Текст книги "Путь Строителя 14 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Работа завелась с первым солнцем. Кто встал на замес, кто таскал глину от телег, и телеги эти, к слову, тоже наладил Сурик: ближнюю яму давно выбрали, не яма уже, а целый карьер, глину возят издалека, зато с вечера на утро на участке всегда стоит запас.

К мельницам он заглянул больше для порядка. Жернова скрежетали, перетирая обожженный бой в отвердитель, и у каждой мельницы стояла вечная пара, один крутит, второй отсыпает, а кто именно чем занят сегодня, выяснялось каждое утро заново.

– Уговор был через день! Я вчера крутил!

– Ты до обеда крутил, а после я! Считать умеешь?

Сурик туда даже не свернул. Сами разберутся, к обеду поменяются, у того, кто крутил, гудят руки, а тот, кто отсыпал, до вечера ходит красным от пыли, и еще неизвестно, кому повезло больше.

Под сушильным навесом он прошелся вдоль рядов сырца, трогая пальцем то один кирпич, то другой. Пару штук перевернул, крайний ряд велел переставить глубже в тень, туда к полудню дотягивается солнце, и сохнуть будет неровно. Обычное утро, ничего особенного, просто глаз уже сам знает, куда смотреть.

Ближе к полудню на участок заглянул мужик из беженцев и попросился на работу.

– Возьми, а? Я в деревне у себя и печи клал, и горшки обжигал…

– Слепи пару кирпичей, – Сурик выдал ему обычную формочку и кивнул на доску.

Мужик послушно слепил, Сурик повертел его сырец, хмыкнул и вынес решение, лепить пока рано, углы мазаные, а вот на замес встанет сегодня же, ноги вон крепкие. Формочек на всех не хватает, лепят опытные, но потом карьерный рост будет обязательно, как только Рей доберется и до формочек, как обещал.

Мужик был намного старше, а спорить не стал, стянул обувку и полез в глину. Сурик проводил его взглядом и в который раз сам себе подивился, может голосом он не гремит, ростом не вышел, а взрослые мужики кивают и идут делать. Загадка, и разгадывать ее некогда.

Со стороны кузни грохнуло, и над участком повисла отборная руготня Ректа. Заготовка вылетела из креплений, станок вхолостую доскрипывал свое, а Рект тряс ушибленной ладонью и высказывал креплениям все, что о них думает.

– Живой? Не ушибся? – Дагна прибежала почти сразу и принялась обеспокоенно осматривать парня.

– Да нормально все! – отмахнулся тот, – Крепление, зараза…

– Так останавливай станок, дубина. – выругалась она, – Давай лучше крепеж новый выкую, сейчас замеры сниму.

Рект посопел для порядка, но станок остановил, спорить-то с ней всё равно бесполезно, это на участке усвоили все. Дальше у них пошло по-рабочему, и Сурик вернулся к своим рядам.

Отсюда была видна и стройка дома Рея, серые столбы каркаса торчали из опалубки, и народ вокруг них не останавливался ни на минуту. У самой воды крутилась бочка-бетономешалка, около нее хлопотала бригада сплошь из новых лиц, говорят, городские, пришли с первым обозом.

Людей в деревне становится больше, и Сурика это только радует. Больше рук, больше и возможностей, а там, глядишь, и торговцы снова зачастят, и можно будет купить матери цветастый платок. Год назад она у заезжего торговца такой углядела, посмотрела украдкой и отошла, на себя она тратить не станет никогда. А вот он теперь может, платить на участке начали не так давно, но суммы уже приличные, и на платок отложено.

На обед Сурик устроился в тени навеса и развернул узелок. ДА уж, такой обед хоть мастеру подавай, и он усмехнулся, вспомнив, что когда-то носил Рею лепешку с луковицей и до последнего медяка возвращал сдачу.

Мужики перекусили, обсудили планы сходить на рыбалку после того как выполнят норму, сами посмеялись с этого, ведь все понимают, что такого не будет. Но никто не в обиде, платят действительно хорошо, да и коллектив подобрался приятный, всегда есть с кем поругаться.

В общем, после перерыва как обычно пошли вскрывать обжиг, и вот тут размеренный день дал трещину. Мужики разобрали укладку, вытащили верхние ряды и как-то разом притихли, только затылки чесали. Сурик присел, взял первый попавшийся кирпич и повертел в руках. Цвет пятнами, где надо звонкая рыжина, а где не надо, серые разводы. Щелкнул ногтем, послушал звук и понял, что здоровый кирпич так не отвечает.

– Да нормальный кирпич, – загудели сразу с трех сторон. – В стену уйдет, никто и не разберет. Держать будет, точно тебе говорим.

– Недожог это, – Сурик покатал кирпич в ладонях. – Или дожгло, но неровно.

– У меня свояк в городе печник, так у них половина такая уходит, и стоят же дома!

– Вот у них в городе пусть и уходит.

Сурик мялся, а ведь решать надо самому, Рея нет, спросить некого, а в яме лежит гора человекодней, это словечко мастера он выучил накрепко. Один голос внутри считал убытки и поддакивал мужикам, те вон в три глотки твердят, что сойдет. Второй говорил голосом Рея и повторял, что кирпич с гнильцой это не кирпич, и хоть в стену его прячь, хоть в фундамент, гнильца оттуда никуда не денется. Сейчас он решит, и решение будет его собственное, вот что во всем этом самое поганое. И самое, если уж разобраться, интересное.

Для верности Сурик выбрал из ямы два кирпича из разных рядов и отправился к Хоргу. Тот обнаружился у стены, где заливка канав подводила к частоколу и уже начинались раскопки под канализацию, и подойти сразу не получилось, мастер как раз воспитывал бедолагу-разметчика.

– Так не успели же залить! – оправдывался тот. – Сейчас же можно переделать!

– Не успели⁈ – гремел Хорг. – Так я ж перепроверил, оттого и не успели! Уклон у него сам ушел! Всё, иди с глаз, вон, к Бьерну! У него все такие же криворукие, как он сам!

– Я вообще-то всё слышу! – долетело от частокола, где Бьерн со своими собирал обрешетку на очередном бараке.

– Я знаю! Потому и говорю!

Бьерн покачал головой и вернулся к своим жердям, а Сурик переждал грозу в сторонке и, когда Хорг переключился на следующую канаву, шагнул ближе.

– Мастер, можете оценить? Партия новая, мне что-то не нравится, а точно сказать не могу. – Он протянул оба кирпича. – Нормальный кирпич или дрянь?

Хорг взял верхний, позвенел по нему ногтем, глянул на излом, и заняло это у него вдоха два.

– Дерьмо, – буркнул он и сунул кирпичи обратно. – Выкинь.

– Совсем выкинуть? – опешил Сурик.

– Зачем совсем? В бой и на перемолку, в отвердитель пойдет, там его сожрут и спасибо скажут. – Хорг прищурился. – Ты за этим шел, что ли? Сам же слышал, что звенит неправильно.

– Ну… слышал. Проверить хотел. – замялся паренек.

– Проверил. – Хорг уже отворачивался к канаве, но напоследок бросил, ни к кому особо не обращаясь: – Рею давно пора горн нормальный ладить, ямы свое отжили, так и будем фуфло лепить через раз. А мастер по лесам шляется, грибы собирает, будто других дел нет.

Обратно Сурик шагал куда ровнее, чем сюда, а у ямы его ждали, причем с надеждой, вдруг обойдется.

– Всю партию в бой, – распорядился он и сам удивился, до чего буднично это прозвучало. – И на перемолку. В стену такое не пойдет.

Мужики покряхтели, столько трудов псу под хвост, но тачки к мельницам покатили. За спиной кто-то вполголоса обронил, мол, а малец-то с характером. Сурик сделал вид, что не расслышал, только спина выпрямилась сама.

А ведь шел сюда и заранее готовился к позору, к тому, что краснеть за загубленную яму придется перед всей бригадой. Не случилось никакого позора, случилась обычная работа. У мастера в свое время тоже горшок при обжиге лопался, Сурик те черепки еще застал, и мастером Рей от этого быть не перестал.

К закату он пересчитал формочки, проверил каждую на трещины и запер ценное на складе. Со стороны мелочь, а для него ритуал, вроде подписи под днем: прожит без Рея, и ничего не рухнуло.

Домой Сурик приполз уже в сумерках и всю дорогу готовил оправдания про убытки, складно выходило только до калитки. Мать глянула на него от печки и все прочитала раньше, чем он открыл рот.

– Так, – она поставила перед ним миску. – Ешь и рассказывай, что стряслось.

– Да ничего не стряслось…

– Сурик.

За ужином он выложил все про злосчастную партию, про пятна и потраченные человекодни, и про то, что целая яма ушла в бой, столько глины и трудов. Рассказывал и ждал, что она расстроится, убыток же, а мать слушала, подперев щеку, и вдруг улыбнулась.

– Весь в отца, – повторила она утреннее, только теперь не походя, а глядя прямо на него. – Тот тоже был упрямый, если знал, что прав, хоть кол на голове теши…

Сурик слушал, боясь спугнуть. Мать про отца рассказывала редко, и каждую такую историю он прятал туда же, куда она прятала медяк, на самое дно.

– Совсем мастером стал, – добавила она тихо, уже не ему, а куда-то в сторону печки, и Сурик уткнулся в миску, чтобы не выдать, до чего ему от этих слов тепло.

Голос у отца он, если честно, помнил уже плохо, скорее интонацию, чем слова. А упрямство, выходит, тело помнит за него. И пусть помнит, такое наследство Сурика устраивает.

Перед сном он вышел на крыльцо. Деревня лежала в редких огоньках, над стеной перекликалась стража на вышках, слов не разобрать, но по голосам спокойно. Где-то там, за частоколом и дальше, за лесом, мастер гонялся за своим гнилоходом, и Сурик мысленно пожелал гнилоходу держаться, сколько сможет, все равно ведь не поможет. Пусть возвращается скорее. Без него тут, конечно, справляются, но с ним интереснее.

Засыпал Сурик уже с цифрами. Прикидывал, сколько кирпича может уйти на горн о котором рассказывал Рей, если класть по-хорошему, со сводом и трубой, получалось прилично, и получалось заодно, что глину надо начинать возить уже завтра, а то никаких запасов не хватит, хоть сколько налепи. Вот и начнем. Мастер вернется, а горн вот он, только сложи, кирпич имеется.

Также уже будучи в полудреме Сурик подсчитал свои медяки, прикинул, сколько ему еще копить на дом для мамы, который она заслужила. Или не покупать, а построить? Теперь-то это ему под силу…

Глава 5

Молчали мы долго и по разным причинам, я прикидывал, как эту громадину ловить, а Кейн, подозреваю, прикидывал, как меня отсюда увести поскорее. Гнилоход тем временем никуда не торопился, выбрался на середину низины и встал, пережидая что-то свое, потом качнулся, переставил корни на полшага и замер снова. Земля отзывалась на каждую такую перестановку едва заметным вздрагиванием, с ближних стволов сыпалась труха, и по черным болотцам между кочками расходились круги.

Передвигался он вообще занятно, никакой ходьбы в человеческом понимании, скорее медленное перетекание. Щупальца стелились впереди по земле, ощупывали кочки, пробовали на вес поваленные стволы, и только следом, убедившись в надежности дороги, подтягивалась сама туша. Иногда все это хозяйство разом застывало, будто кто-то внутри прислушивался, и чем он там слушает, вопрос отдельный, я бы за ответ приплатил.

До первого помеченного дерева гость добирался, наверное, четверть часа, зато дальше началось то, ради чего стоило отсидеть себе все, что можно отсидеть. Щупальце поднялось по стволу, примерилось и принялось шкрябать по деревьям, причем довольно сильно. Вместе с корой снималась и наша приманка, и все это добро аккуратными порциями отправлялось в ближайшее дупло. Работал он чисто, ничего не ронял и лишнего не рвал, а живую древесину под корой не трогал вовсе, и от махины таких размеров подобной деликатности ожидаешь в последнюю очередь.

Причем с живых деревьев, где тоже было намазано, он снимал только верхний мертвый слой. А ведь наружная кора и у живого дерева, по сути, мертвая, так что формально этот обжора даже не браконьерит, просто собирает то, что дереву уже не нужно. Санитар леса, с поправкой на габариты.

Я лежал на локте и ловил себя на том, что разглядываю его, как чужую стройку. Вот подача, вот сортировка, осталось выяснить, где у него приемный бункер и куда девается брак. Раньше подобных мыслей не возникало, и понятно почему, задумка изначально выглядела проще некуда.

Поймать мелкого гнилоходика размером с полено и в ванне отвезти домой, а там уже разбираться со всем этим в спокойной обстановке, с записями и опытами. Теперь же на легкость задачки не намекало вообще ничего, а вопрос, нужен ли мне именно этот экземпляр, я старательно откладывал в самый дальний угол головы.

Кейн анализировал явно что-то другое, сидел рядом, жевал травинку, щурился, и по лицу было видно, что выводы у него сходятся быстрее моих и нравятся ему заметно меньше. В какой-то момент он травинку выплюнул, махнул рукой и начал подниматься, отряхивая колени.

– Всё, я на такое не подписывался, – сообщил он вполголоса. – Какой в этом вообще смысл? Зачем нам это бревно? Я таких раньше не видел, а если я чего-то в лесу раньше не видел, это обычно значит, что те, кто видел, рассказать уже не успели.

– Да что не так-то? – не понял я. – Наоборот же повезло. Вон какая добыча, сама пришла, искать не надо.

– Чтобы это стало добычей, его надо как-то поймать, – подметил Кейн. – А я пока не вижу ни одного варианта, как нам такое провернуть. Зато вижу отличный вариант тихо собраться и, пока он наслаждается медвежьим говном, спокойно уйти домой. Тебе же луковое дерево посмотреть надо было? Вот и пойдем его изучать. Оно, заметь, стоит на месте и щупалец пока не отрастило.

– Луковое дерево от деревни недалеко, я к нему в любой день сбегаю. – махнул я рукой, – А вот этот экземпляр мне теперь куда интереснее. Да и что ты уперся в размеры-то? Может, он себе этот дуб на вырост надел, бывает же. А внутри сидит маленький скромный червячок.

Кейн неторопливо смерил взглядом дуб, от корней до кроны, особо задержавшись на щупальцах, которые как раз обдирали ствол в два моих обхвата.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – поинтересовался он.

– Ну, может, они на холоде меньше становятся, – предположил я.

Охотник открыл рот, закрыл, потер лицо ладонью и сел обратно. Видимо, где-то там, внутри, он в очередной раз согласовал сам с собой, что спорить со мной выходит дороже, чем соглашаться.

А гнилоход продолжал свой неспешный ужин и вел себя при этом образцово. На нас внимания не обращал, хотя сидели мы не так уж далеко, живые деревья обходил, даже когда те стояли у него на пути, а одно бревно, лежавшее в стороне от помеченных, ощупал, подержал на весу и вернул на место. Бревно вроде приличное, но суховатое, трухи в нем кот наплакал, и выходит, что критерии отбора у нашего гостя имеются, причем строгие.

Все-таки стоит отметить, что прошлое знакомство с гнилоходом у нас случилось не совсем в условиях дикой природы. В тот раз бедолагу гнал вперед приказ нехороших существ и тот всеми силами пытался нам навредить. А сейчас он хочет покушать и можно смело сделать вывод, что под этим толстым слоем гнилой древесины прячется вполне воспитанный и отчасти даже добрый червячок. Специально ничего не гноит, бревнышки, вон, перекладывает с места на место.

Со старой валежиной у дальнего края прогалины он и вовсе устроил показательный урок. Разворошил ее, перебрал чуть ли не по волокну, просушенный ветром верх отодвинул в сторону, а нижнюю часть, дошедшую в сырости до нужной кондиции, отправил в дупло без остатка. Попутно одно из щупалец мимоходом зачерпнуло ила из ближнего болотца, и ил, судя по всему, тоже пошел в зачет. Отбраковку он сложил рядом почти ровной кучкой, и у меня зачесались руки завести ему трудовую книжку.

Из наблюдений потихоньку складывалась картинка, чем сильнее воняет, тем ему вкуснее, а воняет сильнее всего то, что уже наполовину разложилось, где всю черную работу за него проделали грибки с сыростью. То есть повалить живое дерево и загноить его с нуля он, надо думать, способен, только это куча возни и прорва сил, а нужных ему веществ на выходе с гулькин нос.

Невыгодно, проще ходить по низинам и собирать готовое. Медвежий же помет по такой шкале продукт высшей пробы, концентрат без всякой готовки, деликатес, потому он на него и примчался, если это слово вообще применимо к его расторопности. И это нам на руку, довольный гнилоход куда перспективнее обиженного.

– Ладно, – проговорил я, когда щупальца перебрались на очередное помеченное дерево. – Давай думать, как будем его ловить.

– Давай, – с готовностью развел руками Кейн. – Ну вот смотри. Берешь топор, раскалываешь это бревнышко, – он кивнул на дуб, – вытаскиваешь оттуда червячка, который весит как три Больда, если не больше, и запихиваешь его в ванну, в которую он не влезет даже частями. Такой ведь у нас был план, верно? Вот и исполняй, чего расселся?

– План на то и нужен, чтобы его менять. – изрек я с совершенно мудрым выражением лица.

– Ты правда себя не слышишь, или с тобой что-то не так? – опешил Кейн. – План нужен для того, чтобы его исполнять. А план, который надо менять – это говеный план.

– Не говеный, а гибкий, – уперся я. – Чувствуешь разницу?

– Я запах чувствую, – отрезал охотник и кивнул в сторону прогалины. – Вон твой гибкий план, кору доедает.

Спорить я не стал, ведь на самом деле тут есть над чем задумался. Начинать в любом случае придется с вкусняшек, все-таки пока туша занята медвежьим подарком, в сторону наших телег она даже не смотрит, и пусть так остается подольше.

Может, воск его вообще не заинтересует, рой живой, запахи там другие, но проверять подобное на практике не хочется. Королева доверила мне защиту, причем не мешка с медом, а собственной наследницы, и что я стану делать, если громадина двинет к телегам, вопрос пока без ответа.

Мешочек негашеной извести, который я так предусмотрительно прихватил, на фоне этой махины выглядит анекдотом. Прошлый гнилоход был в разы меньше, и то на него ушло целое ведро, влитое прямиком в нору, да еще и фофан следом вбивать пришлось, чтобы пар не вырвался раньше времени. А у этого дупла размером с ворота, и десятки их, если не сотни, чопиков столько за ночь не навырезаешь. Да и не для ловли известь придумана, тот раз закончился хлопком и ошметками по всей стене, а мне этот красавец нужен живым и работящим, про хорошее настроение уже и не заикаюсь.

– В общем, смотри, – озвучил я итог раздумий. – Дожидаемся, пока он доберется до главного угощения, и просто достаем его из трухи. Ну а что? Ты бревно расколоть можешь, я тоже могу. В крайнем случае Больда разбудим. От деревни мы далеко, пусть хоть весь этот гнилой лес по бревнышку раскатает, жаловаться некому. А как утомится, погрузим в тележку и повезем.

– Кого погрузим? – уточнил Кейн.

– Того, кто утомится, – формулировка вышла подозрительно универсальной, и уточнять я ее на всякий случай не стал. – Ну а если этот в процессе кончится, найдем нового. Теперь-то мы знаем, на что они клюют.

– Вообще-то надо было сначала Больда будить, – усмехнулся Кейн. – А потом уже тебя. Глядишь, к твоему подъему уже и грузили бы чего-нибудь.

Собственно, на том и порешили, деваться Кейну все равно некуда, настроен я серьезно, и он это видит. Подозреваю, староста перед выходом провел с ним отдельную беседу, в духе, этого дурака придется слушать, а потом вытаскивать, и со своей участью охотник смирился еще дома. По крайней мере, сопротивлялся он сегодня без огонька, скорее для порядка.

Дальше мы ждали, и зрелище, чего уж там, затягивало. Луна ползла себе по небу, гнилоход обстоятельно снимал урожай, обрабатывал дерево за деревом, и в его размеренности сквозило что-то знакомое, я сам так же хожу вдоль рядов сохнущего кирпича, когда уверен, что никто не видит. Мимо кустов по-хозяйски протопал еж и даже не притормозил, у ежа, в отличие от некоторых, вопросов к происходящему не было.

Из лагеря за спиной время от времени долетал раскатистый храп Больда, наше главное оружие от всякой нечисти и монстров, и на особо выдающихся руладах гнилоход замирал и прислушивался. Хотелось верить, что он принимает эти звуки за голос кого-то большого, кого лучше не злить. Мужики наверняка давно проснулись, такой топот мертвого поднимет, но лагерь не выдавал себя ни голосом, ни костром. Правильно, ребята, лежите тихо, смена не ваша.

Кейн рядом в очередной раз запустил руку в свою сумку, перещупал восковые крышечки, все ли десять стаканчиков на месте, и успокоился. Гнилоходы гнилоходами, а главное добро требует присмотра.

– Слушай, ну поймаешь ты его, – он, оказывается, тоже прокручивал в голове варианты, только со своей колокольни. – А кормить чем собрался? Это ж не коза.

– Обижаешь! – возмутился я. – У нас вся деревня каждый день производит его любимый корм и еще приплачивать готова, лишь бы вывозили. Первый в истории зверь, который живет на помоях и счастлив.

– Вот и поговорили, – вздохнул Кейн. – А я ведь до этой ночи считал, что страннее твоей тележки уже ничего не увижу.

– Ночь еще не кончилась, – обнадежил я.

Отдельного внимания удостоилось дерево, о которое Больд вчера вытирал ладонь. Гнилоход обошел его кругом, обстоятельно прощупал каждую пядь и ободрал кору до голой древесины, а после еще и вернулся, проверить, не осталось ли.

До ванны гнилоходу оставалось всего ничего, пара деревьев и десяток шагов, когда он вдруг остановился, щупальца одно за другим втянулись внутрь, и бревно мелко задрожало. Я напрягся, приподнялся, но снаружи ничего не происходило, вся жизнь ушла внутрь ствола.

Сквозь ближнее дупло было видно, как там мечутся отростки, ходят быстрыми слаженными кругами, и червяк, судя по дрожи, крутился вместе с ними, перемалывая собственную начинку. Вглядывался я в это мельтешение долго, пока в голове не всплыло единственное подходящее слово, блендер.

В моем прошлом мире такая штука стояла на каждой кухне и за секунды перемешивала еду в кашу, и сейчас внутри векового дуба работал именно он, гонял труху слоями и, возможно, заодно подгонял к нужным местам воздух. Чем чаще ворошишь прелую кучу, тем веселее она преет, это вам любой огородник подтвердит.

И вот такой поворот мне понравился по-настоящему, перемешивание для моих будущих коллекторов подарок, лучшей начинки для очистных ям не придумаешь, само жрет, само и ворошит. Оставалась сущая мелочь, поймать.

Отработав программу, щупальца выпростались наружу и потянулись к ванне. Первое перевалилось через глиняный борт и зашуршало по дну, снимая пробу, второе пристроилось следом, и по тому, как задрожал ствол, дегустация обещала перерасти в банкет.

Выскочил я из зарослей молча, без воплей и геройских заявлений, подлетел к стволу и с ходу вогнал топор в труху. Лезвие мягко ушло по самый обух, без звука и без малейшего сопротивления, дерево просто приняло сталь и сомкнулось вокруг нее. Выдернул с усилием, перехватил рукоять, размахнулся и вогнал еще раз, теперь уже вкинув в лезвие пару единичек. Вот тут треск наконец раздался, из разруба брызнула прелая крошка, по стволу прокатилась короткая судорога, но пробить эту перину не удалось и близко, импульс завяз в глубине, разошелся по трухе и сгинул без следа.

Топор между тем приходилось именно что выковыривать, на удар уходило одно усилие, на извлечение три. Ладони скоро стали липкими от гнилой сырости, рукоять скользила, а третья ступень попутно доложила через лезвие все, что я и так подозревал. Труха уходит вглубь на метры, каналы петляют и обходят пустоты, червяк сидит в самой сердцевине, и рубиться до него топориком примерно то же, что вычерпывать реку ложкой.

С пятого удара я наконец добился хоть чего-то, гнилоход сообразил, что его рубят. Ближнее щупальце вынырнуло из ванны и потянулось назад, к месту, где я так старательно его побеждал, потянулось без всякой злости, с одним лишь недоумением, кто это ковыряется в боку во время ужина. Я поднырнул под черный жгут, сместился вдоль ствола и ударил в край дупла, где кора выглядела тоньше. С тем же успехом можно было рубить стог сена.

Дальше веселье пошло по нарастающей, к первому щупальцу присоединилось второе, воздух загудел, и мне пришлось вспомнить все, чему учили на тренировочной площадке, и половину того, чему не учили. Я нырял под свистящие жгуты и лупил в старые разрубы, стараясь углубить хотя бы один, и какое-то время даже успевал.

Хлестал он размашисто и лениво, я, видимо, проходил у него по разряду назойливой мошки, и только это меня и спасало. Один из жгутов походя смахнул кусты, в которых мы просидели полночи, и где-то на краю сознания мелькнуло уважение к Кейну, перебравшемуся оттуда заранее.

Закончилось все на очередном нырке, когда я на замахе поймал грудью плоский боковой хлест. Удар пришелся плашмя, и этого хватило, чтобы мир кувыркнулся, земля с небом менялись местами раза два, спину приложило о кочку, и проехался я по мху до трухлявого пня, который вежливо развалился, лишь бы меня не задерживать.

Лежать оказалось на удивление неплохо, мох мягкий, в груди гудело, но ребра при вдохе не стреляли, значит, отделался ушибом, а надо мной висело звездное небо, вернее, та его половина, которую не заслоняла крона моего противника. Со стороны ванны доносилось деловитое шуршание, банкет продолжался уже без меня, и по звукам выходило, что про наглую мошку там благополучно забыли. Даже обидно. Храп из лагеря, кстати, плыл над низиной без единой сбитой ноты, боевые действия Больд проспал целиком.

Рубаха на груди уже расползалась мокрыми темными хлопьями, след от щупальца пришелся точно по ней, и у гнилоходов, похоже, личные счеты с моим гардеробом, вторую рубаху мне портит уже второй их представитель. Живая кожа под хлопьями, по доброй традиции этих тварей, осталась целой, синяк не в счет.

Сверху обозначился Кейн, встал, загородив часть уцелевших звезд, и с интересом заглянул мне в лицо.

– Мог бы и помочь, – подметил я.

– Мог бы, – согласился он. – Но со стороны как бы тоже интересно было смотреть, не каждую ночь человек дерется с деревом и проигрывает. – Он подождал, пока я сяду, и протянул мне топор, подобранный где-то по дороге. – Ну что, идти Больда будить? Может, с ним попробуем?

Ответил я не сразу, сидел во мху и слушал, как счастливый обладатель ванны скребет по глиняному дну. Рубить его было глупо, спору нет, но и не попробовать было бы так же глупо, не попробуешь, не узнаешь. Я попробовал, я узнал, рубка отменяется, вычеркиваем. Наука свое дело сделала, и в освободившуюся голову тут же полезли мысли, которые наукой уже не пахли, самые нелепые и больные, все как обычно.

Вот, скажем, Больд. Подходит он к гнилоходу, выбирает дупло почище, набирает полную грудь воздуха и дует. С противоположного конца ствола с хлопком вылетает червяк, шлепается точнехонько в ванну, сверху крышка, и понесли домой. На картинке в голове выходило легко и даже красиво, по факту же, боюсь, даже если такое и сработает, доедет наш червяк не в целости и уж точно не в сохранности. Про то, что станет с Больдом после вдоха над гнилоходовым дуплом, картинка тактично умалчивала.

Или вариант с волосянкой, развесить между деревьями самозатягивающиеся петли из ее нитей, дождаться, пока щупальца в них влезут, перекинуть концы через блоки с противовесами, и пусть висит растянутый, пока кто-нибудь спокойно вскрывает ствол. Красивая стройная схема, беда лишь в одном, любая веревка в его хватке рассыпается трухой быстрее, чем я успею произнести слово противовес.

Хотя… а если пропитать веревку воском? Рассыплется или нет? Если его растворяющей дряни нужна влага, то восковой пропитке вода до фонаря, и петля, глядишь, продержится. А может, там вовсе не влага работает, а что-то свое, лесное, и воск для него обычная закуска. Проверить это можно только на живом гнилоходе, и выходит замкнутый круг, чтобы поймать, надо изучить, а чтобы изучить, надо сначала поймать. Вопросов, короче говоря, больше, чем ответов, и вся его растворяющая система останется загадкой до дня, когда этот красавец переедет ко мне в яму.

– Погоди-ка… – Кейн вдруг подобрался и прищурился, вглядываясь мне в глаза. – А чего это ты опять лыбишься? Не лыбься! Мне в прошлый раз последствия твоей улыбки не понравились, у меня после них до сих пор гора перед глазами стоит.

– Да просто подумал, что бодаться с такой тварью чистое безумие… – протянул я.

– Во, наконец-то светлая мысль, – с облегчением кивнул Кейн. – Первая за ночь.

– Погоди, я не договорил. Так вот, безумие… Стоило подумать про безумие, и мне почему-то сразу вспомнился Эдвин. – продолжил я мысль.

– Действительно странно, – хохотнул охотник. – Где безумие, а где Эдвин.

– А следом вспомнилось, как он заставил железный пень своим ходом шагать в деревню. Здоровенный пень, на собственных корешках, через полдня пути. Дошагал ведь и даже в яму сам уселся.

Я поднялся, стряхнул с себя труху и посмотрел на дуб, который довольно возился над опустевшей ванной.

– Так вот, а мы чем хуже?