Текст книги "Хватка (СИ)"

Автор книги: Алексей Войтешик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

       Мне придется пойти против принятых правил, но я вынужден это сделать! Вот, смотрите, – немец поднял вверх бумагу, исписанную синим карандашом, – несколько имен и фамилий ваших односельчан, которые так называемый глава еврейской общины сразу же внес в список переселенцев на Запад, вместо своих …соплеменников. Всем слышно?

       Ну не странно ли, что первыми он вписал не своих соплеменников, а данные тех, кто только имеет еврейское имя, темные волосы, или чем-то досаждал этому бесчестному человеку. На ваше счастье мы, потомки арийцев, знаем об их коварстве, поэтому все проверили. Никто из них, слышите, ник-то не имеет в своих жилах их подлой крови? Справедливость должна восторжествовать! Пусть эти люди выйдут сюда: Матвей Бабий, Моисей Бараненко и Степан Кривонос.

       После этих слов немцам уже не было нужды бороться с шумом. Легедзинцы умолкли сами, невольно отыскивая глазами тех, кого назвал офицер. Пришлось всем троим идти.

       – Смотрите, люди! – Шагнув сторону, указал на приближающихся к нему легедзинских мужчин офицер. – Это только первые из списка, но там есть и другие! Стоящие у ямы Иуды, те, кого вы считали добрыми соседями, для того, чтобы выгородить своих соплеменников, легко готовы подставить под удар любого вас.

       «Да яки воны добры соседи? – возмутился кто-то из-за деревьев. – Дня того не було, щоб десь не обдурили простого хохла…»

       В саду прокатился ропот. Одни считали, что евреи и в самом деле много хитрили себе в угоду, а другие только тихо возмущались: «Так що ж, за це треба стріляти?»

       Офицер дал возможность селянам выговориться, после чего, снова взял слово:

       – Повторяю, …тише! …За подобное, мы не просто могли бы, …мы обязаны расстрелять тех из жидов, что предали честных трудящихся. Скажу больше. Далее мы так и будем поступать. Я не вижу причин для каждодневных объяснений того или иного решения администрации села. Нам, в конце концов, надо строить огромную страну, сжаться в кулак, а не рассыпаться на тяжбы и разбирательства по любой выходке евреев. А теперь, внимание…!

       Офицер подозвал к себе кого-то из солдат и спросив его: «Waffen bereit?», кивнул в сторону стоящих рядом крестьян и скомандовал: «Gebt Ihnen». Тот, кому отдали распоряжение, подошел к своим товарищам, взял у них три автомата и, приблизившись к вызванным Винклером из толпы мужчинам, поочередно вручил каждому из них оружие.

       – Эти евреи – ваши враги, – сказал в спину опешивших селян офицер, – их собратья писали коммунистам на вас доносы. У нас в руках сейчас часть местного архива. Если вы не верите, приходите после этого скорбного мероприятия в «Приемную» майора Ремера, мы дадим вам почитать их рукописные «труды».

       Поверьте, если бы не германские войска, большевики в скором времени отобрали бы у ваших семей все, и это вы сейчас стояли бы у той ямы. Запомните, люди, еврейские доносы страшнее и любого оружия!

       Не стану от вас скрывать, мы тоже в какой-то мере воспользовались их врожденным, неуемным желанием постоянно клеветать на лучших из лучших. Это было частью нашей стратегии, но об этом как-нибудь потом. Итак, смелее! …Просто прицельтесь и нажмите курок…

       Влажный после затяжных дождей воздух, разогретый щедрым августовском солнцем, вызывал невыносимую духоту. В саду, в звенящей тишине, гулял ветерок, но просторные, мокрые от пота рубахи вооруженных немцами легедзинских мужчин были неподвижны. И Бараненко, и Бабий, и Кривонос стояли лицом к Менделям, направив стволы автоматов в землю и не было для них сейчас на всем белом свете ничего тяжелее этих угловатых, немецких железок.

       В момент, когда время ожидания начало становиться невыносимым, офицер, что стоял у них за спиной, произнес:

       – Что, …не получается? А я ведь знал, что вы не сможете этого сделать. Nun gut. Soldaten, zu mir!

       По его команде не меньше десятка гитлеровцев схватили легедзинских мужиков, отобрали у них оружие и поволокли к понуро ожидающим своей участи евреям. Через пять минут полуживых от страха Менделей притащили к офицеру, а стариков Бараненко, Кривоноса и с ними Матвея Бабия связали, и оставили стоять возле ямы.

       – Ну что? – Куражился с кривой ухмылкой офицер. – Теперь ваш черед, библейский народ. Geben Sie ihm Waffen, – кивнул он в сторону посеревшего лицом Аарона и солдаты сунули в дрожащие руки еврея автомат. – Смотри, иудей, – направляя его за плечи в сторону стоящих у ямы легедзинцев, наставлял немец, – у тебя появляется единственная возможность спасти себя и своих женщин. Только не нужно тратить моего времени на спектакль о том, какой трудный выбор тебе сейчас предстоит. Простой, равнозначный обмен: трое гоев на троих ваших. Ты кто по профессии?

       – Счетовод, – дрожащим голосом ответил Мендель.

       – М, – улыбнулся чему-то офицер, – смотри не прозевай. Кто знает, представится ли тебе еще одна возможность на такой выгодный гешефт! Это ведь сделка века, счетовод! Выгодно же, как ни посмотри. Убиваешь троих гоев, получаешь благословение своих богов, а я, так и быть, за это я отпущу тебя и твоих женщин на все четыре стороны. Во всем этом действе только один минус. Вам придется бежать из села, …прямо отсюда. Не думаю, что местные вам простят подобное. Не верти головой, Иуда, смотри вперед. Там твоя цель! …Не сможешь выстрелить – пеняй на себя. Ну же! Чего ждешь? Пали!

       Аарон дернулся от тычка в спину, вскинул руки, навел автомат в сторону стоящих у ямы мужиков и несколько раз судорожно надавил на спусковой крючок. Выстрелов не было! Мендель ясно помнил слова немца о том, что размен будет только троих – на троих! Он снова вскинул автомат и повторил попытку поразить цель, и еще! Еще! Еще!!!

       – Хва-а-тит, – с трудом вырывая разогретое солнцем оружие из вцепившихся в него пальцев счетовода, процедил сквозь зубы офицер, – по-твоему мы идиоты – давать тебе заряженный «эмпэ»? Erneuern! – Приказал он, и солдаты снова схватили всех Менделей и уволокли их к яме.

       По пути назад немецкий конвой привел троих легедзинских мужчин, уже успевших попрощаться с жизнью. Растирая онемевшие после связки руки, крестьяне молчали. У каждого их них в голове творилось что-то невообразимое.

       Офицер не рисковал подходить близко и, улыбаясь, спросил у них на расстоянии:

       – Ну что? Видели, кто есть евреи? …Вы для них скот, гои, и так будет всегда. Обмануть любого из вас, убить, дать денег в тройной рост, для них это благое дело. Что говорить о вас, когда они, спасая свою вонючую шкуру, бросили даже своих, хотя прекрасно знали, что подобное не сойдет с рук их общине.

…Возвращайтесь к своим семьям, мужчины, и помните этот день, день, когда жиды вас дважды предали. Списки с вашими фамилиями мы оставим у себя, добавим их к архивам коммунистов, …в те самые папки с доносами. Кто знает, – офицер косо глянул на деда Бараненко, и тут же двусмысленно добавил, – возможно, кому-то из вас эти сведения очень скоро понадобятся, хотя бы для того, чтобы «отблагодарить» всех доносчиков.

       Бараненко, Бабий и Кривонос, не чуя под собой ног, побрели в сторону односельчан, что толпились за живой цепочкой немецких солдат. Бабы смотрели на них, как на явившихся с того света: вытирали краями платков глаза, осеняли распятиями, выли в голос, стараясь заглянуть куда-то им за спины. Где-то позади, как казалось далеко-далеко, слышался голос немецкого офицера: «Achtung! Sich anschicken! …Feuer!»

       И вдруг грохнули выстрелы. …Брызнули во все стороны затаившиеся в деревьях птицы, закричали женщины, прикрывая рты дрожащими ладонями, а стоящие в цепи солдаты, не давая возможности обернуться тем, кого только что минула смертная чаша, затолкали оторопевших мужчин в толпу остолбеневших от ужаса односельчан.

       Перед свеженасыпанным земляным бруствером тут же засуетились немцы. Они торопились засыпать яму, принявшую тела трех несчастных Менделей и не было у солдат на лицах ни сожаления, ни ненависти к убитым евреям, только одно желание – поскорее закончить с этим и убраться куда-нибудь в тень от набравшего силу солнца…

       В понедельник 1 сентября немцы вдруг принялись копать самый большой в Легедзино курган. Выставили вокруг него жиденький караул, а на откосе за день отстроили небольшой дощатый сарайчик. Сельские знатоки сразу определили, что это вход в штольню, а значит гитлеровцы по какой-то причине планировали рыть аккуратно, если не сказать бережно.

       Из Умани приехали еще два грузовика солдат, привезли какие-то большие деревянные ящики, которые сами разгружали, сами переносили и распаковывали. Местных к работам не привлекали.

       Едва только закончились дожди, безудержное доселе пьянство среди германцев прекратилось. Пили культурно и только вечером. Евреев селе не осталось, и шинкарить приходилось тем, у кого был хоть какой-то опыт домашнего самогоноварения. Новая власть, в отличие от советской, не то не запрещала, а даже поощряла тех, у кого был знатный и чистый шнапс.

       Говоря откровенно, тема высылки евреев, а особенно расстрела несчастных Менделей, тяжело переживалась народом. Пожалуй, если бы не это, то по мнению некоторых, взять хотя бы тех же самогонщиков, под немцами вполне можно было бы жить, но вот казнь…

       Да, конечно, все понимали, идет война, солдаты убивают друг друга. Падают бомбы, стреляют танки, пушки, идет бой, погибают мирные люди, что тут поделаешь, и такое тоже случается. Но вот так, …заставить вырыть самим себе могилу, а потом расстрелять безоружных людей…!

       Что же до самих фашистов, то они не особенно-то по этому поводу переживали и вели себя так, словно ничего особенного не произошло. Два дня к кургану возили с округи свежий лес, тут же его размеряли и пилили, после чего волокли в штольню. Из нее, к подножию, таскали носилками землю, а там несколько солдат тщательно ее просеивали, рассматривали и перебирали каждый камешек, что оставался на металлической сетке.

       Все это было хорошо видно сельчанам, а особенно вездесущим и любопытным мальчишкам. Вечерами расквартированные вблизи Правления немцы снимали усталость с помощью самогона, а легедзинцы, собирались у дальних хат по скамейкам, и живо обсуждали меж собой все то, что видели и слышали за прошедший день. Все, как один селяне сходились в мнении, что те многие несчастья, кои накличут на свои глупые головы гитлеровцы, потревожив могилы древних предков, будут им самой верной платой за все, а особенно за расстрел несчастных Менделей. Сказано же было еще стариками: «никогда не ройте курганов». Дед Бараненко предостерегал пана Юзефа, когда тот расспрашивал старика о легедзинских захоронениях. Ведь не важно, где стоит курган. Людская молва утверждает, что копаться нельзя в любом из них.

       Калужинский, выслушав это, только улыбался, а еще заметил, де, у немцев есть офицер, что объехал пол мира и бывал в таких страшных местах, куда даже черт не совался и, раз еще жив до сих пор, значит, всяко он в этих делах смыслит побольше какой-то там людской молвы. Старик спорить не стал. В конце концов, это их, немцев, дурное дело, как «як собі ліхо на плечі просадити».

       Но, вопреки ожиданиям сельчан, немцы совершенно безбедно продолжали вгрызаться в заросшее чертополохом тело кургана и, как докладывал вечером деду Петрок, сегодня как раз откопали что-то важное, поскольку к вечеру собрались кучей, довольно галдели и долго рассматривали какие-то предметы. Караульные, заметно ослабившие бдительность за несколько последних дней, уже подпускали детей близко, но не настолько, чтобы за спинами собравшихся к находке солдат что-то как следует рассмотреть.

       – Дед, – спрашивал Петрок, когда они по сложившемуся в последнее время обыкновению, сидели с ним вечером на скамейке, – а что, если немцы сегодня великана откопали?

       Старик только косо глянул на внука, тяжко выдохнул и огладил седую бороду:

       – Сказки все это, Петруха, – после паузы, тихо проронил он, – …сказки.

       – А вот хорошо бы было, чтобы он проснулся, – не сдавался Петр Ляксеич, – большой такой, поднялся, в кольчуге, с мечом, как Илья Муромец, и …надавал по мордам им всем. А потом достал из кургана свой щит и пошел к Киеву…

       – Ты, – не дал ему продолжить дед Моисей и, опасливо оглядываясь, продолжил, – вот что, хлопче. …Брось всякое там придумывать. Парень ты у нас не глупый, и понимаешь, что к чему.

       Война, брат, беда великая, но раз уж она пришла и деваться теперь некуда, то и ей надо быть благодарным.

       – За что ж это, дед? – Удивился Петрок.

       – А хотя бы за то, внук, что открыла для нас те поганые рожи, что столько лет бок о бок с нами жили и ласково улыбались при встрече. Заруби себе на носу, Петруха, с нынешними порядками каждое слово надо обдумывать, а уж детишкам вообще лучше помалкивать. Разницы нет, по незнанию или глупости, а вот где-то что-то сболтнешь, и уже завтра же Калужинскому и Ремеру все донесут.

       Я, внучок, пожил на белом свете, и всякого видел. Оно и при советах было такое, как те змеи меж собой шептались, но, чтобы так! …Кому и веришь, подозревать начинаешь. Каждое слово, собаки, доносят до немца, а у того, ты сам видел, норов панский. Только вот пан, если что не так, плетьми сек, а эти сразу к яме и…

       Сурьезно, брат, в нас вцепились. Бахвалятся, что Киев вот-вот возьмут. Думал, что брешут люди, так нет, выходит, что на самом деле. Опять же, все по слухам! А кто про то знает, что там в Киеве, в Москве, Ленинграде?

       Вот сидишь тут, думаешь об этом и прямо в груди закипает, Петро. Раз они добрались до тех городов, то в таком разе уже вся Белоруссия и Украина оказалась под немцем? Это ж даже представить страшно, сколько земли загреб он под себя! На эдаком просторе на то, чтобы поставить на каждую версту хоть с десяток немцев, …это ж сколько их надо? А они ж еще и дальше прут! Вот и суди теперь, какую они силу набрали.

       Кто-то мне говорил, что с фашистом идут и итальянцы, и австрийцы, и чехи, и словаки, …северные народы! Выходит, брат, на нас весь мир ополчился? Интересно только за что?

       Как тот офицер говорил? «Мы не вас, люди, мы коммунистов пришли воевать…». А что им коммунисты сделали? Сами же говорят, что большевики нас обманывали, вязали по рукам всех хозяев, ничего на своей земле делать не давали… Да хоть бы и так! Но это ж нас, Петро, понимаешь? Не их ведь обманывали и в Сибирь отсылали. К ним-то никто с нашей стороны не совался, не просил: «приди, Гитлер, помоги!» Вот и выходит, что и эти только на словах все красиво рисуют: «землю – крестьянам, заводы – рабочим».

       Страшно мне, внуче, – вдруг признался дед, – больно крепкая хватка у немца. Держит так, что скоро и дух из нас вон! Хитрые они, сволочи. Кого запугать, кого подкупить посулами, …к каждому знают, как подступиться. А кто не подлаживается под их уклад, сразу в расход. Эх, тут бы собраться, да упереться всем миром, да …где там. Еще и свои, злыдни, за шкуру дрожат, и выслуживаются перед ними. Нет, – замотал косматой головой дед, – тут по одному не выскользнуть, …хватка, брат. Хорошо бы мертвая…

       – Мертвая? – Не понял Петрок. – Что ж хорошего, дед, если она мертвая?

       – А ты видел ее хоть раз? – спросил старик.

       Петруха лишь коротко втянул голову в худые плечи:

       – Это…, – осторожно предположил он, – когда …собака за штанину крепко прихватит?

       – Ну ты, …за штанину, – улыбнулся дед Моисей. – «Мертвая», Петро, это когда собака или тот же волк так зубами вцепится, что от ярой злости его аж пасть деревенеет. Держит, злюка, а отпустить уже не может. Во тут, если, конечно, не за горло тебя ухватили, и есть твой главный случай на спасение. Больно, страшно, а если рука свободна – хватай нож, щепку, молоток, что есть под руками и рази эту сволочь прямо в сердце!

       – В сердце? – Испугался Петрок.

       – В него, внуче, – наущал дед, – иначе нельзя. Если не бить на смерть, может отпустить хватку и тогда пиши пропало…

        (Нем.) Наружу евреев!

        (Нем.) оружие готово?

        (Нем.) отдайте им.

        (Нем.) Ну хорошо. Солдаты, ко мне!

        (Нем.) Дайте ему оружие.

        MP 38, MP 38/40, MP 40 (сокр. от Maschinenpistole) – , разработанный Генрихом Фольмером на основе более раннего MP 36, и использовавшийся в качестве личного оружия. Состоял на вооружении во время .

        (Нем.) Поменяйте.

        Подобное, в Витебской области в годы войны видела своими глазами Д.А. Маньковская, бабушка моей супруги. Я запомнил эту страшную историю, но через несколько лет, когда Дарьи Анисимовны уже не было в живых, точно такую же, только уже произошедшую на гомельщине, мне рассказал товарищ и клялся, что слышал это от своих стариков.

       часть 2 глава 3

ГЛАВА 3

       3 сентября к половине второго дня господа офицеры собрались в Правление, пообедать. Благодаря тому, что из-под Умани вместе с солдатами усиления в Легедзино прибыл повар с полевой кухней, в их спартанском меню наконец-то появилась горячая пища, от коей, не доверяя местной стряпне, им до этого приходилось отказываться. Возможно, где-нибудь на охоте или на фронте, когда долгое время голодаешь, все эти борщи, блины или вареники пошли бы за милую душу, но сейчас, когда над головой крыша и бои гремят так далеко, что их почти не слышно, хотелось бы получать еще и эстетическое удовольствие от приема пищи. То же, что могли предложить им в селе, казалось чем-то средневековым.

       Дым от кухни, поднимающийся над окружавшими Правление деревьями, был заметен и от кургана, к коему с утра отправились скучающие офицеры. Никто из них не имел желания оставаться в помещении, которое за последние дни изрядно им надоело.

       Специально для них возле раскопок, по приказу хозяйничающего там Бауэра, в тени старой, ветвистой яблони солдаты поставили стол и пару широких скамеек. Там можно было играть в карты или полежать в тишине, слушая, как шелестит листьями старое дерево. Если же надоест бездельничать, всегда есть возможность отправиться к Конраду и выслушать его очередную лекцию о том, что в этот раз извлекли из сырого грунта его старательные гробокопатели.

       Нужно сказать, что и люди из группы Отто Гафна, и подчиненные Ремера, и личный состав усиления трудились на раскопках весьма старательно, что было вполне объяснимо. Никто из них не променял бы даже эту нелегкую работу на то, чтобы штурмовать сейчас Киев или болтаться по полям и дорогам, отвоевывая у советов деревню за деревней. Солдаты, в полной мере отдавая должное представившемуся им шансу, были услужливы до крайней степени и постоянно старались просчитать на шаг вперед все желания своих офицеров. В угоду командирам где-то раздобыли прекрасную, старинную посуду и сервировали стол почти по-домашнему.

       Находясь у кургана можно было даже не смотреть на часы: за полчаса до трапезы всегда прибегал посыльный, приглашая господ неторопливо направить свои стопы к Правлению, где умелец-повар Юрген уже застилал скатерть. Все же верно кто-то заметил – «курорт».

       Так было и сегодня. В час по полудню примчался рыжий, молодой солдатик, которого товарищи дразнили «Vater Pferde», и, козырнув, пригласил господ к обеду. Изголодавшиеся на свежем воздухе офицеры моментально вскочили с мест и, отправляя различные шутки по поводу увлеченности Конрада своей работой, стали звать того из-за ограждения. Поскольку среди поднятого из штольни наверх не было ничего интересного, «Крестьянин» только отряхнул руки и, чувствуя хороший аппетит, тут же направился вслед за отбывающими на обед коллегами.

       К Правлению в сопровождении рыжего шли в приподнятом настроении и всю дорогу продолжали шутить на различные темы. У штаб-квартиры Ремера «Vater Pferde» вдруг попросил офицеров не входить в здание с главного входа, а обойти с обратной стороны. Это был сюрприз. Солдаты оторвали доски и освободили запасной вход, что находился с тылу и был заколочен. Теперь у офицеров спецгруппы появилась возможность входить в комнату непосредственно с улицы. На стене повесили жестяной умывальник, а возле него, прямо у двери, закрепили две свежесрубленных ветки, на которых, развеваясь на ветру, красовались два льняных полотенца с вышитым цветным орнаментом.

       Столы были накрыты не в спальне, а в самом зале «приемной». Винклер попытался уточнить у краснощекого повара Юргена, что за повод заставил его сделать это, но тот лишь довольно улыбался и отвечал: «не беспокойтесь, господин гауптман, мы теперь каждый раз будем накрывать столы именно так. Убрать их не сложно. Ребята это будут делать…»

       Как уже говорилось ранее, в половине второго начался обед, а уже без четверти два от кургана примчался запыхавшийся солдат и сообщил, что в штольне копатели добрались до какого-то огромного бревна. Этим сообщением прекрасный, неторопливый обед был безнадежно скомкан. Далее офицеры насыщались быстро, хотя никто никого и не торопил.

       Первым из-за стола поднялся Бауэр:

       – Господа, – вытирая испарину, выступившую на лице, сказал он, – вынужден покинуть вас. Надеюсь вы меня понимаете?

       – Я с вами, Конрад, – начал подниматься и Винклер, – признаться, после ваших лекций, мне теперь тоже в крайней степени интересно то, что вы можете там откопать…

       В этот момент Ремер, Вендт, Гафн и Юзеф Калужинский также дружно встали и, молча соглашаясь с гауптманом, двинулись к выходу.

       Внизу у подножия кургана толпились солдаты. На раскопках даже командир спецгруппы Винклер и майор Ремер лишь молча следили за отдаваемыми обер-лейтенантом распоряжениями. В инструкциях Бауэра говорилось: смена, которая нашла что-либо крупное, должна была сразу же остановить работу, выйти ко входу и никого не пускать в штольню до тех пор, пока не прибудет Конрад Бауэр.

       Плотный обед не давал возможности офицерам идти быстро, поэтому они вынуждены были растянуться в цепочку и к кургану прибывали не вместе. Разумеется, первым, оставляя прибывающих к месту коллег в тени у яблони, в пристройку поднялся сам обер-лейтенант:

       – Что здесь, Эрвин? – подходя к двери штольни, поинтересовался он, и тут же кивнул троим из смены Боммеля, чтобы те оставили их наедине.

Потомственный шахтер Цольферайна, попавший под запрос о срочном поиске среди солдат в районе Умани представителей этой профессии, терпеливо дождался, когда его помощники выйдут на улицу и спустятся к подножию кургана.

       – Я могу говорить открыто, господин обер-лейтенант? – тихо спросил он, прикрывая входную дверь.

       – Разумеется, Эрвин.

       – Вы позволите? – шахтер аккуратно вытащил короткую сигарету из мятой пачки.

       Вместо ответа Бауэр, лично запретивший курение в районе штольни, достал из кармана коробок, чиркнул спичкой и дал Боммелю прикурить.

       – У нас …что-то идет не так? – тихо поинтересовался офицер, вглядываясь в мокрое от пота лицо солдата.

       – Хм, – с удовольствием выдыхая вверх струю дыма, криво улыбнулся Эрвин, – хорошо было бы знать, господин обер-лейтенант, как это должно быть «так»? Я восемь лет отработал на шахте, перед войной уже ходил в мастерах. И сейчас командовал бы в забое, если бы не попал на восточный фронт. Наш шахтерский род был на хорошем счету, гер офицер. Да и вообще шахты Цольферайн гремели на всю Германию своими показателями. Знаете, в 37-м нашими руками было поднято наверх три с половиной миллиона тонн угля. Вы можете себе представить эту массу? Об этом даже писали в газетах. А кокс? Наш завод производил его в год по двести тысяч тонн! Вот такие были времена, гер офицер. Вы спросите, к чему я все это говорю…?

       На тот момент на Цольферайне работало около семи тысяч шахтёров и каждый, замечу еще раз, каждый! перед тем, как спускаться под землю, всегда совершал свой, определенный ритуал.

       Думаю, многие слышали о том, что никто из нас не пожелает товарищу перед работой «удачи». Вместо этого все мы, даже не верующие, говорим друг другу «с Богом!» Никто из шахтеров не станет возвращаться домой в том случае, если забыл что-то важное; никто не пойдет в забой, если встретил женщину в белом, или увидел улитку; никто не отметит в шахте какое-то нужное место крестом...

       Долгое время работы под землей, заставляет любого человека чувствовать все иначе. Не знаю, поверите вы или нет, но, когда несколько дней назад в окопах спрашивали, кто есть из шахтеров, меня словно что-то подбросило – иди…!

       – И у вас есть свой ритуал, Эрвин? – поинтересовался офицер.

       Бывший горнорабочий недовольно отвел взгляд:

       – Напрасно вы относитесь к этому несерьезно, господин обер-лейтенант. В шахтерских городках даже дети знают, что под землю ни в коем случае нельзя пускать того, кто не знает, как задобрить горных Духов. Собственно, потому я и вызвался, когда услышал, что ищут шахтеров. В тот момент я подумал так: «под землю должен идти тот, кто знает, что и как делать. Поверьте, глубоко в лаве бывает также страшно и опасно, как и на фронте. …Это хорошо, что нам никто не мешает, – вдруг сменил тему Боммель, – без вашего разрешения сюда никто не сунется, и мы сможем спокойно поговорить. Я хочу рассказать вам один случай, поверьте, он имеет прямое отношение к тому, что мы откопали в штольне…

       Бауэр поднял брови, что означало: «раз уж начали – продолжайте, но помните, что хотелось бы уже, наконец, и увидеть найденное». За прошедшие дни Конрад в достаточной мере успел оценить вдумчивость, старательность и умение организовать работу этого горного мастера. Офицеру очень импонировал высокий уровень культуры Боммеля, что было редкостью для людей этого сословия. Что ж, раз Эрвин решил что-то рассказать, в этом, вне всякого сомнения, был свой резон.

       – Говорите, Боммель, – холодно ответил Бауэр, – только не забывайте, пожалуйста, что там, под яблоней, окончания нашего разговора ждет компания очень любопытных людей…

       Наверняка горному мастеру хотелось, чтобы обер-лейтенант отнесся несколько иначе к его словам, но что тут поделаешь? Дали возможность говорить – говори…

       – У меня в Эссене, – начал свой рассказ Эрвин, – был сосед, Михель Кляус, местный учитель, который часто и зло потешался над всякого рода разговорами и мифами о подземных Духах. Образованный человек, …наверное, имел на это право. Это было крайне неприятно. При каждом удобном случае он жестоко высмеивал дедовские легенды, попрекал нас, рабочих, когда слышал разные невероятные истории из быта шахтеров, но больше всего попадало инженерам, особенно тем, что так же, как и мы почитали старые горные традиции.

       Как-то осенью он встретил своего друга, с которым они вместе учились. Так уж вышло, что тот нашел у нас работу, гувернером у приказчика шестого участка. Друзья зашли в кафе «Steinchen», что на Schonscheidtstra?e, немного посидели. И тут друг нашего Михеля увидел, что Кляус с чего-то здорово захмелел. Понимая, что статус учителя не позволяет человеку шляться по городу в таком виде, товарищ предложил Михелю провести его домой, но тот вдруг уперся, стал бузить: «сам дойду». Стоило ему поднять шум, как из-за ближнего столика поднялся и подошел к ним какой-то худенький, неприглядный старичок, из всех примет которого друг Михеля запомнил только то, что между бровей у него морщинки были сложены в виде крохотного следа птичьей лапки. Дедушка, будто старый знакомый положил руку Михелю на плечо и тот сразу успокоился. «Не тревожь ты его, – сказал старик товарищу учителя, – твой друг очень умный и поэтому никому не доверяет. Правильно и делает. Давай, я сам его отведу домой! Мы с ним старые приятели…»

       Старик приобнял Кляуса и повел к двери. Тот и не противился, только мычал и отчего-то горько плакал. Никто тогда не придал значения этому, известно же, «пьяный не плачет, вместо него плачет шнапс».

       Хозяйка, у которой Михель снимал комнату, говорила, что домой его привел какой-то длинный, пожилой господин, в дорогой шляпе, очень худой и с темной, чуть желтоватой, как бывает у больных печенью людей, кожей. Она удивлялась, как такой тщедушный старичок смог привести пьяного в дым Кляуса? Нужно сказать, что и хозяйке больше всего запомнился приметный знак «птичьей лапки», что вычерчивали морщины между бровей незнакомца. Конечно же она-то не могла знать того, что взявшийся проводить Михеля из кафе старичок был невысоким, хотя и имел ту же отличительную черту. Старик, что привел его домой, входить не стал, сразу же попрощался и ушел. Учитель побыл у себя в комнате не более часа, а затем собрался, сказал хозяйке, что пойдет подышать на улицу, и ушел…

       Беднягу Кляуса нашли только зимой, когда грузили уголь из дальней, резервной кучи. В те дни целых две недели стоял сильный мороз. Рабочие ровняли край, и подбрасывали уголь наверх, чтобы куски не мешались под ногами. Кто-то увидел торчащий из угля ботинок. …Вытащили.

       Сбежался народ, позвали доктора. Рабочие удивлялись, тело учителя было твердым до звона, как фарфор. У многих в памяти запечатлелся тот противный звук, когда доктор постучал по руке трупа стеклянной палочкой. Михель долго лежал на складском брезенте. У людей было достаточно времени рассмотреть его как следует. Складывалось впечатление, что мороз прихватил его моментально, сразу всего! И еще, все понимали, что тело учителя пролежало тут несколько месяцев, но были поражены тому, что на его лице, в волосах практически не было ни угольной грязи, ни крошки!

       Вот так и кончил свои дни вечно смеющийся над шахтерскими небылицами ученый человек. К вечеру из Дюссельдорфа вместе с полицией прибыли какие-то люди и забрали его тело. Ни того старичка в кафе, ни того худощавого, что привел Михеля домой никто в городе больше не видел. Что до первого, то хозяин этой известной всей округе забегаловки клялся, что Кляус и его друг все время были у него на глазах, и никто к ним вообще не подходил…

       Бауэр спокойно дослушал рассказ, позволив шахтеру повторно закурить.

       – Эрвин, – сказал, наконец, он, глядя, как землекоп глубоко затягивается табачным дымом, – я знаю множество похожих историй. Скажем, именно тяга к подобного рода случаям и привела меня сюда. А что касается соблюдения шахтерских ритуалов, то ведь вы сейчас нарушаете их. Курить на работе – дурная примета…

       – Хм, – хитро щурясь от попавшего в глаза дыма, отшутился Боммель, – я ведь сейчас не в штольне, гер офицер. На улице курить можно. …Да и то, что мы тут роем, почти не относится к моему родовому ремеслу. Это, скорее, работа могильщиков, а еще священников, если судить по происходящему…, – Эрвин вдруг замялся, не решаясь что-то сказать.