![](/files/books/160/oblozhka-knigi-hvatka-si-290854.jpg)
Текст книги "Хватка (СИ)"
Автор книги: Алексей Войтешик
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Алексей Войтешик
Хватка
«Для меня способ хватки является даже более важной характеристикой, чем место хватки первой. Неслучайно в отечественной литературе вплоть до 80-х годов ХХ ст. рассматривались три вида хватки: 1). Слабая; 2). Крепкая; 3). «Мертвая». Причем «мертвая» хватка считалась порочной…
Книга «Собака сопровождения»
В.Б. Высоцкий – главный эксперт УФРНСБ
по охранным собакам.
ЧАСТЬ 1
Месяц черных вишен.
ГЛАВА 1
Шел скорбный июль 1941 года. К Киеву, словно тень солнечного затмения, ползли почуявшие кровь первых побед немецкие армии. Им совсем не портило аппетита то, что в «лоб» этот великий город взять не удалось. Неудача лишь добавила немцам азарта и выдумки, они ослабили давление на столицу Украины с запада и яростно двинулись к ней с юга и севера. Время шло, гитлеровцы вязли в боях, затягивая удавку вокруг вечного города, однако несмотря на все их усилия к концу месяца черных вишен стало понятно, что провести намеченный на 8 августа парад германо-союзнических войск в захваченном Киеве не получится. А ведь на запланированные торжества ожидали приезда самого Фюрера в компании с вождями союзников Муссолини и Тиссо.
Командование Вермахта, не привыкшее менять подобные планы, бесновалось, гнало солдат в бой и в районе Умани обозленным фашистам удалось зажать в клещи и практически полностью уничтожить 6-ю и 12-ю армии Юго-Западного фронта под командованием генералов Музыченко и Понеделина. Справедливости ради нужно сказать, что эти части с первого дня войны как могли сдерживали натиск врага от самой границы СССР. Но здесь, потеряв по пути отступления большую половину личного состава, они попросту были раздавлены катящейся на них со всех сторон огненной лавиной.
Развивая успех наступления, немецкое командование приказало тридцати танкам бригады СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», а с ними двум батальонам отборной мотопехоты, полусотне орудий и шестидесяти минометам ударить по остаткам частей советских войск, рассеянным по лесисто-холмистому массиву на правобережье реки Синюха, возле сел Подвысокое в Новоархангельском районе Кировоградщины и Легедзино Тальновского района Черкащины…
Кабы не знать того, что сотрясает звенящий зной жаркого лета гром вражьей канонады, глядели бы легедзинские крестьяне, да вошедшие утром в их село бойцы Красной армии в чистое небо и отыскивали там черный край набухшей, грозовой тучи, а так. Лишь хмурились те и другие, да суетились у приземистых, глинобитных хат.
Быстро докатилась сюда война. Первые дни и не верилось в то, что где-то кто-то уже ведет бои, лишился крова, родных, здоровья, а то и самой жизни. Прошла мобилизация и только тогда стало ощущаться, что жизнь в селе изменилась. По радио говорили о боях и потерях, но почему-то хотелось верить в то, что их крепкие, трудолюбивые хлопцы от 18 до 45 лет от роду уже где-то схватились с врагом, а кто-то уже и …что называется «не дай Боже». Пока еще не возвращались калеки, не приходили похоронки, да и призванная доставлять их почта, откровенно скажем, работала как попало, казалось, что война где-то далеко, на другом краю Земли. Но потом, как-то незаметно, гром надвигающейся канонады стал заглушать рассказывающий о войне черный рупор, вывешенный над новенькой колхозной конторой и люди поняли – война рядом.
Теперь уж и не вспомнить в какой день этот рупор и вовсе умолк. Анатолий Мефодьевич, местный монтер, ответственный за радиовещание в селе, пошел было по линии, да вернулся только назавтра, перепуганный и весь в синяках. Что да как с ним было, он рассказал только в правлении колхоза, а перед односельчанами помалкивал. В конторе растолковали людям, что радио в селе заговорит не скоро, потому, как провода обрезаны километров за восемь-десять от Легедзино и одному Мефодьевичу этого не отремонтировать, нужна бригада из города.
Вскоре стало известно, что и в городе радио по проводам не идет. Кто-то из не попавших по возрасту под мобилизацию сельчан был в райцентре и спрашивал, почему? Ему рассказали, что вокруг города по лесам шастают какие-то солдаты в пятнистой форме, видать, немцы, и никого не подпускают к оборванным проводам. Вот тут-то и Анатолий Мефодьевич не утерпел, сознался, что де и сам угодил к таким «пятнистым», когда ходил проверять линию. Пожалели вороги седины, убивать пожилого мужика не стали, так, слегка намяли бока, да на ломанном русском сказали, чтобы шел домой, монтер, и сказал людям, что скоро народ Украины будет другое радио слушать.
Пошептались селяне и перестали обращать внимание на мертвый рупор. Жили же и раньше без радио. Однако уж в райцентр старались не ездить, побаивались «пятнистых».
Гремело вокруг все сильнее. Ночами то тут, то там зарево, самолеты летят с крестами, да все это слава Богу пока было где-то рядом с Легедзино. Только стали и к этому привыкать – на тебе! Тридцатого июля с утра в село вошли советские войска.
Вначале даже страшно стало, где их столько-то уместится? Однако ближе к полудню местные жители заметили, как в правлении их колхоза собрались красные командиры. Что-то около часа заседали, а как вышли, то сразу же после того большая часть родного и сильно потрепанного войска двинулась дальше. На месте остались лишь невесть откуда взявшиеся пограничники, коих, как видно, с самой советской межи до этих мест догнали своими пушками свирепые немцы.
– Гля, Каленик, – заворачивая темный самосад в пожелтевшую газету, кивнул в сторону околицы старик Гончарук, – и что за вояки? Кинули этих, с зелеными шапками, а сами во-на, в шаломах залезных, и чего-то тикають.
– Не грамотный ты, дед Фока, – подсаживаясь к нему на скамейку, тоже решил перекурить его сосед Чайка, – это ж так надо. Шурина маво сын служил на границе. Говорил, что на меже железная шапка казаку не положена. У них, вишь, устав то запрещает, потому, как задача погранвойск – охранять границу. Что они для большой войны? Их все одно первыми стопчут вороги, что в касках, что без касок. Первое дело для них – пошуметь хорошенько, чтобы другие услышали да стали обороняться. Дивно, что уцелело их столько? Видать, драпали. Хотя, може и не драпали, раз им столько всего тут оставили. …Вон, за моим сараем, артиллерия! Аж две пушки, а во всем селе, может и боле того. Махонькие правда, как ими и воевать-то?
– Не две, – согласился дед Фока и завертел головой, будто отсюда мог рассмотреть сарай соседа. – Я по утру видел цельных три…
– На свой сарайчик пялься, – попрекнул его Каленик, – все одно отсюда ничего увидишь. У самого-то во дворе тоже полно солдат. Кухню вон под яблонями дымоварят…
– Шо там кухня? – Огладил пышные усы старик Гончарук. – За селом танкетка стоит, а за моим тыном… Колхозную комору, знаишь жа? Так там пилимет обосновался. Здорове-е-енный, туды ево в дышло. Видал?
– Видал, как тут не увидишь? – Махнул рукой Чайка. – И танкетку, и… Да только то ни пилимет, дед, а зенитка! Сурьезная штука, хоть и невелика кажется. Там, за околицей и побольше этой стоят.
– Ух ты, – с уважением проскрипел старик, – так воны, що, по самолетам пуляють?
– Ага.
– А-ну, глянь, – дед привстал, и указал вдаль коричневым от табака пальцем, – во-о-о-н над лесом мотается, ни самолет случаем?
Чайка тоже поднялся:
– Он, – подтвердил сосед, – вот же, …помяни беса, так он и объявится.
– Можеть, наш, раз сюда не летит?
– Кто его отсюда разберет? – Пожал плечами Каленик. – Больно маленький, как стрекоза. А во, поворачивает. Давай, дед, еще подымим, посмотрим, чего будет…
Черное пятнышко самолета спустилось ниже и вскоре скрылось за деревьями. Слышался только приближающийся гул его мотора. И вдруг! …Оба соседа от неожиданности пригнулись. Со стороны колхозной каморы так оглушительно захлопало, что со всех деревьев вспорхнули птицы. Казалось бы, с эдаким грохотом самолету никак не уцелеть, а он, размалеванный гадючьим узором, выскочил над колхозным правлением и, качая крыльями с крестами, целехонький, спокойно потянул в сторону Умани.
– Эх-ма! Зря отпустили, – едко заметил дед, впечатленный зенитной очередью, – махнет зараз к своим, нажалуется. Прилетят те здоровые, что высоко ходют, стаями, закидають нас бомбами.
– Это да, – не стал спорить Каленик и тихо добавил, – грех такое говорить, но коли останутся тут военные, теперича наверняка перепадет всему Легедзино. Самолет эндот, видать, разведчик был. Зараз слетает, сукин сын, и позовет немцев.
Ты, дед, это…, ежели что, тикай в погреб к Бараненкам. Хоть и не глубоко, а все не в хате сидеть. Подпола-то у тебя нет. Ваши калитки напротив, добежать успеете с бабой Евдохой. Знаешь же, как схлестнутся те и эти, нашим мазанкам несдобровать. Им и гранаты хватит, не то что бомбы.
– Да как же? – Вздохнул старик Фока. – Пойти проситься? Так вроде еще и не погорельцы, хата есть. Что ж заранее бежать? Соромно как-то…
– Потом поздно будет, дед, в не соромно, – резонно заметил Чайка. – Ни хаты, ни вас не останется. А вон, эй! Петрок! – Замахал рукой Каленик. – Беги сюда, хлопче...
Из соседского огорода поднялся и послушно побрел на зов соседей нескладный паренек, коему лишь пару годков не хватило, чтобы попасть под мобилизацию. Про таких говорят: «телом уж мужик, а силой в жилах – пшик!»
– Чего, дядька Каленик? – Таким же несуразным, как сам, неустоявшимся баритоном спросил он.
– Мать-то дома? – Поинтересовался Чайка.
– Дома, – ответил Петрок, – и баба, и дед дома.
– О, то дело, – поднялся добровольный проситель за деда Фоку и его супругу, – пойду схожу, поговорить с ними надо. А ты чего там огородами лазишь?
– Да там, – замялся хлопец, – у леса солдаты загонов наколотили из тонкого осинника. Ходил смотреть на…
– Загонов? – Удивился Каленик. – А на кой они их делают?
– Для собак?
– Для наших собак? – Выпучил глаза Чайка. – Что они, сдурели рекруты эти?
– Да не, дядько, – вздохнул оголец, – там их собаки. Худые они, голодные…, и красивые. Даже овчарки есть.
– Овчарки? – С уважением повторил Чайка. – А ты знаешь хоть, какие они, овчарки?
– Знаю, – понуро ответил Петрок. – В кино видел…
– Видел он, слышь, дед? Овчарки, худые… Чему тут дивиться? Ты вон на самих вояк погляди. Во-о-он один под моей вишней топчется? Шея не толще ружья. Все утро под этим деревом торчит, и куда в него столько ягод лезет? С косточкой жрет, будто никогда вишен не видел.
– Овчарок этим не нако-о-ормишь, – задумчиво протянул парнишка, которому, как видно, очень уж жалко было красивых, ученых собак, про которых он столько слышал, – помрут без еды.
– Не помрут, раз до этого часу живы, – успокоил его Чайка и пошел к хате соседей Бараненок…
На следующее утро снова прилетел тот же немецкий самолет. Не стал, как накануне, кружить вдалеке, а сразу же направился к колхозной каморе, с крыши которой его вчера «приветили» зенитчики. Дал газ, пошёл вниз и тут же ударил двумя яростными очередями: в землю, по веткам деревьев и, наконец, в саму камору.
Зенитчики вели этого наглого немца издалека, терпеливо наблюдая его жалящий полет в прицел своего малокалиберного орудия. Дождавшись, когда вражеский самолет «выругается» и пойдёт на разворот, советская пушка зло загрохотала ему вслед. Летучий немец вдруг словно споткнулся, сбавил ход и, выпустив чёрный шлейф, начал снижаться за село. Через миг где-то за колхозными садами так смачно ухнуло, что в домах зазвенели стекла.
Само собой, и полет, и падение самолета видело все село. Дети и взрослые тут же побежали прямиком через сады, посмотреть на сбитого немца, коих вблизи никто из них пока еще не видел. Не удалось им этого сделать и сейчас. Горящие обломки оцепили красноармейцы и никого и близко не подпускали к месту падения, терпеливо объясняя сельчанам, что в огне оказался боезапас, коего у этого летуна было неведомо сколько. Приближаться, де, опасно, в любой миг что-то может взорваться. А ведь не врали красноармейцы. Едва только в остатках горящей машины пару раз хлопнуло так, что даже глухие бабки присели от страха, легедзинцы повернулись, и дружно побрели по домам, доедать то, от чего оторвали их эти события.
Петрок так же, как и прочие успел увидеть и точный залп зенитчиков, и сбегать на то место, где немец упал и взорвался. Вернулся он раньше матери. Сегодня у Бараненок на завтрак были бабины блины на жиру с кисляком.
Бабушка Мария оставалась дома, пока все домочадцы пошли смотреть на немца. Она всегда сторонилась деревенских свар и сходок. Петрок как-то спросил мать – почему? Та ответила, правда предупредив заранее, что бы сын об этом помалкивал, что бабуля по рождению дворянка, и дворянка очень высокого рода. Она дочь знаменитого …не то графа, не то барона Васьковского. Известно же, как советская власть обходилась с дворянами. Так вот бабу Марию Советы НК не трогали, а всё потому, что она ещё молодой сбежала от всех этих родственников-графьев и вышла замуж за простолюдина. Дед всю жизнь был простым грабарем, и только под старость стал колхозником.
Про то, чтобы Петро помалкивал мать сказала так, для порядка. Она знала, что её дети ничего и нигде лишнего скажут. Но и они, в свою очередь, ничего от неё не скрывали, потому и маялся сейчас Петрок.
Есть уже не хотелось, успел что-то со стола ухватить, прежде, чем услышал гул самолета, а вот взять у бабки пару блинов было очень надо. Дёргало от того парня, семья-то не маленькая, каждый блин наперечет, а он с дедом остался старшим из мужиков, ведь батя и брат Алешка ушли на войну.
– Що ти придумав, Петро, – уперлась бабка в него взглядом, – говори, не муляй вочи.
– Бабка Марья, – не стал вилять внук, – дозволь парі млинців узяти, на справу потрібно.
– Що ж це за справу таке – млинці з дому тягати? – Посмотрела исподлобья бабка, но, понимая, что малый не стал бы попусту просить, видать, и правда зачем-то надо, добавила, – але беривже, я малим ще нажарюватиму…
– Дякую, – подскочил к столу Петрок, выбрал два самых маленьких блина и в один миг очутился за дверью.
Эх, знала бы бабка Марья на что ему были те блинцы. Побежал парень огородами и, напрямую, к роще, где стояли сколоченные наспех красноармейцами собачьи загоны. Где было Петрухе знать, как эта штука правильно называется? Это их деревенские псы могут сидеть в будке, конуре или просто обжиться в дырке сарайчика, а собака пограничника в его понимании должна жить иначе, тем более, если она овчарка.
Вот как ни проникнуться к ним уважением? Деревенские Тузики, Жучки или Босые уже подняли бы шум до самого неба, приближайся к ним чужой, а эти – нет. Смотрят молча, будто изучают кто это к ним и зачем пришел, и только тихо и глухо рычат, словно предупреждают: «смотри, парень, не приближайся, не то – худо будет».
Петрок и на самом деле стал побаиваться, собак-то тут больше сотни! Он подошёл к ближайшей клетке, достал из-за пазухи первый из спрятанных там блинов, и бросил его прямо под ноги псу.
Худые, с подтянутыми животами, они все, как один сопровождали полёт еды к товарищу. Можно было не сомневаться, они, с их-то нюхом, чуяли Петрухины блины ещё в тот момент, когда он вышел из дома, но матерый, красивый пес, коему посчастливилось увидеть у своих лап такое изысканное даже для людей лакомство, только посмотрел вниз, после чего поднял морду и посмотрел в глаза человека.
Петрок знал, что собакам трудно выдержать прямой взгляд, …а этот смотрел. Все они смотрели! Над их осиновыми клетками висела мертвая тишина. Не было сомнений, псы изучали человека и ждали, что же будет дальше?
– Тебе чего, парень? – Вдруг услышал позади себя Петро, и чуть не упал от неожиданности. Обернувшись, он увидел, что в двух шагах от него стоял уже не молодой красноармеец с сильно оттопыренными от природы ушами, причем левое, как видно, было когда-то сильно разорвано и срослось криво.
– Ов… Овчарка? – Заикаясь от страха, только и спросил оголец.
– Овчарка, – подтвердил солдат, – откуда знаешь?
– Я в кино видел. Дядька солдат, а они правда все-все умеют делать?
– Ну уж, все-все, – улыбнулся красноармеец, – и люди-то…, но наши боевые товарищи то, что от них требуется делают, и делают добре. Ты что ж, покормить вздумал нашего Дуная?
– Я, – засуетился Петрок, и полез за пазуху, – вот, у меня еще есть. Бабка больше не дала. Собаки, они ж такие худые, дядько.
– Худые, – согласился боец, – да где ж на них еды раздобыть? Сами удивляемся, как не помирают от голода. Как война началась, они все время с нами. Ух и всякого же мы с ними повидали, брат. Раз стало так худо, что командование корпуса приказало отпустить собак на волю. Да, где там …отпустить. Это же боевые товарищи, а мы своих не бросаем. Да и не уходят они. А в вольерах сейчас держим, чтоб ваших, местных не порвали. Вот такие дела, хлопче. А командование наше и не ругалось, что приказ их не выполнили. Сколь мы потом пользы от этой братвы хвостатой получили, и не счесть.
Ну что, хочешь подойти ближе к Дунаю? А? Боязно? Ну, не робей, брат.
– Страшно, дядька солдат.
– Хы, «дядька солдат», – улыбаясь, повторил за Петрухой боец, – меня Иваном зовут, а тебя как, хлопче?
– Я Петрок.
– Ну? – Обрадовался красноармеец, – у меня брат старший Петро, он протянул руку, – будем знакомы.
– Дядька …Иван, – пожимая твердую пятерню, стал опасливо продвигаться вперед Петруха, – а чего она не ест? Голодная же.
– Еще какая голодная, и все они досыта ни разу не ели с первого дня войны. А есть все одно не будет.
– Хворая?
– Нет, – снова улыбнулся боец и, оставив парнишку на месте, сел к вольеру, – они не хворые, они ученые.
– Чего ж не ест? – Осторожно шагнул к клетке и Петрок, однако пес, видя это, глухо зарычал.
– Ф-фу, Дунай, – строго приказал красноармеец и, взяв трясущегося парнишку за руку и протянул ее вместе со своей к носу насторожившегося Дуная. – Свои. Нюхай, Дуня, нюхай…
Пес старательно втягивал воздух, а солдат, тем временем, достал блин, что лежал у его ног и, оторвав большую часть, вернул Дунаю только маленький кусочек. Умное животное только чуть опустило взгляд и снова замерло в выжидательной позе.
– Все одно не ест, – удивился Петрок, – даже из ваших рук.
– И не будет, – пояснил дядька Иван, – пока не разрешу я или те, кого он слушается.
– А зачем так?
– Ну подумай сам. Ты-то хороший парень, оно сразу видно, а ведь сколько ныне вокруг нас ворогов ошивается? И они, сволочи, очень уж наших псов боятся. Ну вот тебе пример: стоит, допустим, у нас в темное время на посту часовой. Устал боец воевать, а ночью вокруг тихо, вроде, как и войны нет, глядишь и закемарит незаметно для самого себя. Без собаки-то, немец подползет в нему незаметно и… Понимаешь? А, подползет ли гад к бойцу, когда у того такой помощник?
– О-о-о-о, – только и ответил Петрок.
– То-то и оно, – подтверждая его догадку, поднялся красноармеец и тут же приказал собаке, – возьми еду, Дунай…
Пес медленно, словно нехотя, нагнулся и смахнул языком кусочек блина с такой быстротой, что только теперь стало понятно, как же это несчастное животное хочет есть, но. Секунда, и боевой друг пограничника снова замер, выжидающе глядя на Петруху.
Дядька Иван взял у парнишки второй блин и неспешно обошёл все клетки, деля и раздавая пищу всем собакам поровну, по крохотному, меньше ногтя, кусочку.
Возвращаясь от дальнего края, старый солдат, будто шутя, поднёс к своему лицу пропахшие едой ладони и стал их нюхать, а дойдя до Петрухи, он вдруг не удержался и припал носом к его рубахе, на которой осталось жирное пятно.
Оголец выгнулся дугой, никак не ожидая подобного, но боец не отпускал его, жадно втягивая в себя воздух:
– Ой жеж как …сладко пахнет, братко ты мой! – Оторвавшись, наконец, с удовольствием выдохнул он, – що в том раю…
– Дядька Иван, – осмелел Петруха, – а там-то, сколько досыта не ел?
– Не пытай, хлопче, – рассмеялся красноармеец, – то военная тайна…
С началом войны пограничники перешли в армейское подчинение. В селе Легедзино, урочище «зеленая Брама», для прикрытия отхода штабных частей командования Уманской армейской группировки, был оставлен батальон особого назначения Отдельной Коломийской пограничной комендатуры под командованием майора Родиона Филиппова. С ними остались кинологи Львовской пограншколы служебного собаководства и 150 собак, которых не имело смысла тащить с собой при отступлении, зенитный дивизион 99-ой краснознаменной стрелковой дивизии из семи 76-мм орудий под командованием капитана Касаткина, взвод противотанковых пушек, бронемашина БА-20 с 7,62-мм пулеметом, остатки саперной роты около 50 человек и взвод связистов. В общей сложности под командование майора Филиппова было определено около 500 человек, которым была поставлена невероятно сложная, отчаянная задача: задержать врага и не допустить уничтожения штаба 8-го стрелкового корпуса генерал-майора Снегова. Отходящие войска, лишившись управления, попросту прекратили бы организованное сопротивление и вскоре были бы разбиты или сдались в плен.
31 июля, утром, вместе с прибывшими из соседнего села к окраине Легедзино двенадцатью старыми советскими танками БТ-5 и БТ-7, а также пулеметным Т-26 пришли недобрые вести – немцы наводнили все окрестности. Артиллеристы тут же перетащили к этой окраине две пушки и, едва только они окопались, как из рощи, наверняка ориентируясь по следам наших боевых машин, прямо на них выскочили три немецких танка.
Никто этого не ожидал, а потому все село, затыкая уши и пригибаясь к земле от громких хлопков стреляющих пушек, стояло в своих огородах и словно в кино смотрело, как ловко советские «сорокапятки» зажгли два, и догнали снарядами у рощи третьего бронированного «крестоносца», который попытался скрыться. Советские солдаты тоже были не готовы к внезапной встрече с противником, а потому часто и звучно орали «к бою!» и быстро снаряжаясь, тут же прыгали в окопы.
Из рощи к Легедзино выходили две дороги и все стволы красноармейцев направлялись на ту, по которой только что пришли немецкие танки, однако же внезапно со второй, что была метров на двести левее и упиралась прямо в околицу, на бешенной скорости, утопая, и ничего не видя в мелкой, горячей пыли, в село влетели около двадцати мотоциклов с гитлеровцами.
Они слишком поздно поняли, что всего за пару минут своей лихой гонки, смогли угодить в самое сердце неприятельской обороны. Вертясь в облаках поднимаемой ими же пыли, нашпигованные свинцом немцы падали на землю, оставляя бойцам Филиппова свою трехколесную технику и пулеметы. Последние пришлись пограничникам весьма кстати, да и мотоциклы, из которых пять были совершенно целыми. Вдохновленные успехом, красноармейцы тут же снарядили пять экипажей и обучаясь на ходу вождению вражеской техникой, помчались контратаковать. Через несколько минут в роще завязался яростный, но короткий бой и вскоре мотоциклы вернулись.
– Плохо дело, – докладывал старшина Головко, помогая товарищу снимать с коляски немецкий пулемет, – едут, товарищ майор, много их, на машинах, слышно гудят и танки...
Грабарь – человек, заменяющий в то время экскаватор, профессиональный копатель.
(укр.) – разреши пару блинов взять, для дела надо.
(укр.) Что ж это за дело такое – блины из дому таскать?
(укр.) Бери уж, я малым еще нажарю.
Капля «бензина» к спорам о том, как и когда появились в царской России на границе СССР немецкие и восточноевропейские овчарки. Цитата: «…так вот, восточноевропейская овчарка завезена в Россию в 1904 году. А в 1905 году, извольте знать, ее приняли уже в качестве санитарной собаки. Шла уже русско-японская война. Вас тогда еще на свете не было. А я, мой дорогой, очень хорошо это время помню. В 1907 году восточноевропейскую овчарку уже регулярно использовали на границе: тогда у нас в России появилась собачья розыскная служба... Я стал воспитывать третью собаку, и со временем еще одни Ингус стал моим надежным помощником… Ссылка http://livinghistory.ru/topic/12940-sluzhebnye– sobaki– v– sssr– i– vermakhte/
часть 1 глава 2
ГЛАВА 2
Нападение советских мотоциклистов на немецкую колонну задело самолюбие солдат вермахта. А как могло быть иначе? В первые месяцы войны они считали себя ни много, ни мало, а властителями мира! «Воин великой Германии, ты – победитель, – кричали им идеологи, – ты покоришь и эту огромную страну. Смотри, ты уже готов дотянуться до одного из ее главных городов, Киев практически у твоих ног…». Но вдруг в каком-то лесу несокрушимых и великих нагло обстреляли из своих же, немецких пулеметов какие-то …недочеловеки.
Наверное, именно поэтому гитлеровцы проявили горячность, отправляя без разведки по следам умчавшихся прочь советских мотоциклистов квартет танков «Panzerbefehlswagen III». Вероятно, они думали, что этих железных доводов в деле усмирения недовольных аборигенов будет достаточно. Экипажи Pz III хорошо знали и даже видели, как дымили на половину неба их товарищи, попавшие под выстрелы негостеприимных хозяев, а потому въезд по второй дороге, той, по которой ранее ворвались в это село мото-патрули, был для танкистов, по сути, обходным маневром, с возможностью ударить оскалившейся обороне противника во фланг. Как ни крути, а дороги из этой рощи всего две. Соваться на ту из них, где уже горят твои товарищи было глупо.
Но вступили в игру коварная местность и, как уже говорилось, отсутствие какой-либо разведки у еще неосторожных в начале войны гитлеровцев. Выползая на окраину села вдоль растущих у дороги толстых берез, они резонно предполагали, что раз их собратьев пожгли чуть дальше, то, стало быть, противник и окопался где-то там. Однако вдохновленные своей недавней точной стрельбой советские артиллеристы, будучи совершенно незаметными для экипажей «Panzerbefehlswagen» уже давно вели их в оптике прицелов.
Возглавляющий колонну танк прибавил оборотов и собрался дернуть вправо, чтобы дать возможность своим товарищам развернуться в боевой строй, но в эту секунду первая советская сорокапятка метко ударила ему осколочным прямо под нижний срез башни. Механизм ее заклинило. Боевая машина резко изменила намерение поворачивать вправо и так, как делает человек с застуженной шеей, начала всем корпусом загибать влево. Второй выстрел этой же пушки ударил немца куда-то под задний каток. Pz III дернулся и замер, выпуская в знойное небо облако белого дыма.
Артиллеристы попросту ликовали, поскольку и второе советское орудие как раз в это время «разуло» замыкающую немецкую колонну машину. Лишившись гусеницы, та все же смогла повернуть башню и огрызнуться в ответ. Взрыв раздался где-то далеко за селом, в садах, где еще дымили обломки немецкого самолета-разведчика.
Место танкового затора было уже пристрелянным. Первый Pz III горел открытым пламенем, а через минуту задымил и замыкающий. Двое оставшихся машин, застряв между ними, не могли выбраться, ревели, толкали терпящих бедствие собратьев, наползали на их, но все это было безрезультатно, они оказались в западне. Стрелять по позициям советских пушек немецкие танки тоже не могли. Поворачивать в сторону разящих выстрелов свои 37 миллиметровые «жала» им мешали деревья.
Теперь пришло время пожалеть о своей горячности артиллеристам. На два орудия у них осталось всего по пять осколочных снарядов. В связи с этим в расчетах сорокопяток вышла заминка. Филиппов, видя это, приказал командиру связистов лейтенанту Мещерякову послать бойцов, чтобы те незаметно пробрались к практически закопавшимся в лесную землю танкам противника, и забросали две оставшиеся машины гранатами. Что-то около десятка взрывных хлопков навеки успокоили грозные немецкие машины, практически успевшие повалить мешающие их передвижению деревья.
Чёрный дым заволок половину неба, но, к счастью, ветер сносил его в сторону от села. Наступила какая-то странная тишина. Казалось, что все, …война кончилась. Люди выбрались из погребов и смотрели на горящие немецкие танки, словно говоря: «и это то, чем нас пугали? То, что вероломно напало и добралось до самого Киева?»
Майор Филиппов, в отличие от сельчан, прекрасно знал, что противник, оставаясь для них невидимым, сейчас просто перераспределяет свои силы. Немцы, захватив соседнее село, как видно рассчитывали и здесь пройти, не закрывая люков, словно на марше, но получив такой больной укол они задержатся в Легедзино, в этом можно не сомневаться, а уж насколько, зависит только от него и его сводного батальона.
Но, так или иначе, а первая схватка осталась за его бойцами. Что ни говори, а не потеряв ни одного солдата сжечь всего за пару часов семь вражеских танков и уничтожить двадцать мотоциклов дорогого стоит. Противник понес потери, а боевое подразделение, оставшееся прикрывать отход наших частей мало того, что осталось без них, так еще и приросло дюжиной пусть и старых, но все же танков. А ведь они и кинологи по сути сейчас были резервом Филиппова. Мог ли они еще вчера на это рассчитывать?
Броневые машины и клетки с собаками стояли с другого края села, прямо у пшеничного поля, окаймляющего рощу. Правда вольеры были сколочены еще накануне и расставлены у самых деревьев, а вот БТ-шки и Т-26 ютились за крайними хатами, грозно выставив меж ними в широкое, желтеющее поле, свои 45-мм пушки. Атаку отбили, даже не прибегая к помощи резерва, а это значило, что скудный боезапас танков сохранен в целостности. Филиппов был доволен. Пользуясь моментом затишья, он высунулся из окопа:
– Лопатин! – Крикнул комбат в сторону дальнего расчета. – Эй, кто там, где Лопатин?
– Товарищ майо-о-ор! – Позвали в дальних окопах. – Филиппов к орудиям зовет.
Заместитель начальника штаба Коломийского погранотряда не рискнул бежать по открытой местности и, почему-то, пробирался кустами.
– Ты чего крадешься? – Выражая нетерпение, строго встретил его комбат.
– Кра-адусь, – запыхавшись, ответил Лопатин, снимая фуражку и утирая пот рукавом. – И тебе, Родион, советую.