Текст книги "Путь Строителя 14 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Лопаты нашлись у всех, даже у тех, у кого их отродясь не водилось. Рёв Хорга еще катился над низиной, а бригада уже неслась обратно к неказистому маленькому колодцу, и по дороге к ней прибивались новые люди, кто с киркой, кто с ведром, а один дедок притащил грабли и всем своим видом требовал фронт работ.

Молва разлетелась по деревне быстрее любого горна, да и дуб теперь видно чуть ли не с каждого конца нашего населенного пункта, крона торчит над частоколом и мерно покачивается в такт трапезе. Реклама убойная, такую ни один глашатай не отработает, и уже через считанные минуты там, где по чертежу значились коллекторы, мелькала без малого сотня лопат.

О деньгах, что характерно, никто даже не заикнулся, все-таки момент для нашей деревни, не побоюсь этого слова, исторический. Мотивацию народу заменял вид из-за частокола, и мотивация эта выходила железная: всем разом захотелось, чтобы к переезду гостя его новое жилье стояло готовым, желательно подальше от собственных сараев.

Мне бы в этой суете полагалось руководить, но я взобрался на кучу вынутой земли и в основном наблюдал со стороны. Сил после лесного перехода осталось на донышке, и тратить их надо с умом, а спать все равно нельзя, работу следует провернуть как можно быстрее, и желательно сразу заложить готовый цикл производства.

Производства чего? А вот тут будем надеяться, что того, что надо. Из всей кучи вариантов я голосую за производство селитры. Если всё пойдет совсем неудачно, то в худшем случае мы получим производство шикарных удобрений, ну а если я полностью ошибся в расчетах, то хотя бы выкопаем самую глубокую яму в истории здешних мест, тоже достижение.

Народ тем временем взялся за дело с энтузиазмом, которого хватило бы на три деревни, и с организованностью, которой не хватило бы и на курятник. Копали все, копали везде, а вот куда копали, вопрос оставался открытым. Одна артель бодро углубляла подводящую канаву, которую углублять никто не просил, вторая затеяла яму в стороне, где земля помягче, и на резонный вопрос, отчего именно там, честно ответила, что тут лопата легче идет. Логика мощная, не поспоришь, с таким подходом яма получится где угодно, кроме нужного места.

Отдельные энтузиасты пошли еще дальше, двое забрались в свежий колодец, решив, что раз дыра уже есть, надо просто сделать ее глубже, и какое-то время оттуда летела земля вперемешку с бодрым сопением. Потом сопение стихло, а на смену ему из глубины поднялась ругань, и колодец разносил ее по округе не хуже печной трубы.

– Тут камень! – гудела дыра голосом старшего энтузиаста. – Здоровый, зараза, не обойти!

– А ты по краю его, по краю! – советовал сверху напарник, свесившись в дыру по пояс.

– Сам ты по краю! Тут края нет, тут камень один!

– Ну так расшатай!

– Чем⁈ Я тут развернуться не могу, у меня лопата и колени, и все это в одном месте!

Хорг подлетел на шум, заглянул вниз, высказался о происхождении обоих, об их родителях высказываться не стал, видимо, поберег голос, и велел доставать. Доставали энтузиаста всем миром, на веревке, и наверх он вылез красный и непобежденный, заявив, что еще бы чуть-чуть, и камень бы поддался. Охотно верю, вот только толку от этой победы вышло бы немного, скважина в метр шириной моему жильцу разве что на один жгут, и то по локоть, а он у нас существо солидное, ему простор нужен.

Смотреть на это можно было долго, земля летела во все стороны, ямы множились, и при таких темпах к вечеру мы рисковали получить не очистные сооружения, а укрепрайон полного профиля. Так что я сполз со своей кучи, взял у ближайшего мужика моток шнура, прихватил из инструментальной телеги охапку мерных жердей и молча направился на середину площадки. Разметка дело небыстрое, зато благодарное, у ямы появятся углы, а у людей смысл.

– Замерли все! – грянул Хорг, углядев мои перемещения. Народ замер кто в чем был, один так и остался стоять с полной лопатой на весу, и земля с нее тихонько сыпалась ему на сапог.

Мастер подошел, понаблюдал, как я вбиваю первый колышек, и озадаченно поскреб бороду.

– А чего тут размечать-то? – протянул он почти обиженно. – Яма и яма, ей глубина нужна, а не красота. Вон, копаем же со всех сторон!

Я мотнул головой и размотал шнур дальше.

– Вот именно, что со всех. А надо с нужных.

Спорить Хорг не стал, крыть было нечем, вокруг как раз доставали из земли второго энтузиаста. Я же неторопливо, можно даже сказать лениво, принялся обрисовывать, как вижу наши будущие очистные. Яма будет одна, зато правильная, прямоугольная, шесть метров в длину, три в ширину, пять в глубину. Посередине оставляем гряду, над ней глубина выйдет метра три с половиной, может четыре, по месту посмотрим, а вот дальние края берем на все пять или даже глубже. В кладку гряды закладываем ровные пазы друг напротив друга, чтобы по ним ходил щит.

– Полозья, что ли? – прищурился Хорг. – Как на воротах наших?

– Ровно такая же система, – подтвердил я. – щит поставим.

– А щит-то там зачем? Воду держать?

– Потом узнаешь. Ты копай давай.

Мастер пожевал губы, покосился на крону за частоколом и уточнять не стал, сообразил, что ответ ему, возможно, не понравится. А задумка на самом деле простая. Канализацию мы делим надвое, в подводящей канаве ставим задвижки, и какое-то время все деревенское добро течет только в одну половину ямы, где сидит наш новый работник.

Ему сыплется угощение, он радуется, кашеварит, перемалывает, и отходы исчезают, но что-то после его готовки обязательно останется, какой-то остаток, ради которого, собственно, весь этот банкет и затевается. А в нужный момент мы переводим задвижки, поток уходит во вторую половину, следом поднимается щит, и жилец сам, без уговоров и рычагов, переползает туда, где кормят.

Щит за ним опускается, а из освободившейся половины мужики спокойно выгребают созревшее добро на поля. Никого тревожить и перетаскивать не придется, гнилоход доволен, деревня с удобрением, и даже запаха нет, с этим гнилоход справляется отменно. Учитывая сколько пахучего угощения за время нашего странствия он успел утащить в дупло, от него должно было разить на километр, но вместо этого воздух вокруг вполне себе свежий.

Мерить пришлось по науке, жерди у нас нарезаны по эталону, по два метра каждая, сам в свое время вводил стандарт и сам же теперь им наслаждаюсь, глубину в пять метров изволь отмерять как две жерди с половинкой. Половинку торжественно отпилили на месте, и дедок с граблями лично заверил, что глаз у него алмаз и пилили честно. Разметка легла без единой заминки, шнуры натянулись, колышки встали по углам, и вся стихийная копка наконец собралась в одном месте.

Дальше народ было уже не удержать, к яме подтянулись работяги со всех концов, половина деревенских строек встала сама собой, и даже с моей стройки бригада снялась в полном составе, о чем мне сообщили с некоторой опаской. Да пусть копают, святое дело, стройка подождет.

Землю далеко носить не стали, отвалы росли тут же, по краям, пригодятся и на обратную засыпку, и на обваловку, чтобы дождевая вода в яму не бежала. А виновник всеобщего трудового подъема сидел себе в лагерной яме, шевелил кроной и наслаждался жизнью, даже отсюда было видно, до чего ему хорошо.

На частоколе в течение дня дежурила уже другая публика. Пацанята расселись по стене рядком и наблюдали за гостем, свесив ноги, у них там шел свой ученый спор, достанет он щупальцем до стены или не достанет, и ставки, судя по азарту, принимались настоящие.

Внизу у ямы спор шел посерьезнее, один из землекопов углядел, куда именно дуб запускает жгуты, и забеспокоился, а ну как ему у нас понравится и он после ям за частокол примется. Сосед его успокоил со знанием дела, мол, не примется, бревна у нас свежие, невкусные, это тебе любой гнилоход скажет. Правда спокойнее первому не стало, и остаток дня он копал с удвоенной скоростью.

Копали в две смены, с обедом прямо у края, бабы приносили котелки и хлеб, и мужики хлебали стоя, не выпуская лопат, потому что очередь в яму расписалась плотнее, чем к колодцу в засуху. Внизу одновременно помещалось человек двадцать, остальные таскали и подавали, уставших меняли без всякой команды, и дно уходило вниз с каждым часом всё заметнее.

Грунт, спасибо низине, шел мягкий, без валунов, единственный приличный камень на всю округу достался, похоже, тем двоим в колодце, и они, кстати, до сих пор поглядывали на него недобро.

Со стенками решать пришлось быстро, опалубки у нас после больших заливок осталось предостаточно, щиты ровные, колья заготовлены, и по-хорошему стены следовало бы отлить из бетона, на века. Вот только бетону нужно время, выдержка, уход, а времени у нас нет, все-таки нужник в лагере не бездонный, запасы там конечные.

Потому решили примерно по той же схеме, что и с колодцем: прочность тут нужна не крепостная, кладка справится, а кладка это скорость. Гранит, которого у столба силы лежат целые горы, но взяли самую малость, намолотили мелкой крошки в раствор, пусть работает. Остальное закрыл обычный камень, его натаскали тачками с другого берега, и ряды пошли один за другим. Хорг носился по периметру и лично гонял каждого, кто вел ряд на глазок, а я только успевал проверять углы да пазы под будущий щит.

Пока мы возились с кладкой, из лагеря долетали новости, и новости эти радовали. Гость управился с солдатскими ямами подчистую, вылизал до сухого песочка и взялся за выгребные ямы господ рыцарей, а те, к несчастью благородных, расположились на противоположном конце лагеря.

Кратчайший маршрут к мечте пролегал ровнехонько через середину этого лагеря, а как гнилоход относится к маршрутам, объяснять уже никому не требовалось. Подробностей нам с земли видно не было, зато их видел Мульб, и к вечеру деревня знала все: и как шатры складывали на бегу, и как интендант уводил телегу с овсом наперерез судьбе. Господа рыцари, по тем же рассказам, остались без удобств и теперь бегают в поле, посверкивая гербами. Насчет гербов, подозреваю, приукрасили, но проверять никто не рвался.

Пол заливали уже вечером, и тут работяги справились сами, замес шел бодро, тачки катались по сходням без заторов. Я разве что помог провибрировать, прошелся с рогом вдоль свежей заливки, чтобы масса улеглась поплотнее, и на этом мое участие кончилось. Сильно разгоняться все равно нельзя, пол у нас идет с уклоном от серединной гряды к дальним стенкам, переусердствуешь, и весь бетон стечет в нижние углы, будет вместо очистных сооружений горка для зимних забав.

Дальше они справятся и без меня, кладку есть кому доводить, уклоны выставлены, Хорг бдит. Означает ли это, что мне можно пойти поспать? Конечно же нет. Кто вообще в этой деревне спит? А, точно, все спят, кроме меня…

Пока мужики ковырялись, я заглянул на свой участок, и встретила меня до неприличия мирная картина. Три телеги стояли ровно там, где их поставили, рядом, привалившись к колесу, спал мужик из обоза, и спал качественно, с душой. Вокруг никакого беспорядка, пчелы спокойно занимались своими делами, медоноски кружили над участком и деловито обнюхивали все подряд, от котлов до сохнущего кирпича, пчеловоины несли караул по углам телег и, соответственно, охраняли.

Ну а принцесса выбралась на крышку своей корзинки и сидела там, распустив крылышки, наслаждалась солнечными лучиками. Идиллия продержалась до момента, пока она меня не заметила. Крылышки сложились, особа нырнула внутрь, и крышка захлопнулась с таким стуком, что дежурный у колеса всхрапнул и переложил голову на другое плечо.

Ну да, конечно, обиделась, другого я и не ожидал. А то, что я за эти двое суток чуть не сдох, никого особо не волнует, подумаешь, мелочи какие, у нас тут обида, дело государственной важности.

– Да ладно тебе, – подошел я к корзинке. – Давай завтра пообижаешься, а? Сегодня как-нибудь без этого обойдемся, у меня сил нет по всем правилам мириться.

Вежливо постучал костяшкой по крышке, но ответа, ожидаемо, не последовало, внутри даже крыльями не шелохнули, выдержка у особы отменная. Я оглянулся на пчел в поисках поддержки, и показалось, что они мне пожали плечами. Плеч у них нет, пожимать нечем, но суть донесли исчерпывающе: сами не понимаем, дружище, сами не понимаем.

И ведь главное, поди угадай, в чем провинился. Всё же наоборот было устроено ради их безопасности, обоз отдельно, чудовище отдельно, и между ними я, красивый. Сам подставился, между прочим, рубахой шикарной пожертвовал, у меня их не так много, чтобы скармливать каждому встречному дереву, и где теперь такую купить, вопрос без ответа. По всем расчетам мне тут полагается благодарность, ну или хотя бы нейтралитет, а вместо этого сижу перед закрытой крышкой и веду переговоры с корзинкой. Со стороны, надеюсь, этого никто не видит.

– Слушай, ну давай тогда о деле, – сменил я тактику. – Надо же обсудить, куда вас расселять. Сама видишь, у меня на участке шумно, народ толчется, котлы гремят, ходят все кому не лень. Но есть одно место, поприятнее моего. Тихое, теплое, а насчет охраны там вообще без вопросов. Обсудим?

На самом деле я давно определился, где их поселю, еще на подходе к деревне все решил. Но обсудить-то надо, положено так, а то потом выяснится, что решили без нее, и к первой обиде добавится вторая, посерьезнее, и зимовать мне тогда с двумя обидами сразу.

Корзинка хранила молчание, только крышка, по-моему, села еще плотнее. Ладно, запишем как согласие, возражений ведь не поступало. Я растолкал дежурного, тот подорвался и спросонья отрапортовал, что происшествий не было, кивнул ему на переднюю телегу, кликнул с участка Сурика, и втроем мы покатили пчелиное хозяйство в нужную мне сторону.

Потащили мы их в обход деревни, дорога там длиннее, зато ровнее, и груженым телегам это важнее. Шли неспешно, колесики поскрипывали, пчелы сидели по своим местам смирно, будто каждый день переезжают, и только медоноски время от времени снимались с бортов, облетали окрестности дозором и возвращались на места. Со стены на нашу процессию косились стражники, и во взглядах их читалась сложная внутренняя работа, устав про такое молчит, а спросить неловко. Один все же не выдержал и помахал рукой, и я до сих пор не уверен, здоровался он или прощался.

Сурик всю дорогу шел позади, придерживал на поворотах плиты воска и о чем-то напряженно размышлял, а на втором повороте вопрос все-таки прорвался: можно ли будет из обрезков налепить формочек. Формочки для него мера всего на свете, и если из материала нельзя налепить формочек, то непонятно, зачем такой материал вообще существует. Пообещал ему выделить обрезков, когда будут, и парень дальше катил уже вдохновленный.

– Слушай, а народ-то как отреагировал? – полюбопытствовал я у дежурного, пока мы одолевали пологий подъем. Мужик этот шел с обозом от самого улья, а по прибытии его оставили при пчелах до моего возвращения, так что картину он застал целиком.

– Ну как… – мужик поправил хват на оглоблях и задумался. – Половина до сих пор не верит.

– А вторая половина?

– А вторая надеется, что брешут.

– Богатый выбор, – оценил я. – А староста что?

– А что староста? – пожал тот плечами, – В деревню не пустил. Велел к тебе на участок тащить, там, говорит, ждать и следить за пчелами. А я ему говорю, как я за ними услежу, они же делают чего хотят.

– И чего они делали?

– Да ничего не делали, – пожал плечами мужик. – Тебя ждали.

– Ну вот видишь, – подытожил я. – Проблем нет, следить одно удовольствие.

Мужик покивал без особой уверенности, и остаток пути мы проделали молча, если не считать скрипа колес и мерного гудения над головой.

Столб силы встретил нас желтоватым светом из-под колпака и двумя гвардейцами, которые при виде такого обоза подобрались и на всякий случай сделали лица еще каменнее обычного. Ну, наверное, под шлемами все-таки не видать.

Понимаю ребят, к ним по расписанию ходят мастера с кабелем, а тут три телеги меда и воска под пчелиным конвоем, и как это оформлять в докладе, науке неизвестно.

Я подкатил переднюю телегу поближе к тумбе, отряхнул ладони и повернулся к корзинке.

– Ваше высочество, – начал я торжественно и сразу засомневался. – Или как там у вас положено… светлость? Благородие? Не силен в титулах, уж простите, образование не то. В любом случае, принимайте: вот ваши новые хоромы. Будут дорабатываться и достраиваться, отделку обсудим в дальнейшем, когда перестанете обижаться.

Из корзинки не донеслось ни звука, что меня уже нисколько не удивило, так что крышку я приоткрыл сам. Изнутри в нее тут же вцепились лапки, все, сколько их там есть, и потянули обратно с завидным упорством. Силы, впрочем, оказались неравны, тут уж извините, ваше высочество, я слишком устал для всего этого, и церемонию открытия объявляю состоявшейся.

Столб, справедливости ради, пришлось немного доработать прямо по месту. Колпак у меня там конусом, наполовину из плетня, наполовину из бетона, штука вышла тяжелая, пчелы такую каждый раз на выход поднимать не будут, у них лапки. Да и воздух внутрь должен как-то поступать, жильцы все-таки дышат. Так что я выложил по кромке тумбы кирпичи, проставками, и между камнем и колпаком появилась щель в ладонь, чем не вентиляция, а заодно и парадный вход. Дождя можно не бояться, колпак шире самого колодца, вода скатится по конусу и до нутра не доберется.

Оставалось переложить приданое, и вот тут я совершил ошибку, обратился к караулу.

– Мужики, подсобите с медом? Вдвоем сподручнее.

– Не положено, – отозвался ближний, даже не повернув головы. – Караул.

– Так я ж не отойти прошу, а подойти. Груз к охраняемому объекту, все по службе.

– Не положено.

– Понял, – вздохнул я. – А если я у Кральда спрошу?

Гвардейцы переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместился целый разговор, с разбором и оргвыводами. Ближний вздохнул еще тяжелее моего, снял шлем, сунул его напарнику и шагнул к тумбе. Колпак он удержал одной рукой, пока я подбивал проставки, установили все как полагается, а потом и вовсе сняли эту крышку и взялись перекладывать добро вниз, в колодец. Плиты воска ложились вдоль стенки, медовые кубики штабелем к ним, и латные перчатки для такой работы подошли на удивление славно, мед к ним не липнет.

Сердце голема на дне встретило нас ровным глухим гулом, Основа расходилась от него теплыми волнами, и даже наверху, у кромки, под ложечкой начинало приятно вибрировать. Лучшее жилье в округе, я считаю: тепло, сухо, свет дармовой, а караул попробуй еще где найди. Мне бы кто такие хоромы выделил.

Перегружать еще довольно много, да и какую-то часть стоит оставить себе, так что следом внутрь отправилась корзинка с принцессой, опустил я ее аккуратно, на самое ровное место, между сердцем и стенкой. Пару мгновений ничего не происходило, а затем крышка приоткрылась, уже сама, без моей помощи. Хозяйка выбралась наполовину, огляделась по сторонам с видимым недоверием, и недоверие это таяло на глазах.

Взгляд ее прошелся по кладке, скользнул по штабелю с медом и уперся в здоровенное сердце голема. Фасетки в желтоватом свете переливались, крылышки медленно расправлялись, и наконец она подняла голову, посмотрела на меня и коротко прошелестела крыльями.

Перевод я получил в следующую же секунду. Пчелохорги дружно снялись с телег, и вниз потянулась цепочка грузчиков, кубик за кубиком, плитка за плиткой, да так слаженно, что мы с гвардейцем застыли над колодцем с очередной ношей в руках и почувствовали себя лишними на этом празднике. Добро утекало вниз без нашего участия, и было решено больше не мешать, человеческая смена окончена. Мы вернули колпак на проставки, гвардеец забрал у напарника шлем и встал обратно на пост, а пчелы уже текли под кромкой стройной вереницей, перетаскивая свои пожитки к себе домой.

Я постоял еще немного, послушал, как под колпаком обживается гул, теперь к нему добавилось хозяйственное жужжание, и звук у столба стал заметно веселее. Со стены за новосельем следило десятка два голов, так что к утру Мульб, не сомневаюсь, доложит деревне подробности, и в его пересказе я как минимум женился, причем с приданым в три телеги. Спорить бесполезно, у Мульба не забалуешь.

Крышка корзинки, к слову, для меня за все новоселье так и не открылась. Но когда я уже уходил, из щели под колпаком отчетливо шелестнуло вслед. Будем считать это прогрессом.

* * *

Заноза из свежего частокола засела глубоко, и Корш ковырял ее ногтем уже третий заход, не столько ради самой занозы, сколько ради образа. Все-таки он же просто помятый мужичок, который отработал день лопатой, забрался на стену и отдыхает, а что бревна тут смолистые и цепучие, так это дело житейское. Народу на кромке к вечеру собралось десятка два, расселись кто по бревнам, кто на рельсы, и глазели все в одну сторону, на лагерь, где ужинало дерево.

Рядом устроились трое пацанят, и спор у них шел ученый, по накалу давно обогнавший диспуты столичных школяров.

– А я говорю, достанет! – младший вскочил и чуть не улетел со стены, сосед ухватил его за штаны и вернул на место. – Вон докуда жгут тянул, сам видел!

– До ямы тянул, – старший даже головы не повернул, следил за кроной. – Стена дальше, не достанет.

– А ты померил, что ли?

– Мне мерить не надо, у меня глаз, – старший сплюнул вниз по-взрослому. – Яма вон где, а стена вон где.

– У него глаз! А чего тогда в шапку ничего не кладешь, раз глаз?

Заклад, а это аж два рыболовных крючка и деревянная свистулька, лежал в шапке у третьего пацана, самого запасливого, и держал тот шапку двумя руками, переживая за сохранность сильнее обоих спорщиков разом. Старший помедлил, но честь оказалась дороже, снял с пояса ножик в берестяных ножнах, сделанный из ржавого обломанного гвоздя, опустил туда же, и спор перешел в ту стадию, откуда с миром уже не расходятся.

Корш, к слову, померил почти сразу, на глаз, с запасом на полный замах жгута, и ответ знал точно, до локтя. Мужичку после лопаты знать такое не положено, вот он и молчал, отметив только, что старший ставит правильно и торгуется грамотно, из такого выйдет толк.

Из-за пазухи он вытащил заранее припасенную гладкую щепку в ладонь длиной и обломок уголька к ней. За тридцать лет службы Корш не записал для себя ни строчки, всегда составлял отчеты сразу в чистовую. Голова держала архивы, от которых в столице ломятся шкафы, и не подводила ни разу. А сегодня вот понадобилось записывать… Голова, глотавшая годовые отчеты целых провинций, за один здешний день переполнилась и запросила бумаги, только бумаги у землекопа не водится и пришлось использовать щепку.

Забрался он сюда с простой целью, посидеть в тишине и разложить наконец день по папкам. День раскладываться не желал, топорщился и трещал по швам, и начинать пришлось издалека, с того, до чего все эти дни не доходили руки, стройка отнимала их целиком.

Со стройкой, кстати, у Корша обнаружилось открытие из неудобных: ходит он туда давно не только ради дела, а больше по собственному желанию. Платят щедро, кормят от пуза, и движение по здешней карьерной лестнице вышло такое, что за пару дней он поднялся примерно на столько же, на сколько на службе за тридцать лет. И это не говоря уже об ускоренном продвижении в его Пути, Основа здесь отзывается куда охотнее, а порядка на стройке оказалось куда больше, чем во всем государственном аппарате вместе взятом.

Вчера его поставили начальником производства блоков, и Корш, принимая под начало замесные короба и шестерых мужиков, поймал себя на самой настоящей гордости и на легком недоумении от нее же. На работу он теперь приходит первым, и пусть главная его задача вычислить преступника, от рассвета до заката голова занята другим, как перестроить подачу песка и куда девать простой у сушильных рядов. Пометка об этом в деле уже лежит, а толку от нее пока никакого.

Сейчас же начал он со вчерашнего дня, с телег, мед привезли прямо к его замесам, так как в деревню это добро, судя по всему, не пустили. Обозники рассказывали наперебой, слушать их нарочно даже не требовалось, все оседало в памяти само. Из рассказов выходило, что мастер где-то в дальних лесах изловил гнилохода и ведет домой, причем здоровенного.

– Здоровый, говоришь? – уточнили у обозника на замесе.

– С дом! – тот оглядел слушателей и решился. – Да не, с два дома!

– Ну-ну, – покивал скептик с лопатой. – А рога есть?

Корш тогда разложил услышанное, не отрываясь от короба: гнилоход лег в слухи, но поближе к бреду, размер с вековой дуб отправился в бред без лишних сомнений, приукрашивают, дело дорожное. Система работала тридцать лет и повода сомневаться в себе не давала ни разу.

Вот только все равно первыми систему подвели пчелы, и подошел к телегам Корш сам, из чистого любопытства, положено же любопытному мужичку поглазеть на диковину, о которой гудит вся округа. Пчел он так-то видал, недалеко от столицы есть небольшая рощица, где традиционно собирают мед, и особыми они не бывают, пчела и пчела.

А вот эти все-таки оказались особыми. С бортов поднялись судя по всему караульные, здоровенные хищные монстры неприличных размеров. Они зависли на уровне глаз, зажужжали и недвусмысленно повели жалами, а жала на них видно без всякого прищура. Корш отступил на три шага раньше, чем сообразил, что отступает, и пункт про особых пчел пришлось вынимать из бреда и перекладывать в факты.

Дальше он наблюдал издали, и усиленно размышлял к чему это это дело пришить. Караул у телег периодически сменялся, одна здоровенная пчела все время держалась в воздухе и наблюдала за округой, остальные держали позиции на самих телегах.

Сектора были поделены без единой прорехи, залетную осу перехватили на дальнем подходе, и Корша неожиданно кольнуло теплом: служба у насекомых поставлена лучше, чем в армейском лагере по соседству. Записать такое в отчет нельзя, даже размытыми формулировками.

Рядом с этим наблюдением просился второй лист, три телеги светящегося меда и воска, целое состояние по любым меркам, стояли под открытым небом под надзором одного сторожа, и сторож этот совершенно бесстыдно дрых. Никто при этом даже не примеривался украсть, люди вокруг ходят и никому нет никакого дела до этих сокровищ.

Днем Корш стоял на замесе, как обычно, когда со стороны лагеря донесся концерт: рог, следом второй, но уже с другим коленом, звон сигнального колокольчика, и снова первый рог, уже по второму кругу. Обещанный гнилоход, стало быть, дошел, чем бы он там ни оказался. Глаз задергался сразу, и вовсе не на чудовище, чудовища Корш пока не видел, глаз дергался из-за горниста, который перебирал сигналы по списку в надежде, что какой-нибудь да подойдет.

Бригада побросала лопаты и рванула смотреть, и Корш побежал со всеми, в толпе ему самое место. Дальше он стоял в передних рядах зевак и ловил себя на том, что оценивает не угрозу, а качество паники, угрозы, по совести говоря, не было никакой, дерево пришло к нужнику и больше его ничего не заинтересовало.

Паника при этом удалась на славу, лагерь выложился весь. Под ближней телегой поместились двое, третий сунулся следом, не поместился и заметался между укрытиями, выбирая понадежнее. Кашевар встал у котла с поварешкой наперевес и всем видом сообщал, что обед сдаст только вместе с жизнью.

Отпрыски знатных родов, пострадавшая сторона и, можно сказать, заказчики нынешнего дознания, носились между шатрами и требовали от слуг одновременно коней и доспехи, а слуги подавали не то и не тем.

Собственно, где-то в лагере все носились, а вот в голове Корша шла настоящая баталия. Лист, где гнилоход значился бредом, на глазах целиком переехал в факты, вместе с вековым дубом, а следом скрипнула вся полка: если про размер не соврали, что еще из слухов окажется правдой? Пока Корш придерживал эту полку, из-за спин долетело свежее, вернулся мастер. Пацан на пригорке махал лагерю рукой и кричал, что зверь пока не его, он просто прикидывает, как его приобрести. Толпа вокруг совершенно бесстыдно ржала и передавала дальше, а Корш запоминал дословно, такие формулировки украшают любое дело.

Долго наблюдать за чудовищем не вышло, у частокола взревел Хорг, бригада снялась копать в полном составе, и Корш пошел со всеми, взялся за лопату и уже в яме сообразил, что копает бесплатно. Причем копал он даже не ради маскировки, а добровольно, впервые за всю жизнь, и пометку об этом сделал с легким беспокойством, надо будет на досуге разобраться, что это с ним происходит.

Сама копка первое время шла стихийно, и для пути Порядка это была пытка чистой воды. Но потом появился Рей, и Корш впервые увидел главного подозреваемого вблизи.

Увидел и не поверил… По бумагам ожидался ловкач, из тех, что трижды продадут одну лошадь и им еще должны останутся, а с кучи вынутой земли сполз шатающийся от усталости пацан, подобрал шнурок, специально отмеренные палочки и побрел размечать площадку.

Дальше на глазах у Корша хаос собрался в порядок. Легла разметка, следом встали колышки, и сотня лопат съехалась с окраин в один правильный прямоугольник, а путь Порядка, дергавший глаз с самого полудня, впервые за день замолчал, довольный. Корш поймал себя на удовольствии от работы подозреваемого и одернул, в деле такому не место.

Вблизи читалось многое, руки у пацана рабочие, мозоли от инструмента, не от карт и не от ножа. Сотня взрослых мужиков слушалась его без единого окрика, орал за него Хорг, а власть при этом оставалась пацанья, и загадку эту Корш отложил на потом.

Отдельный деликатес путь получил от мерных жердей. Нарезаны по эталону, одна к одной, половинку отпиливали прилюдно, под присмотром дедка с граблями, и выходит, что деревня живет по единому стандарту мер. В половине королевских контор эталона нет, там до сих пор меряют локтями писарей, у кого какой отрос.

Старый клубок тем временем трещал по всем ниткам. Версия с приезда лежала простая, вор плюс староста-скупщик, подобные цепочки он щелкал, не выходя из кареты, только вор по всем законам ремесла прячется и сидит тише воды. Этот собрал вокруг себя деревню, сотню лопат и ходячий дуб в придачу, и прятаться не собирался даже для приличия.

К заливке пола народу набежало столько, что мест не хватило, Корш с парой десятков мужиков остался не у дел, вот и пришел сюда. Но стоило забраться и устроиться на краю баллистной вагонетки, как под стеной заскрипело, и в обход деревни потянулась процессия: три телеги, знакомый мед, поверх колонны парами шел пчелиный конвой, а стражники на стене мялись, не зная как на это реагировать, ведь пчелы выглядят опасными, но пока не нападают.

Записи опять отложились, и Корш неспешно двинулся по стене следом, благо шла процессия небыстро. Привела она к столбу силы. Столб этот сам по себе тема для отдельной кипы папок, и Корш до сих пор старательно обходил эту тему стороной, есть вещи, к которым лучше подступаться выспавшись.