Текст книги "Путь Строителя 14 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Мужики тут, кстати, рассказывали, – Корш тем временем закончил с намоткой магистрального кабеля, аккуратно смотал бухту и отложил ее к остальным, после чего взялся готовить катушку с одножильным проводком. – Говорят, ты рыцаря аж топором огрел. Брешут, поди?

– Ой, да какой там огрел, – отмахнулся я, не поднимая головы. – Надо было огреть, конечно, по-хорошему. Этот упырь ни за что Сурика нашего за шкирку взял и отбросил, пацан кубарем улетел. Ну а я его с лошади сбил, чтоб тоже полетал. Да и то случайно вышло, бил-то плашмя, попугать хотел.

– О как… – мужичок помолчал. – Но все равно топором, да?

– Ну пусть скажет спасибо, что не лопатой, – пожал я плечами. – Я предлагал, между прочим.

– А Сурика он за что швырнул? Просто так?

– Вот и я о чем! – я даже горшочек с клеем отставил. – А, ты ж у нас недавно, не в курсе. Тут такая история была, ее лучше у Мульба спрашивать, он подробнее знает. Если в двух словах, какие-то пришлые обворовали благородных господ, часть добычи спрятали у меня под навесом, а их командир-дебил решил, что раз под моим навесом, значит, я и обворовал. А я в ту ночь вообще дома спал.

– А дом у тебя где? – Корш повел подбородком в сторону большой стройки, где над опалубкой торчали серые столбы каркаса. – Разве не вон он?

– Не, это только будет дом. А старый в деревне стоял, но его Больд разнес… – тут я послушал сам себя со стороны и хмыкнул, ну не рассказ, а сплошное недоразумение, причем чистая правда от первого до последнего слова. – В общем, весело у нас, сам видишь. Ты мотай, мотай, у меня не почасовая оплата. Точнее, у тебя. У меня вообще никакой нет.

– Так а мастеришь-то чего хоть? – он закончил с подготовкой, но крутить не начал, а подошел поближе и склонился над разложенным добром. – Может, подскажу чего.

– Да протез товарищу одному. Ему руку отгрызли во время штурма, ну а я обещал вернуть его в строй, – я усадил башку на адаптер и довернул до упора, а потом поднял протез повыше, к свету. – Гля, чего сможет.

Первая попавшаяся палка нашлась прямо под ногами, я поднес ее к жвалам и пустил из пальца импульс. Клацнуло, раздался сочный треск, и палка развалилась пополам, одну половинку я поймал, вторая улетела к горке стружек и разбудила свинку.

– Ровно перекусила, – Корш поднял беглянку, оглядел срез и одобрительно кивнул. – Добротная вещь выходит.

– Сам не ожидал, – гордо продемонстрировал я уцелевшую половинку. – В носу таким, конечно, не поковыряться, но… Стоп. Точно же! Надо еще руку-носоковырялку сделать… Всё, Корш, мотай, не отвлекай, у меня тут задачи стратегического масштаба.

* * *

Солома в тюфяке шуршала на каждый поворот, и за эту ночь Барн переслушал ее вдоль и поперек. Полежал на одном боку, перевалился на другой, затих на спине, следом на бок, и так по кругу, а сна во всей этой музыке набралось от силы часа на два.

И ныла ведь не столько культя, сколько рука, которой нет. Ладонь чесалась, пальцы сводило, и почесать это добро никакой возможности. Эдвин говорил, хворь известная, руки уже нет, а болеть ей никто не запрещал, тело помнит. Утешил, ничего не скажешь, раньше у Барна просто болела рука, а теперь в пустом рукаве живет привидение, и у него затекают пальцы.

Мысли спать не давали посильнее руки. Житье теперь такое, что думать про него лучше пореже, только ночью не выбирают, о чем думать. Вся жизнь вроде впереди, годами он Рея не сильно старше, а уже калека. Бьерн его держит из жалости, не иначе. Ну, или из вины, мастер с того дня смотрит виновато, хотя виноватых там не было, зверю не объяснишь, кого кусать нельзя. И поди разбери, что из этого хуже, жалость или вина, на вкус они одинаковые.

Днем оно терпимо, отвлекает то, что надо хотя бы держать лицо. Улыбается через раз, огрызается бодро, всё как раньше. На бараки ходит со всеми и пытается работать, вот именно что пытается, и сам все про это понимает. Крепеж одной рукой не завяжешь, инструмент толком не удержишь, и вся его помощь теперь такая: придержать жердь да перенести что полегче. Еще можно прикрикнуть на нерасторопных, чтобы хоть голос в работе участвовал.

А ведь жаловаться грех, и он это тоже понимает. Эдвин в лазарете чудо сотворил, рана закрылась чисто, без жара и гнили, а ведь на его памяти мужики уходили на тот свет от ран куда меньших. Живой остался, ноги на месте, и проклинать после такого судьбу глупо, это он повторяет себе каждую ночь. Помогает, честно говоря, слабо, но ночью, когда никто не видит, можно ненадолго и не держать лицо.

Рей вчера заходил трижды и все крутился вокруг культи со своими бечевками да глиной, а на вопросы отмалчивался и напускал тумана. Протез он пообещал еще у лазаретной койки, вместе со званием главного штукатура, тогда Барн посмеялся, на смех сил хватало. А вчера, если по-честному, ждал. Мерки снимает, значит взялся, а раз взялся, то может уже сегодня и принесет, с него станется.

Тут же он себя и осаживал, чуда ждать не стоит. Видел он как-то давно калеку, у того вместо ноги была палка с ремнями, и выглядело это так себе, стук да жалость на всю улицу. И ведь то нога, ей стоять положено, а руке работать. Что наработаешь палкой? Миску к себе подвинешь, и то если повезет.

Так и проворочался почти до рассвета, под утро ненадолго провалился, и разбудила его дверь, брат вернулся со смены.

Живут они вдвоем, изба скромная, комната с перегородкой да сени. Родителей Барн помнит смутно, обрывками, по малолетству много не запомнишь, и отца ему давно заменил Бьёрн, с той поры как взял к себе в подмастерья. А Гарт все эти годы в страже, и служба у него нынче не абы какая, на баллисте, аж наводчиком в расчете.

Барн этим гордится вслух и про себя, не каждому доверят целиться из такого орудия, там одних поправок на ветер знать надо десяток. Живет брат при всем при этом скромнее некуда, жалование складывает и копит на что-то, а на что, не говорит. Барн подозревает, что Гарт и сам уже забыл, просто нравится копить.

– Хозяин, принимай добычу! – брат сдернул шлем, брякнул его на лавку и развязал мешок. – Воробья утром подстрелил, пока орудие пристреливал, давай жарить.

На стол легла крупная ощипанная курица с желтым жирком под кожей.

– Видал, какой жирный попался? – Гарт горделиво подбоченился. – С одного снаряда взял.

– Где взял-то? – Барн повертел тушку здоровой рукой.

– Говорю же, подстрелил. Отъелись воробьи на казенных харчах, страх смотреть.

Спорить с наводчиком дело пустое, видно, в расчете их отдельно учат стоять на своем. Барн покачал головой и полез растапливать печь, благо угли с вечера еще жили под золой. Тут и начинается его любимая утренняя наука, всё на этом свете придумано под две руки, и печка первая. Отставить заслонку, разгрести золу, и это по очереди, одной рукой, кочергу всякий раз пристраивая к ноге. Раньше он проделывал такое не глядя и успевал думать о чем-нибудь полезном, теперь каждое движение он отсчитывает, раз, два, перехватился, три.

– Дай раздую, – Гарт уже топтался рядом.

– Сядь, – Барн даже не обернулся. – Твое дело по воробьям копьями стрелять.

Дул он долго, зола летела в лицо, лучина занялась с третьего раза. Дрова отдельная песня, охапка просит обеих рук, вот и носишь по полену, два полена, два похода. Гарт сидел на лавке, вцепившись в собственные колени, и по его лицу читалось, чего ему стоит это сидение.

С курицей вышло веселее, тушку натереть солью, а она, зараза, скользкая и ездит по столу, ловишь ее ладонью, она выворачивается, соль летит мимо. Барн прижал ее культей через рукав, культя такого обращения не одобрила, зато тушка смирилась.

Дальше ноги, их надо бы стянуть бечевкой, иначе в горшок не влезут, и тут вышел затык, узел одной рукой не вяжется, хоть ты тресни. Он, кровельщик, вязавший обвязку на коньке не глядя и в рукавицах, стоял над куриными ногами и не мог осилить простую петлю. Гарт подошел без слов, придержал пальцем перехлест, и Барн так же без слов затянул. Благодарить не стал, обойдется, а то еще зазнается.

Хлеб пошел следом, и ломать каравай без второй руки тоже представление то еще, прижимаешь его локтем к столешнице и пилишь ножом на себя, ломти выходят косые, крошки веером. Гарт покосился на эту геометрию, но смолчал, учится помаленьку.

А вот ухват Барн отдал без боя. Горшок с курицей и двумя руками не всякий ловко в печь задвинет, ронять же завтрак из гордости это уже не гордость, а дурь. Гарт орудовал с редкой торжественностью, и Барн не удержался.

– Наводчик и ухватчик. – буркнул он.

– Два ремесла, – согласился брат. – Человек я разносторонний.

Пока курица доходила, умылись друг за другом из кадки, Гарт скинул кольчугу и стал на полголовы меньше. По избе пополз такой дух, что разговаривать стало некогда. Ели молча и неторопливо, курица удалась, пальцы блестели, свежий ломоть в руке, чего тут еще желать. Гарт после смены был бледноват, жевал размеренно и глядел в стол, изредка перебрасывались парой слов.

– Соли пожалел?

– Бери да соли, вон стоит.

– И посолю.

– Кстати, – брат обглодал ножку и качнул ею в сторону частокола. – Рей этот всю ночь осиной башкой клацал. На стене слышно, клац да клац, до третьих петухов. Страшно жить в этой деревне, скажу тебе. Понимаю, почему староста ему землю там, за стеной выделил, – он усмехнулся и потянулся за добавкой. – Не знаю, правда, чего он там мудрит опять.

– Осиной башкой? – Барн отложил ломоть.

– Ну а чем еще. – усмехнулся Гарт, – Башка осиная, здоровенная, мужики днем видели. Пощелкает, поорет что-то радостное, и опять за свое. Караульные у ямы поначалу вздрагивали, к утру привыкли.

Барн дожевал через силу, вкус у курицы куда-то делся. Мерки, стало быть, мерками, а ночью Рею подвернулась игрушка позанятнее, осиная башка какая-то, и про руку-палку он забыл. Оно и понятно, у него таких затей по десятку на дню, где тут упомнить всякую мелочь. Зря ждал, получается, и обиднее всего, что сам же себе вчера наказывал не ждать.

Додумать эту мысль не дали, в дверь кто-то постучал чем-то твердым. Братья переглянулись и одинаково пожали плечами, гостей с утра не ждал ни один.

– Да сиди, ноги-то на месте, – Барн поднялся первым.

– Я спать тогда, – Гарт махнул рукой и поплелся за перегородку. – Если это Гульвин, скажи, чтоб в задницу шел. Пока не вернет мне пять медяков, больше занимать не буду! – последнее донеслось уже из кровати, и на том брат иссяк.

Барн отодвинул засов и опешил. На пороге стоял Рей, глаза красные, ночевал, похоже, на прошлой неделе, улыбка между тем во все лицо. А в руках у него желто-черная глянцевая приблуда, и на конце ее насажена осиная башка, жвала на которой шевелились сами собой.

– Хых! – Рей расцвел еще шире. – Гля че могу!

Он поднес башку к двери, жвала разошлись и сомкнулись на дверной скобе. Хрустнуло, скоба распалась надвое, и кусок дерева полетел под ноги.

– Ой… – Рей высунул руку из приблуды и почесал затылок. – Не ссы, починю. Хотя не, не буду. Ты починишь!

Возразить Барн не успел, он еще скобу разглядывал, а Рей уже развернул его за плечо, приложил свою жуть к культе и зашнуровал манжету в четыре движения, явно репетировал. По длине подошло тютелька в тютельку, вот, значит, зачем были узелки.

Изнутри к коже прильнула прохладная чешуя и сразу же мягко вцепилась в культю, будто тысяча крохотных репьев ухватилась разом. Не давит, не жмет, шнуровка едва натянута, а держится будь здоров. Культя, которая ноет от любого прикосновения, эту хватку почему-то стерпела молча, и еще Барн вдруг ощутил забытое, с этой стороны у тела снова был вес. Сидела вся эта страсть ладно, спору нет, только осиная башка на месте кисти смущала, с таким соседством еще предстояло сжиться.

– Ну? Чего встал? – Рей ткнул пальцем в осиную башку. – Сожми кулак!

– Что? – Барн моргнул. – В смысле?.. А, шутишь. Понял, – он вздохнул. – Кулака-то нет.

– Да какой шучу? Я спать хочу! Кулак сжимай, иначе не поймешь.

– Да какой кулак⁈ – злость поднялась искренняя, от самого живота. – Знаешь ведь, что нет у меня! И между прочим, очень обидно!

– А? Чего орете? – из-за перегородки вылетел Гарт, в одних подштанниках, зато с копьем наперевес. – Треск слышал, чего тут делаете? – тут взгляд его зацепился за перекушенную скобу, а следом и за братову обновку, за кусачки эти вместо руки. – Нахрена сломал?

– Да какой сломал? – Барн вскинулся и взмахнул рукой, той, что с башкой, мышцы в культе напряглись сами.

Клац!

Наконечник вместе с куском древка отделился от копья и стукнул об пол. Стало тихо, и в этой тишине все трое разглядывали казенное оружие, которое сделалось чуть короче.

– Это он, – Рей кивнул на Барна и предал товарища мгновенно. – Говорил же, кулак сожми. Вот, теперь понял?

До Барна наконец дошло. Он стоял и сжимал кулак, которого нет, разжимал его и сжимал заново, а жвала на конце руки покорно смыкались и расходились, раз за разом, без осечки. Под манжетой тянуло, мышцы ходили, и рука, какая она теперь ни есть, снова работала! Остановиться не выходило, да он не сильно и старался.

Гарт на всякий случай опустил то, что осталось от копья, и отступил к перегородке.

– Так, смотри сюда, объясняю один раз, – Рей поднял с крыльца мешок и вытряхнул его на стол. – Это насадки. Молот, крюк. Шпатель тоже тут, как обещал, главным штукатуром все-таки будешь. Носоковырятель позже принесу, не успел…

Он взялся за осиную башку, крутанул, и башка осталась у него в ладони, а из протеза выглянула гладкая деревяшка, обточенная под быструю смену. Нацепил крюк, дожал, снял, вернул башку на место и заставил Барна повторять, пока не пошло без заминки, благо хитрость там из одного движения.

– Теперь про кормежку, – Рей постучал ногтем по пластинке сбоку. – Пока она сытая, я ее напитал Основой под завязку, на первые дни хватит за глаза. Дальше заряжать будем от моей линии, дотяну ее до вашего дома и покажу, чего куда совать. В ноль лучше не гоняй, башка наполовину живая, оголодает и сдохнет, а больше тебе знать ничего и не надо.

Была там речь и про какие-то волоски, и про то, чего с протезом делать не стоит, только Барн уже поплыл, слова шли густо, а смысл за ними не поспевал. Он кивал, шевелил жвалами и от греха держал их подальше от стола.

– В общем, как-то так, – подытожил Рей и повернул к выходу. – А я спать.

Дверь за ним закрылась, братья застыли посреди комнаты и испуганно смотрели на осиную башку, а та поблескивала жвалами и, кажется, смотрела в ответ.

Дверь тут же распахнулась снова.

– А, точно! Съемник! – Рей выудил из кармана кожаную пластинку. – Дергать бесполезно, чешуйки держат как родные, оторвешь только вместе с кожей. Либо подковыриваешь их по одной, пока не сомлеешь, либо вот так.

Он подсунул пластинку под край манжеты и пошерудил по кругу, чешуйки одна за другой перецеплялись на кожу и отпускали культю, пока манжета не обмякла. После чего Рей, не дав никому опомниться, зашнуровал ее обратно.

– Днем не снимай, пусть рука прирастает. Всё, теперь точно спать.

Больше он не возвращался, со двора послышалось бодрое насвистывание.

– Ну… – Гарт подобрал наконечник, приставил его к обрубку древка и оценил остаток. – Веселый у тебя товарищ. Пойду досплю, пока он еще чего-нибудь не принес.

День после такого утра прошел не в пример прежним. На бараках Барна обступили в первую же минуту, каждому требовалось потрогать и непременно услышать клац, и Барн не жадничал. Штуку свою Рей упорно называет протезом или вставной челюстью, мужики же с ходу окрестили ее клешней, и прозвище прилипло намертво, почище чешуек. Бьёрн вышел из-за секции, глянул, хмыкнул, и за день улыбнулся больше, чем за всю прошлую неделю.

Конфуз случился один, зато громкий, Барн придержал жердь для обрешетки, задумался о своем, культя сработала по старой памяти, и жвала перерубили ее играючи, только половинки брызнули. Мужики грохнули, Бьерн жердями не попрекнул, невелика потеря, а Барн покраснел и пообещал себе впредь думать о жерди, пока держишь жердь.

Рей утром обмолвился, что дольше всего промучился не с силой, а с ее удержанием, внутри для того наворочена система из кучи волосков и какой-то изоляции, и чем крепче жмешь, тем больше волосков вступает в дело. Из объяснения Барн не запомнил ровным счетом ничего, но главное уловил и так: хочешь держать бережно, жми бережно. К обеду жвала уже брали хоть гвоздь, хоть целое бревно, не оставляя даже вмятины, а по надобности перекусывали что велят, и мужики мигом выдумали забаву, тащить ему всякий хлам на пробу.

Один из плотников покрутил в руках запасные насадки, дождался затишья и уточнил, обязательно ли для такой руки отрубать свою, или можно как-то договориться.

– Так-то я готов, – добавил мужик, – но вдруг есть варианты попроще… – Шутил он или нет, Барн так и не разобрал, лицо больно серьезное было.

Домой он возвращался в сумерках и нес новую скобу, выпрошенную у Ольда. Рей же велел, и попробуй тут не почини. Устроился у двери, зажал скобу клешней, примерил к косяку, да так и держал, пока свободная рука наживляла и загоняла клинья. Молоток стучал ровно, жвала не дрогнули ни разу, и за этим занятием его застал выспавшийся Гарт, уже в полном облачении, ему заступать на стену.

Брат постоял за спиной, понаблюдал, потом взялся за скобу и по-хозяйски подергал.

– Крепче прежней, братец. – Он задержался еще на минуту, смотрел, как Барн добивает последний клин, одна рука держит, вторая бьет, и улыбку уже не прятал.

Потом поправил на плече укороченное утренним происшествием копье и зашагал к стене. Барн клацнул ему вслед жвалами, сам же первый и усмехнулся, дурость, конечно, но хорошая, давно такой не было.

В доме ждала недоеденная утренняя курица, а в голове, пока он собирал на стол, уже строились планы на завтра. Планов набралось порядочно, и каждый теперь был на две руки.

Глава 11

Поднялся я удивительно легко, безо всяких толчков в плечо, выспавшийся организм за все бессонные ночи рассчитался разом и даже сдачи выдал. Дожевал на ходу половину вчерашней лепешки и двинул через деревню, глянуть, как без меня дышит хозяйство, а заодно проведать будущего работника, вдруг он как раз сегодня надумал переезжать, а торжественную встречу никто и не готовит.

Улицы встретили запустением, у колодца гремели ведром две бабы, пацанёнок катался на жирном гусе и подгонял его прутиком, и на этом население заканчивалось. Обычно в этот час здесь не протолкнуться, тачки идут потоком, из каждого двора стучит и пилится, а сегодня шагай хоть посреди улицы, никого не заденешь. Я повертел головой, странность отметил и тут же списал ее на коллекторы, наверняка Хорг опять согнал всех туда, с него станется.

На стене тем временем обнаружилось зрелище поинтереснее, баллистная вагонетка каталась по рельсам, на ней плотной кучкой стояли стражники, и на каждом повороте кучка дружно ойкала и хваталась друг за друга. Внизу вдоль стены вышагивал Гундар, задирал голову, хохотал в голос и отмашкой отправлял вагонетку на новый круг.

Вот тут я даже шаг придержал, хохочущего Гундара в этой деревне не видел даже Мульб, а Мульб, как известно, видел всё. Хотя погодите, вон рука у него воздух рубит, и ритм у отмашки строевой… Не хохочет он, а распекает, проштрафились ребята, вот и катает он их по стене до полного осознания. Ну точно, так и есть, служба у людей идет, а мне дальше пора.

За новыми бараками мерно и звонко стучало, Барн сидел верхом на обрешетке и загонял скобы одну за другой, причем безо всякого молотка, молоток у него рос прямо из запястья, где положено быть кисти. Бил он с оттяжкой, по две плюхи на скобу, и я невольно засмотрелся, до чего же удобно выходит, инструмент не уронишь, за пояс не совать, и в обед никто не сопрет.

Внизу у лесов нашлась и Дагна, стояла она там, судя по натоптанному пятачку, давно, смотрела на молот не отрываясь и даже рот слегка приоткрыла. Знаю я этот взгляд, сам таким на чужой ладный инструмент смотрю. Прикидывает, поди, чего бы ей такого сделать, чтобы я и ей сделал такую же. Хотя у нее такой же и есть, только в несколько раз крупнее.

В общем, деревня кое-как живет, работа потихоньку продвигается, а на душе все равно поскребывает, и никак не получается ухватить, с какой стороны. Вышел к площади, глянул поверх крыш в сторону лагеря и сразу ухватил. Гнилоход! Раньше дерево стояло смирно, еле подрагивало себе да кушало вкусняшки, а теперь крону мотает из стороны в сторону, ветки трясутся с таким размахом, что того и гляди начнут отваливаться, и труха летит с него сплошной завесой.

Побежал я туда, и вопрос с пустыми улицами закрылся по дороге сам собой, народ весь оказался здесь. Толпа стояла плотным полукругом на почтительном отдалении и завороженно наблюдала. Впереди громоздился Хорг со скрещенными на груди руками, рядом пристроился Корш и щурился, что-то прикидывая, и даже Кейн торчал в первом ряду без дела, просто стоял и смотрел. И это тревожило посильнее трясущихся веток, уж если Кейн не соображает, что предпринять, значит, дело дрянь.

– Ты-то чего стоишь? – поинтересовался я у охотника, протискиваясь вперед.

– Жду, пока ты чего-нибудь придумаешь, – невозмутимо отозвался тот. – Потом буду тебя вытаскивать.

В лагере тем временем кипела бодрая бестолковая суета, солдаты бегом оттаскивали от дерева мешки, а двое волокли к телегам котел прямо с кашей, и каша на бегу плескала им на сапоги. Еще один боец прижимал к груди ворох одежды и затравленно озирался, ребята уже усвоили, что гардероб у этой твари идет в меню сразу после нужников.

– Чего он трясется-то? – уточнил я у мужиков.

– А пес его знает, – откликнулся ближний, не отводя глаз от дерева. – С утра стоял как стоял, потом заколотило. Ему и навозу свежего поднесли, не берет.

– Может, замерз? – предположили из-за спин.

– Лето на дворе, чего ему мерзнуть.

– Так голый же стоит, кору сам с себя поободрал…

– Мужики, я понял! – ахнул кто-то слева и даже палец поднял. – Чихнуть он собирается! Вот чувствую, сейчас ка-ак чихнет!

– И чего?

– Как чего? Ты припомни, чего он в себя за неделю натаскал. Вот этим всем и обрызгает, у него ж накопилось!

Довод дошел до каждого, толпа качнулась и принялась расступаться, без давки, но шустро, задние сделались передними, а самые сообразительные сразу оказались за телегами. Хорг с места не двинулся, предположений он не высказывал, не его это жанр, только бороду жевал и мрачнел с каждым толчком земли.

А дерево уже ходило ходуном, по стволу снизу вверх катились волны, кора вспучивалась пузырями, в дуплах свистело, и в глубине нарастал ровный торжественный гул. Я подошел поближе к Хоргу, думал внимательнее рассмотрю что там происходит, дрожь отдавалась уже в пятках, и тут рвануло.

Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.

Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.

Она выбралась из завала, утвердилась на лапах и уставилась на нас, а мы уставились на нее. Долго такое молчание у наших не живет.

– Это чего ж вылупилось-то? Гнилолет?

– Сам ты гнилолет. Бабоход это!

– Какой бабоход, у нее крылья! Гнилобочка! – мужик сделал ударение на первую «о».

– Гни-ло-боч-ка, – посмаковали в задних рядах. – Ишь ты, складно.

С названием не заладилось, каждый остался при своем, и спор сам собой перекатился на то, откуда такое чудо вообще берется.

– Дерево беременное было! – воскликнул кто-то, – Говорил я вам, что оно неспроста дрожит!

– Дурень, деревья не рожают. – отрезал дед.

– А может, пчелы наши покусали? – предположил третий, – Больда вон покусали, тоже раздуло.

– Не, мужики, он нарочно. Отъелся на казенных харчах и слинять решил, пока к яме не приставили. Знаю я таких.

– Да чего гадать, – Корш поскреб бородку. – Червь набрал положенный вес и перешел на следующую ступень. У гусениц так заведено, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Дерево ему коконом и служило. Теперь полетит яйца откладывать. – Он помолчал и добавил, – Левое крыло, кстати, короче правого. На ладонь. Недокормили, видать.

Слово про яйца мне сразу не понравилось, а додумать, чем именно, я не успел. Бабочка очухалась, стряхнула с боков остатки гнили, попробовала крылья коротким взмахом, а потом махнула во всю ширь. По толпе прокатился ветер, у кого-то унесло шапку, и туша грузно оторвалась от кучи, зависнув метрах в двух над обломками. Второй взмах поднял ее выше, третий начал разворачивать, и разворачивалась она, зараза, в сторону леса, от чего моя душа все-таки не выдержала.

– Стоять! – заорал я, срывая голос. – Если ты, сволочь, решила отложить яйца, то отложишь их здесь! У нас яма готова! С кормежкой!

Тело сработало раньше головы, впрочем, у нас с ним это давно отлажено. Разбег, удар Основы в ноги, земля толкнула в пятки, и я взмыл следом за беглянкой, поймав ее за задние лапки, за обе разом. Бабочку повело, крылья замолотили вразнобой, и приземлились мы вместе, я на пятки, она брюхом в труху, а толпа взревела, как на ярмарочной борьбе.

Дальше пошло перетягивание, она молотила крыльями так, что мело на полдеревни, рвалась вверх, волокла меня бороздой по земле, а я откидывался назад всем весом и не отпускал. Мужики орали советы наперебой, хватай за крыло, зови Больда, лапки в ладонях дергались и скользили, но хватка у меня за две жизни поставлена намертво. Это же готовая машина по производству гнилоходиков, да мы с ней одной все коллекторы королевства заселим, еще и соседям возить будем!

Минуту или две мы ожесточенно перетягивали друг друга, потом до нее дошло, что улететь не выходит. Бабочка шлепнулась брюхом наземь, засучила лапами и поволоклась прочь, я поехал следом на подошвах, пальцы не разжал, тянул на себя, упирался и тянул снова. И посреди этой борьбы она вдруг вывернула башку и гаркнула человеческим голосом:

– Рей, отстань!

– Да сейчас прям! – прохрипел я и потянул сильнее. – Не отстану! Ты мне производство должна!

– Рей! – голос сорвался на визг, и забилась она как-то не по-бабочьи. – Рей, хорош уже! Проснись, падла! Выточу я тебе деталей сколько захочешь!

– А я и не сплю, – оскалился я и перехватил лапки поудобнее.

– А чего тогда глаза закрыты⁈

Вопрос оказался с подвохом, я моргнул, картинка поплыла, труха под ногами куда-то делась, толпа стихла разом, а лапки в руках сделались теплыми и подозрительно тощими. Проморгался я уже в серых предрассветных сумерках посреди собственного участка, и выяснилось, что стою я в полный рост, держу Ректа за ноги и деловито вытаскиваю его из-под навеса, причем большая часть работы уже проделана. Рект висел подо мной, обеими руками вцепившись в лежанку, смотрел снизу круглыми глазами и, что характерно, уже не храпел.

Ноги я отпустил, и Рект мигом откатился, вскочил и умчался на безопасное расстояние, аж за кострище. Свинка на весь этот переполох приподняла ухо, досматривать не стала, у нее режим.

– Нет, ну как с ним жить вообще⁈ – возмутился Рект оттуда, одергивая рубаху.

Под навесом завозились, и наружу высунулась взъерошенная голова Уля.

– Не знаю, меня он не трогает, – зевнул тот и пожал плечами. – Может, тебе просто храпеть поменьше надо?

– Да не храплю я! – возмутился токарь.

– Ага, хорошо, конечно, кто-ж спорит…

Присел я у кострища и еще немного послушал, как эти двое выясняют, кто из них громче дышит по ночам, но когда они оба поняли, что к примирению не придут, Рект недовольно поплелся к станку, успокаиваться. Способ проверенный, когда руки у него знаты, рот обычно закрыт, а после таких пробуждений тем более это первое лекарство.

Собственно, я тоже хотел бы немного успокоиться, все-таки сон получился довольно яркий и насыщенный событиями. Пошел к своему рабочему месту, повертел заготовку под будущий носоковырятель, приложил напильник, сделал пару проходов и отложил, пальцы после вчерашнего слушались через раз.

У Ректа, вон, тоже дела идут так себе, ведь с этими быстросъемами, если разобраться, мы с ним перетрудились всерьез. Токарная там от силы половина дела, конусы Рект вывел играючи, а вот замок на крутящейся заготовке не выточишь, пазы под четверть оборота доводятся только вручную, напильником, по месту, и большая часть времени ушла ровно на них. Сидел, шкрябал, подгонял до ровного хода, и вот результат, организм обиделся.

После такого умственно-физического труда проспал я, насколько понимаю, плюс-минус весь день и большую часть ночи следом. Прошлый рекорд, с вечера до середины дня, пал и даже не сопротивлялся. Сейчас навскидку часов пять утра, на улице светлеет, прохладно, деревня досматривает последние сны, и мне бы радоваться свежей голове, только в ней теперь сидит одна гнилобабочка, а ладони до сих пор помнят ту хватку.

Организм между тем прозрачно намекнул, что после таких подвигов положено питание. Трактир у нас все еще стоит запертый, хозяин как укатил в город, так и с концами, зато возле крыльца в любую рань найдутся энтузиасты с котлом, готовые за медяк-другой навалить полную миску прямо с огня.

Цена справедливая, выходит у них наваристо, вкусно, грех за такое не заплатить. Откуда мясо и почем, я не интересовался, но скорее всего староста отпускает из общественных погребов, мясо у нас после штурма общее, стало быть, и выручка расходится на деревенские нужды. Ну а медяк, что набегает сверху, оседает в карманах энтузиастов, и это по-своему тоже справедливо, предприимчивость должна кормить.

У котла этим утром заправляла тетка в чистом переднике, кажется, из тех, что раньше крутились у трактирщика на подхвате. Хозяйство поставлено серьезно, два котла, черпак, стопка мисок, и подоспел я к самому открытию.

– О, работничек! – обрадовалась она мне, как родному. – Чего накладывать? Есть каша, есть похлебка мясная, густая, ложка стоит.

– А что посоветуешь?

– С утра кашу бери, – тетка с гордостью огладила крышку второго котла. – Вот только-только сварила, как раз для самых трудолюбивых. Похлебку мужики к обеду разберут, ей спешить некуда.

Спорить с человеком, у которого в руках черпак, себе дороже, да и не хотелось. Каша оказалась рассыпчатой, с маслицем, в этой жизни я такую ел раза два, и оба по большим праздникам. Хотя праздников тут не было пока, но когда ешь такое – любой день станет праздничным.

– Крупа-то откуда? – не удержался я, отскребая дно. – Она ж у нас нынче наперечет.