книгу купил на рынке мой друг, – сообщил я чистую правду. – Он подарил ее другому моему другу, а я взял почитать. Нормальная судьба хорошей книжки, не так ли?

– Считаешь, хорошая книга? – с какой-то странной заинтересованностью спросил Самсонайт, и это его неравнодушие к мнению рядового читателя заставило меня насторожиться.

– Книга незаурядная, – ответил я, внимательно наблюдая за ним и снова прислушиваясь к интуиции. Но наблюдать за Самсонайтом было все равно что следить за дюжиной людей одновременно: разве за всеми углядишь?

И все-таки что-то здесь было не так. Самсонайта явно порадовал мой одобрительный ответ, хотя, казалось бы, какое ему дело до книги, а тем более до моего мнения насчет нее?

– Не верю, нисколько ему не верю! – прорвало подпольного воротилу, и он отшвырнул напильник. – И вы не верьте, шеф, умоляю! У него в книжке наверняка шифры и коды, написанные меж строк молоком или симпатическими чернилами, соком лука или одеколоном!

– Ты действительно так думаешь, Фил?

– Действительно, шеф, очень действительно! У-у, диверсант! Выведут тебя на чистую воду правды, скрутят руки за спиной! Шеф, это я не вам.

– Так ты шпион, диверсант и журналист? – мягко спросил меня Самсонайт и потряс книгу за углы, чтобы вывалились либо коды, либо шифры.

Я хорошенько подумал, взвесил все «за» и «против» и брякнул:

– Ладно, ваша взяла. Журналист.

– О! Поняли, шеф? А где твоя аппаратура? – вкрадчиво спросил бизнесмен, приближаясь ко мне и поигрывая напильником. – Где его аппаратура, шеф? Отвечай быстро, гадюка, не задумываясь… Это я тоже не вам, шеф.

– Не так рьяно, доктор! – осадил Фила Самсонайт. – Юноша, где твоя аппаратура на самом деле?

– Так вот она. Радиомикрофон фирмы «Роботрон», – ответил я. Повертев в пальцах окаменевшего от недоумения и страха попугая, из-под пиджака которого свисал галстук, я пощелкал ногтем по его разинутому клюву.

В горле Роберта понимающе заклокотало, и замигал, замигал его глаз: круглый зеленый индикатор с пульсирующим зрачком.

– Два слова независимому радио, – предложил я бойким голосом профессионального радиорепортера и поднес разинутый клюв к Самсонайтову лицу. Микрофон затрясся от ужаса, а исчадие с большой тревогой взглянуло на новоявленную аппаратуру и велело сквозь зубы:

– Убери сейчас же!

Как бы не так! Журналист я или не журналист, в конце-то концов!

– Передача идет в прямой эфир, – предупредил я. – Транслируем на Западную Европу, Ближний Восток и страны Карибского бассейна… Итак, дорогие радиослушатели, у микрофона владыка острова Рикошет, так называемый Самсонайт, он же Фергатор, он же Свечной Дьявол, он же…

И тут исчадие, взревев что-то нечленораздельное, взблеснув неограниченным количеством железных зубов, вырвало у меня микрофон и разъяренно швырнуло его в сторону Сириуса.

Я слышал, как Роберт расправил крылья.

* * *

Застенок-подземник-запорник был холоден, темен и сыр. Где-то мерно сочилась вода, и звук падавших капель разносился и множился эхом.

Со связанными за спиной руками я сидел на ледяном полу и думал: «Надежда, ты слышишь меня?» И снова: «Ты слышишь меня, Надежда?»

И спустя немыслимое время она наконец ответила: «Я тебя слышу!»

«Ты ведь не оставила меня, правда?» – спрашивал я.

«Нет-нет, я здесь», – отвечала она.

И в самом деле очень скоро я вдруг почувствовал ее надежное и верное присутствие и поэтому не успел впасть ни в панику, ни в уныние.

– Люди! – громко крикнул я в сторону падавших капель, и эхо понесло мой крик, множа его и дробя, стукая о каменные выступы, разворачивая и протискивая дальше. Потом, обессилев, эхо вернулось. М-да, ясно, что места здесь хоть отбавляй, а вот со временем у меня не густо: того и гляди, бандюгаи вернутся на свой барк.

Не стану рассказывать, что и как привело меня в застенок-подземник-запорник, – догадаться нетрудно. Что-то кричал Самсонайт, – потрясая многими руками, а я дрожал, пребывая едва ли не в обмороке от страха и гула. Мне, право, неловко обо всем этом, ибо вел я себя совсем неподобающим образом: еле слышно лепетал заплетавшимися губами и ждал, что он двинет мне разочек – и душа из меня вон.

Я, пожалуй, умолчу, как прыгал вокруг меня Форелли и все норовил пнуть побольнее. Доктор называется! Раза два он ткнул мне напильником под ребро.

Потом они искали веревку, но не нашли, и тогда Самсонайт рванул с шеи связки драгоценностей, заломил мне руки за спину и связал их цепями и нитями.

Пинками и затрещинами они гнали меня меж камней, отвалили в сторону тяжеленную мраморную плиту. И разверзлась пред моими глазами узкая винтовая лестница. Самая юркая рука схватила меня под мышки и понесла в бездну, а там швырнула в холод, мрак и неизвестность и исчезла.

Все это было совсем не любопытно и очень далеко от тех головокружительных приключений, каких я немало перечитал в детстве. Там все случалось понарошку и с выдуманными героями, а здесь – на самом деле и со мной.

Одна отрада, что в числе прочих мои руки были связаны и той самой ниткой жемчуга, и я расценивал это как большую удачу.

Вот так всегда. Бьешься, добиваешься чего-то изо всех сил, а потом глядь – оно само пришло в руки нежданно-негаданно, и даже непонятно на первых порах, что с ним делать. Чудно устроена жизнь!

Сделав восемь специальных дыхательных упражнений, я и глазом моргнуть не успел, как снова очутился в боевом состоянии. Милое это дело, когда надо совершить что-нибудь из ряда вон выходящее. Наверно, не я один вспоминаю добрым словом Тима Хара в связи с его методом.

Содрогаясь от переполнявшей меня энергии, припомнил я и парочку боксерских упражнений на эластичность суставов и изо всех сил напряг запястья.

Путы лопнули, словно мулине. Я радостно засмеялся, и смех пошел повторять извилистый путь эха.

К сожалению, было так темно, что я не смог хорошенько рассмотреть злосчастную нитку жемчуга, равно как и остальные драгоценности, и разложил все это по карманам до лучших времен. Надежда не оставляла меня.

Но сколько ни кричал я по сторонам, сколько ни звал Аванта и Тима Хара, кока и капеллана, дружков своих сопиратников, только эхо, одно лишь эхо отвечало мне. Застенок-подземник-запорник не подавал признаков жизни.

Я ходил, бродил, ступал куда глаза глядят, а куда, скажите на милость, они могут глядеть в темноте? Я скитался, растопырив руки и пальцы, чем-то похожий на героя народной легенды; ходил долго-долго, то и дело теряя логику маршрута, а когда вдруг наткнулся на холодную, покрытую плесенью стену, впору было вопить от радости. Хотя, если разобраться, поводов для веселья не было.

Перебирая руками по стене, я осторожно двинулся левее и левее и шел так около часа, слыша только свое дыхание и шаги и помаленьку впадая в безумие от этой великолепной тьмы.

Но вот мое обоняние уловило запах не то солярки, не то бензина, и немного погодя я уперся в деревянную преграду, которая под моими пальцами слегка подалась и отвратительно заскрипела.

Глава 5
Как лишить Самсонайта огня

Хорошо жевать воблу при свете карбидного фонаря!

Замечательно ее жевать, оседлав топчан и облокотившись на крышку дубового стола, изрезанную ножами вдоль и поперек с шахматной целью.

Хороша ты, жизнь конкистадора! Сколько приключений, впечатлений, неожиданностей и встреч! Сколько, наконец, возможностей пощекотать нервы!

Не понимаю я домоседов. Ну что за радость сидеть дома, у камина, укутав ноги пледом, и изредка выглядывать в окно? Ну что там можно увидеть?..

Жуешь себе воблу и ногами отпихиваешься от крыс, а они, наглые твари, так и норовят запрыгнуть на стол и сожрать твои трофеи.

В качестве трофеев у меня нынче оказалось полмешка воблы, столько же сухарей, судовой анкерок с водой и клеймом «НЗ», железная коробка спичек и этот вот карбидный фонарь, надежный спутник, а то и собеседник вахтенного матроса на ночной палубе корабля.

Еще двадцать минут назад блуждал я какими-то мрачными закоулками, принюхивался возле распахнутой дубовой двери в тюремную камеру на пятьдесят койко-мест. Еще четверть часа назад ходил я бродил с растопыренными руками меж многоярусных нар, натыкаясь на них и гадая, куда же попал. И вдруг услышал писк дравшихся крыс. А там, где сражаются крысы, всегда есть чем поживиться.

И пошел я на крысьи голоса, разогнал тварей, нащупал стол, где и фонарь обнаружился, и спички, а следом и все остальное. И вот теперь жевал воблу, пил водицу, крепко припахивавшую соляркой, и читал надписи, которыми были испещрены стены:

Семнадцатое июня. Мне ровно сорок пять. Ганс-Христиан. Бригантина «Вий».

Сижу пятьсот семьдесят девятые сутки. Изможден до крайности, но норму выполняю. Гнетут неизвестность и цинга. Много думаю о полидипсии и борюсь с ней. Что с нами будет?

Брига «Бакалавр» больше нет. Передайте это Ли.

Что с тобой будет, не знаю, а Джуди обобрал меня до нитки. Джуди шулер. Да здравствует Джуди!

Здесь был Бирс. А. Бирс.

Двадцать седьмое апреля. Вели борьбу с грызунами.

А я как Джуди. А кто я – сами догадайтесь.

Одиннадцать плюс девять с половиной, то есть двадцати с половиной метров. Столько мы прошли к двадцать восьмому августа. Почти у цели.

Надписей было много. Но меня заинтересовала последняя из упомянутых – про двадцать с половиной метров, – датированная вчерашним числом. Она была глубоко выцарапана в переднем углу камеры на высоте человеческого роста. С фонарем в руке я подошел к ней поближе и перечитал несколько раз. После «Острова Рикошет» я стал искушенным читателем, и во всяком тексте мне теперь виделся подвох и подтекст. Вот и из этих трех предложений явно следовал подкоп, причем такой, который не просто ведется, а почти заканчивается.

Узники не сдавались. Они трудились не покладая рук, и многие сохранили чувство юмора, а это важно в тюрьме. Приблизив фонарь к стенке, я стал рассматривать передний угол еще внимательнее, и надо же! – чуть в стороне, гораздо ниже человеческого роста, наткнулся на весьма любопытный рисунок.

Забегая вперед, скажу, что мне сокрушительно повезло! Не найди я рисунка, как знать, куда завернула бы кривая сюжета.

Долго я его рассматривал так и сяк, прежде чем узнал разрез острова. Да-да, чей-то твердый глаз рассек Рикошет по вертикали и бегло нанес результат на стену синим карандашом. И если ему верить, то вертикальный стержень – это Свеча Дьявола, и основная ее часть глубоко сокрыта от стороннего глаза.

Однако что это за Свеча? Выходит, это вовсе не Свеча, а рукотворное трубообразное изделие, на которое нанизан Рикошет. А стрелка, изображенная внутри стержня, показывала движение там чего-то жидкого. И можно было предположить, что изделие – это емкость, где…

И тут меня окончательно осенило!

Добрых полчаса я ерзал с фонарем по клинкерному полу и искал тайный люк. И я его нашел, только не в каком-то укромнейшем уголке, а на самом видном месте: посреди камеры, под дубовым столом, за которым жевал воблу. Крышка люка открывалась очень хитроумно. Нужно было поднять стол за три левые ножки и всем телом налечь на четвертую. Тогда с помощью скрытого механизма вниз и вбок уходила небольшая толстая плита, одновременно выдвигая откуда-то веревочную лестницу на железном штыре. Да, труда тут было вложено немало.

Взяв кольцо фонаря в зубы, я полез вниз по веревочной лестнице. Все ниже и ниже, и вот я спустился. Колодец, пробитый в окаменевшей глине, поворачивал горизонтально, становясь штольней, и вел на запах солярки. Ею пахло все сильнее, и было впечатление, будто находишься на месте автозаправки, где случилась большая утечка.

Штольня была тесна. Около метра составлял ее диаметр в самых широких местах и наполовину меньше – в остальных, которые преобладали. Приходилось передвигаться то на четвереньках, а то и ползком. Как тут не вспомнить шикарные подземные хоромы Аванта!

И все нарастал, нарастал горючий запах. Уже клубились радужные пары, и я, щурясь и едва дыша, диву давался, как в таких сложных и огнеопасных условиях рыли ход узники.

Мой горизонтальный путь был недолог.

Спустя минут десять фонарь, на который я косился с большой опаской, облил слабым светом тупик штольни, где праздно лежали штыковая лопата и рукавицы.

Какой-то внутренний, утробный гул стал хорошо слышен, стоило лишь остановиться, чтобы рассмотреть шанцевый инструмент насчет опознавательных знаков. Но черенок был так обработан мозолями работяг, что стал лакированно-черным.

Но гул… гул… Словно где-то рядом под большим давлением нагнетается что-то… или движется?

Нет, океан шумит не так, уж его-то я отличать научился. Что же это тогда? Вода?..

Это солярка, Бормалин!.. Не солярка даже, а… нефть. Вот теперь ты совсем недалек от истины, можно даже сказать, что ты посреди истины, Бормалин.

Нефть!

А это что такое?.. В самом торце пробитого туннеля сквозь глину проступало что-то круглое… металлическое… очень похожее на руль автомобиля… И когда я осторожно пальцами начал очищать этот железный круг от глины, через минуту появился большой рельеф крана, какими в подвалах жилых домов перекрывают воду.

Все-таки ты, Бормалин, на диво медленно соображаешь! Лишь сейчас, когда этот кран-штурвал был мной хорошо очищен и стал пригоден для эксплуатации, выяснилась окончательно цель узников: добраться до крана, закрыть его и таким образом прекратить доступ горючего.

Перекрыть нефтескважину – и лишить Самсонайта огня.

Но коль скоро Свеча – это огромный резервуар, то, пока он не опустеет, огонь наверху не погаснет. Да, узники чуть-чуть не успели – потому, наверное, что в последние дни упала скорость проходки из-за непосредственной близости горючего. Приходилось работать только руками, ведь инструмент мог высечь искру.

Ну и остров! Ну и узники! Какие молодцы! Они сейчас где-нибудь милях в ста восточнее острова, в открытом океане, гребут на восток, подгоняемые надсмотрщиками незнакомого мне Клифта, и надеются, что кто-нибудь воспользуется их идеей и доведет ее до конца.

Однако кто и когда пробил здесь нефтескважину и, самое главное, с какой целью? Ведь наверняка ради чего-то достаточно важного, стратегического должен время от времени загораться на вершине огонь. Разве нет?

И еще вопрос. Что это за горизонтальный отвод, так тщательно показанный на рисунке и снабженный восклицательном знаком?

Я крепко закрутил вентиль, снял кран-штурвал и хорошенько его зарыл. Если все так, как я себе представил, то через некоторое время Свеча погаснет и перестанет выполнять свои подколодные функции, но какова, интересно, емкость резервуара? Вот еще вопрос.

Одно мое полушарие уже разрабатывало план передачи острова со всем его движимым и недвижимым содержимым в надежные; официальные руки, а другое было занято отбором и анализом всех последних открытий, осенений и подробностей. Кое-что начало не просто вырисовываться, но уже и приносить плоды выводов.

Это были первые камни в огород Самсонайта и того, кто был с ним заодно. Ведь ясно, что Самсонайт только пешка в чьей-то грандиозной игре. Впрочем, дважды два трогать больше не будем.

Кутая фонарь в тельняшку, чтоб не взлететь на воздух раньше времени, я поспешил обратно, одним духом поднялся по лестнице в камеру и, закрывая крышку люка, услышал легкий, окликающий свист. Я обернулся, и яркий свет ослепил меня.

Глава 6
Под копытом золотого тельца

В дверном проеме верхом на руке, включившей электрический фонарь, сидел доктор Форелли. Он был в свежем белом халате, затемненных очках, а на голове его красовался поварской колпак.

– Я в вас не ошибся, – приветливо молвил он и спешился. – Береги батарейки! – приказал он руке, и та послушно погасила фонарь. Я заметил на одном из ее пальцев тонкое золотое колечко и понял, что доктор времени даром не терял, а вербовал агентуру, и небезуспешно.

Озирая камеру как хорошо знакомое, но давно оставленное место, доктор прошелся из угла в угол, сунул руки в карманы и остановился передо мной. Он покачивался с пятки на носок, совсем как ванька-встанька средних лет.

А я уже сидел за столом и вяло жевал воблу, соображая, какие последствия может повлечь этот неожиданный визит. Хороших – пришел я к выводу – никаких.

– Да, Бормалин-сан, я не ошибся в вас, – повторил он с непонятными интонациями, не то одобрительными, не то – наоборот, выдвинул из-под нар топчан и сел напротив. – Я был уверен, что вы в конце концов найдете это, с позволения сказать, общежитие рудокопов. Настырности вам не занимать. Так оно и получилось. Чего молчите?

– А вы всегда отличались прозорливостью, – проворчал я, решив занять позицию выжидания.

– Заметили, как я с вами вежлив? – сказал доктор, быстро обглодал воблу, а голову и скелет бросил руке, свернувшейся в углу. Рука поймала остатки рыбы и мигом их проглотила.

– Моя школа! – похвалился Форелли. – Все на лету хватает. Но шпионит, дрянь эдакая! И за кем шпионит? За мной. И это несмотря на то, что очень ко мне привязана. Когда она сильно болела, я сутками был возле нее, выхаживал.

– Они тоже болеют? – спросил я недоверчиво. – Интересно, чем же она болела?

– У нее была тяжелая форма клептомании, – объяснил доктор, с нежностью глядя на бывшую пациентку. – Теперь полностью здорова. Даже, по-моему, здоровее меня. Надеюсь, Бормалин-сан, вы не приняли всерьез тот маленький маскарадец, что я устроил наверху?

– Хорош маскарадец! – произнес я, косясь на руку. – А зачем вы тыкали в меня напильником?

– Для убедительности, – охотно объяснил он и съел еще одну воблу. – Чтобы Самсонайт убедился, будто я на самом деле к вам отношусь отвратительно, а к нему – хорошо. И он убедился. Но я ведь отношусь к вам совсем иначе, вы же знаете. И я лишь для понта играю в его игру – это, надеюсь, видно невооруженным глазом. Что ж, по-вашему, я не знаю, где находится Бруклинский мост? Я с отличием закончил Оксфорд в свое время, но это к делу не относится. А игра у меня сугубо своя. Доказательства? Пожалуйста. Вот взять фонарь. У меня он есть, а у Самсонайта нет. А вот еще пример, посерьезнее. Я ничего – вы заметили? – не сказал ему про нашу снотворную акцию, а объяснил крепкий сон руки терминами из медицинского лексикона. Он, хоть и здоровый на вид, ужасно боится всего, связанного с медициной. Боится и приходит в трепет.

Доктор перешел на шепот, а рука насторожилась, навострилась в нашу сторону.

– Словом, Бормалин-сан, я не теряю надежды получить от вас причитающуюся мне мзду, – еле слышно прошептал он. – Мзду за конфиденциальность нашего альянса, скажем так.

– Что за мзду? – спросил я, жуя воблу. – Какого альянса?

– Ох, только не надо дурака валять! – поморщился он. – Я намерен любыми путями получить от вас тугой кошелек, В крайнем случае – в самом крайнем! – хотя бы часть его содержимого, но большую часть. А разные шифры, тайны-майны мне не нужны. У меня чисто финансовый интерес к жизни, поверьте. Я оказался тут случайно, случайно же подписал контракт с этим Самсонайтом и теперь вынужден неотлучно быть здесь до первого января. Я всегда соблюдаю условия контракта, поэтому и жив-здоров до сих пор. И еще потому жив-здоров, что никогда ничего не помню, не знаю, не видел и вообще ни при чем, понимаете? Я использую время жизни на острове для обогащения, и только. Это тоже чистая правда, имейте в виду… Теперь вот о чем. Мы наверху сейчас жарим мясо дикой козы, получается хорошо. Это наше местное фирменное блюдо. Могу принести вам сколько хотите этого жареного, очень вкусного мяса. Не за «спасибо», конечно… Кстати, что вы делали внизу? – спросил он как бы между делом, принимаясь за следующую воблу.

Я ответил широкой улыбкой, какими иногда пользуются актеры кино, когда им сказать нечего.

– Честно говоря, мне все равно, что вы там делали, – негромко произнес он и оглянулся на руку, смирно дремавшую, но уже не в углу, а гораздо ближе. – Все равно, но до тех, естественно, пор, пока я заинтересован в вашей жизни. А дальше – сами понимаете – на все воля Самсонайта.

Ну и тип! Я положил ноги на стол, как это делал Джон Большая Стрельба, и лениво-лениво, нехотя-нехотя достал из кармана кучку драгоценных цепочек.

Я стал переливать их из ладони в ладонь, украдкой наблюдая за Филом Форелли. Хотелось окончательно убедиться в том, что он целиком и полностью под копытом золотого тельца, который и руководит всеми его поступками.

Мне это было уже ясно, но я не мог, вернее, не хотел поверить в то, что презренный металл обладает такой властью. И я увидел, как загорелись дурным, алчным огнем его завидущие глаза.

– Дай! – просто сказал он и протянул руку.

Джон Большая Стрельба в таких ситуациях обыкновенно хмыкал, одним глотком опустошал стаканчик сока манго, а потом говорил поверх дула своего «кольта»: «Бери, если сможешь вернуть к пятнице».

Хлебнув еще воды за неимением сока манго, я достал вторую кучку цепочек, гораздо увесистее первой, но дарить их я не собирался, хотя люблю делать подарки. Игра наша шла, как говорится, втемную, и на карте с моей стороны стояло очень многое – свобода.

– Это же целое состояние, – глухо сказал доктор, и кровь бросилась ему в лицо. – И вам оно ни к чему. А мне к чему. Дай!

– На, – разрешил я.

– Знаю я эти ваши «на», – с опаской ответил он. – А только протяну руку дальше, чем следует, опять у-шу! Я уже ученый. Дай по-хорошему, а?

– По-хорошему при одном-единственном условии.

– Вот это другой разговор! Заранее согласен на любые условия, – пробормотал он оживленно и завороженно, глаз не спуская с золота, платины и серебра. Жемчугом тут, разумеется, и не пахло. Самое время было брать быка за рога.

– Снотворное осталось? – спросил я, фальшиво зевая и разглядывая углы камеры, поросшие паутиной.

– Непочатый край «Карл-сона»… – И тут-то он наконец сообразил, что от него требуется. Он все сразу понял и отшатнулся от меня вместе с топчаном.

Мы молча глядели друг на друга, не моргая и одинаково сузив зрачки, и в моих глазах он читал мои условия, о которых, право слово, было совсем не трудно догадаться.

Скоро глаза доктора стали тускнеть, зарываться в ресницах, бегать по моему лицу: условия были приняты.

– Все до одной? – только и спросил он.

– И вашу бывшую пациентку уж не обойдите вниманием, – напомнил я. – А если вы, Фил Форелли, решите сшельмовать, предупреждаю: у нас тоже очень длинные… – И я показал ему свои руки.

– А вы тоже человек с размахом! – одобрил он мое поведение. – Оно и правильно, нечего по пустякам распыляться. Но если вы не мелочитесь, то это, – кивнул он на цепочки, – вероятно, всего лишь аванс?

Ну и бестия! Ну и торгаш!

Рука незаметно, дюйм за дюймом, подползала к нам, ловя каждое наше слово. Поэтому надо было принимать меры предосторожности. Утечка информации нам была ни к чему.

– Слушайте и запоминайте, – процедил я сквозь боковые зубы так шепеляво, что разобрать меня без специальной логопедической подготовки было почти невозможно. Однако доктор все расслышал. И глаза его заранее запылали пуще прежнего алчным, беспощадным огнем. – Есть партия оружия, – продолжал шепелявить я. – Кое-где – не мне вам говорить, где именно – за него вам тут же отвалят миллион.

– Миллион?! – ахнул доктор и в панике оглянулся на руку, зажав ладошкой рот и вытаращив полыхавшие глаза.

Ползучая шпионка воспрянула и насторожилась. Глядеть на ее телодвижения было себе дороже: будто копошилось скопище жирных, живых бревен – мало эстетики и хорошего вкуса. Однако на Форелли глядеть было тоже не сахар. Что делает с людьми жажда наживы!

– Какая удача! – вскричал он и ударил кулаком по столу. – А где эта партия? – Но, оглянувшись на руку, он переспросил зашифрованным текстом: – Где опубликована эта шахматная партия, Бормалин-сан? Хочу отыскать ее поскорее, переиграть по-своему и стать гроссмейстером.

– Для начала, доктор, давайте разберем комбинацию «Аванс»! – Я со стуком опустил две кучки цепочек на крышку стола. – А к заинтересовавшей вас партии вернемся после вашей победной рокировки.

Я и не заметил когда исчезли драгоценности, а они уже исчезли. Игра началась в хорошем темпе.

Молча и серьезно, словно какой-нибудь Капабланка, обмозговывающий эндшпиль, доктор загулял из угла в угол камеры и задумчиво остановился возле руки. На его челе лежала печать грандиозной думы. Через минуту он очнулся, растолкал руку и сел верхом.

– Вернусь через час, Бормалин! – Он пришпорил своего рысака. Когда они были уже в глубине коридора, я еще раз услышал его голос: – Включи-ка фонарь!

Шахматное время доктора Фила Форелли пошло.