Текст книги "Чужой берег (СИ)"

Автор книги: Алексей Аржанов

Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Слушаю.

– Ежели ответ придёт и в нём будет сказано молчать, ты всё равно ко мне придёшь. И скажешь мне это. И тогда мы будем решать вдвоём, что делать дальше.

Ермаков подумал.

– Приду, – сказал он.

– Слово даёшь?

– Даю.

Он протянул мне руку, и я её пожал.

* * *

Прошку я нашёл на палубе после обеда. Он таскал бухту линя, и таскал её к носу, и я перехватил его на полдороге.

– Прохор.

– Андрей Ильич! – он обрадовался и тут же сделал озабоченное лицо. – Мне некогда, велено.

– Знаю. Иди, я с тобой пройдусь.

Так мы и пошли, и со стороны это выглядело, будто подлекарь идёт по своим делам и говорит с попавшимся под руку служителем.

– Ну как?

– Дык нормально, – Прошка пыхтел под бухтой. – Таскаю. Пётр Севастьянович нынче с утра велел опись переписать, я сел, а через полчаса он поглядел и рукой махнул.

– И что?

– Сказал, что я как курица лапой пишу.

Я усмехнулся.

– Стало быть, к книге тебя не посадят.

– Не посадят, – с удовольствием подтвердил служитель. – Теперь таскаю.

– Прохор. Задача есть.

Он оживился.

– Слушаю.

– Только запомни: ничего не искать, никуда не лазить. Я тебе про это говорил.

– Помню.

– Вот тебе одно дело, и оно простое. Лобанов на берег ездит?

– Всякий день.

Я остановился.

– Всякий день?

– С самого прихода, – Прошка перехватил бухту. – Утром уходит, к обеду ворочается. А третьего дня и вечером ходил.

– Один ходит?

– Один. Ему шлюпка положена, он по шкиперской части закупает.

– И это никого не удивляет.

– Дык чего тут удивляться, – служитель пожал плечами. – Он и должен. Мы провизию берём, парусину, тросы. Он и ездит.

Правильно. Прикрытие идеальное и совершенно законное, ровно как у меня.

– Прохор, слушай задачу. Ничего не делай и никуда не ходи. Просто запомни, ежели услышишь, куда он ездит. Улицу, лавку, имя. Что угодно.

– А ежели не услышу?

– Тогда и ладно. Не выспрашивай ни у кого, понял? Только то, что само скажется.

Прошка кивнул.

– Понял. Он нынче при мне приказчику говорил про какую-то контору, а какую, я не разобрал.

Контора. Шкиперский помощник закупает провизию и тросы, и для этого ходит по лавкам и к поставщикам. А в контору по такому делу не ходят.

В контору ходят за бумагами и за деньгами.

– Прохор.

– А?

– Ежели он ещё раз при тебе помянет эту контору, ты запомни всё, что услышишь. Хоть одно слово. И потом мне скажешь, но не сразу и не при людях.

– Сделаю.

Он потащил бухту дальше, а я пошёл к трапу. И по дороге сложил.

Капитан сказал, что в Портсмуте у Компании есть комиссионер, через которого идёт часть закупок и часть переписки. Контора, стало быть.

А Лобанов ходит на берег всякий день с самого прихода и один раз говорил про контору. Ежели комиссионер в этом городе один, то мы с Лобановым ходим к одному человеку.

Только я иду к нему по приказу капитана, а он ходит уже пятый день.

* * *

На берег я сошёл в третьем часу.

С собой у меня было письмо Маршалла, дорожный мешок с бельём на два дня, трубка и деньги, которые выдал Новицкий, ничего не спросив.

Скородумову я оставил распоряжения на два дня вперёд, и оставил письменно, потому что на память тут полагаться нельзя.

Владимиру Гавриловичу завтра идти к Ефиму Фадеевичу. Место я ему показал и отметил чернилами, канюлю ставить в ту же метку, выпускать не более штофа и затыкать пальцем на всякой остановке. Штаб-лекарь про это знал и дозволил.

Дроздов встаёт и ходит по палубе, дуть в кружку шесть раз на дню, не отменять. Митрия смотреть через день, плечо разрабатывать понемногу.

Ежели у кого жар, немедля посылать за мной на берег, в Хаслар или в трактир, который я указал.

– Не подведу, Андрей Ильич, – сказал фельдшер.

Я поглядел на его руки. Они были спокойные.

* * *

Шлюпка ткнулась в ступени, и я вылез на пристань. Портсмут в третьем часу пополудни гудел. Телеги и крик, чайки, запах угля и рыбы.

Я закинул мешок на плечо и пошёл к улице, и на седьмом или восьмом шаге меня окликнули.

– Русски!

Я обернулся.

У стены пакгауза, шагах в десяти, стоял Джон Хэйворд. Я узнал его не сразу, и не оттого, что он переменился платьем. Он переменился весь.

Того Хэйворда, которого я видел четыре дня назад, я запомнил обрюзгшим, потным и с мутными глазами. Этот стоял прямо.

Лицо у него было ещё нехорошее, серое и с мешками под глазами. Зато глаза глядели ясно, а руки, которые он держал по швам, не дрожали, и это я разглядел за два шага. Он шагнул ко мне и что-то сказал.

Я развёл руками, показывая, что не понимаю.

Тогда он поднял ладонь и стал загибать пальцы. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Седьмой день.

– Хорошо, – сказал я и показал большой палец, потому что этот жест, я надеялся, тут поймут.

Он понял и усмехнулся. А потом сделался серьёзным и заговорил быстро, и я не разобрал ни слова, кроме одного.

Оно было похоже на «русский».

– Не понимаю, – сказал я. – Не понимаю. Медленнее.

Хэйворд огляделся, увидел кого-то и махнул рукой. К нам подошёл мальчишка лет пятнадцати, портовый, из тех, что бегают с поручениями. Боцман сказал ему что-то, и мальчишка кивнул.

И заговорил по-русски. Плохо, коряво, с чудовищным выговором, но по-русски.

Позже я узнал, что он два года прослужил у купца, что ходил в Кронштадт за пенькой, и нахватался в порту.

– Он говорить, – сказал мальчишка, старательно выговаривая. – Вчера. Человек спрашивать.

– Какой человек?

Мальчишка перевёл вопрос, Хэйворд ответил.

– Он не знать. Человек приходить в дом, где мы сидеть. Спрашивать хозяин.

– Что спрашивать?

Опять перевод.

– Спрашивать про русский лекарь. Который с корабля. Который смотреть люди и говорить, что у них болеть.

Я слушал.

– И что хозяин?

– Тот сказать, что был такой. Русский. Молодой. С другой русский, офицер.

– А этот человек?

Мальчишка перевёл, Хэйворд помотал головой и сказал длинно.

– Он говорить, тот человек не англичанин.

Вот тут у меня внутри стало холодно.

– А кто?

Мальчишка выслушал и наморщил лоб, подбирая слово.

– Он говорить по-английски хорошо. Но не как англичанин.

– Русский?

– Не знать, – мальчишка развёл руками, повторяя жест боцмана. – Хэйворд говорить, он видеть много моряк, весь мир. Тот человек говорить как человек, который жить много стран.

Я остался стоять с мешком на плече.

Кто-то ищет русского лекаря с русского корабля. Ходит по заведениям, где этот лекарь был, расспрашивает хозяев и делает это спустя три дня после того вечера. И говорит по-английски хорошо, но не как англичанин.

– Спроси у него, – сказал я мальчишке. – Как тот человек выглядел.

Мальчишка перевёл.

Хэйворд ответил и показал рукой у себя над головой, а после провёл ладонью по щеке.

– Он говорить, он не видеть сам. Хозяин рассказывать. Высокий. В хороший платье. И…

Мальчишка запнулся, подбирая.

– И что?

– И он давать хозяин деньги.

Глава 10

– Спроси у него ещё, – сказал я. – Где этот человек сидел.

Мальчишка перевёл. Хэйворд, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем себе за плечо и сказал одно слово.

– Там. У стена. Весь вечер.

– Один?

– Один. Пить мало.

Я стоял с мешком на плече и складывал. В десяти шагах, у стены, всю дорогу. В тот вечер зал был полон, и мы сидели посреди него, и говорили в голос, и Феопемпт бегал через весь зал проверять.

Выходит, этот человек весь вечер сидел у стены и глядел мне в затылок.

– Спроси, когда он расспрашивал прислугу.

– После, – перевёл мальчишка. – Мы уходить, он остаться. Спрашивать хозяин, спрашивать девушка.

– Про что спрашивал?

– Про русский лекарь. Который смотреть человек и говорить, что у него болеть.

Напоследок я спросил у мальчишки, где тут можно стать на ночь недорого. Хэйворд выслушал, подумал и назвал дом в двух улицах от гавани, без вывески, и прибавил что-то, отчего мальчишка фыркнул.

– Он говорить, там клоп нет. Мало.

Я отпустил их и пошёл вдоль пакгаузов, и по дороге перебирал.

Первое, что приходит в голову, это Компания. И это было первое же, что я отбросил. Компании расспрашивать про меня по кабакам незачем. У Компании на «Камчатке» есть Лобанов, который третий месяц знает про меня больше, чем следует, и который может рассказать про подлекаря Вершинина всё, не выходя из трюма.

Платить хозяину таверны за то, что у тебя и так есть, глупо.

Второе. Англичане из той компании, с которой мы едва не подрались. Тоже отпадает. Хэйворд сидел за тем самым столом и был среди них старшим, а нынче он же мне и рассказывает.

Остаётся третье, и от него мне сделалось неуютно. Кто-то в тот вечер видел, как я читаю зал.

Я ведь сидел и говорил вслух про незнакомых людей. Кузнец, писарь, списанный моряк, у которого ломит поясницу. Феопемпт бегал проверять и всякий раз возвращался с криком, что сошлось. За нашим столом хохотали, и хохотал весь зал.

И, судя по всему, кто-то в этом зале не смеялся. Я шёл и злился на себя, потому что винить тут было некого.

Три месяца я твержу себе, что человек, у которого есть тайна, не должен показывать фокусы при посторонних. И сам же уселся и полтора часа развлекал стол при полусотне свидетелей.

Ну и что теперь, доктор?

Ищет он меня третий день, платит за сведения и не подходит. Стало быть, поговорить ему мало. Он сперва хочет понять, кто я такой.

* * *

В Хаслар я пошёл наутро, с первой водой. Лодочник перевёз меня в Госпорт за три пенса. Госпиталь я увидел ещё с середины пролива.

Здание стояло на низком берегу, и я сперва принял его за казарму на полк. Три корпуса, поставленные покоем, а четвёртая сторона стояла пустая, и двор оттуда открывался на воду. Перед фасадом шёл луг. За корпусами виднелись крыши поменьше, и там, судя по всему, было хозяйство.

Я стоял на берегу и смотрел на это во все глаза. В прошлой жизни работал в больнице на четыреста коек и считал её большой. У меня было отделение на шестьдесят коек, и я знал в лицо всех и помнил, кто где лежит.

А передо мной стояло заведение на две тысячи мест, построенное лет шестьдесят с лишним назад, в те годы, когда в России госпиталей было наперечёт. И построено для тех самых людей, которых у нас на «Камчатке» сто тридцать, и которые в моём отечестве лечатся тем, что дал им судовой лекарь.

Письмо Маршалла сработало через четверть часа.

Меня провели по длинному коридору с окнами в одну сторону. Он был такой длины, что в конце человек казался мне ростом с палец.

Врача звали Симмонс. Ему было лет сорок, и он оказался из тех, кого я узнаю в любом веке. Сухой, быстрый, с той особенной небрежностью в платье, какая бывает у людей, работающих по двенадцать часов.

Он прочёл письмо, поглядел на меня и заговорил по-латыни. Говорил он на ходовой, госпитальной латыни, и мы объяснились с первых слов.

– Русский шлюп? Который стоит на рейде?

– Он самый.

– Сколько душ?

– Сто тридцать.

– Медиков?

– Трое.

Тут он всё-таки поднял голову. Поглядел на меня поверх письма, поглядел долго, и сказал что-то по-английски, чего я не разобрал, а по лицу понял, что это было вроде «господи, помилуй».

– Трое на сто тридцать, – повторил он уже на латыни, будто пробуя на вкус. – А у меня на две тысячи одиннадцать, – он бросил письмо на стол и поднялся, отряхивая рукав, на котором засохло что-то бурое. – Идёмте. Покажу, покуда меня не хватились.

Показывал он два часа, и эти два часа стоили дороже всего, что я видел в этом веке.

Первое, что меня удивило, было устройство. У нас в лазарете две койки, и на них кладут кого попало. Ежели у меня лежит человек с переломом и человек с горячкой, они лежат рядом, потому что других коек нет.

А тут больных разделяли. Отдельные палаты для лихорадок. Отдельные для ран и переломов. Отдельные для цинготных, и это была самая большая часть. Отдельно то, что здесь звали дурной болезнью, и туда меня не повели.

Я спросил, зачем так. Симмонс ответил, что иначе горячечный заразит раненого, а раненый принесёт своё горячечному, и оба помрут. Что это давно замечено и записано в уставе.

Никакого понятия о заразе в нынешнем смысле у него не было. Он говорил про дурной воздух и про испарения. А делал при этом ровно то, что стали делать через сто лет, когда наконец поняли, отчего это работает.

Второе меня добило совсем. При поступлении больного моют. Не обтирают, а моют, целиком, с мылом. Одежду его забирают, отправляют в прожарку и выдают казённое бельё, чистое.

– И это всегда?

– Всегда. С первого дня, как этот дом открыли, – Симмонс сказал это с той особенной сухостью, с какой говорят про выигранную драку. – Первые лет двадцать тут спорили до хрипоты. Кричали, что человек в горячке от мытья помрёт. – Он повёл рукой вдоль коридора. – Мыть стали. Помирать перестали. Иначе он принесёт с собой то, что у него в платье.

Я стоял и думал, что вот эту одну строчку из их устава мне надо увезти на «Камчатку» и внедрить любой ценой.

Потому что человек, которого поднимают с нижней палубы после трёх недель в море, приходит в лазарет в той рубахе, в которой он спал, работал и потел, и в этой рубахе я его и кладу.

Дальше пошло третье. Окна открывали. В палатах шёл сквозняк, и Симмонс объяснил, что воздух меняют по нескольку раз в день во всякую погоду, потому что стоячий воздух в палате есть первейшая причина смертей.

И четвёртое, от которого я едва не рассмеялся от удовольствия. У них была своя ферма и своя пивоварня.

Молоко, овощи и мясо шли прямо в госпиталь, а не покупались у поставщиков. И пиво варили сами, потому что покупное разбавляли.

– Отчего сами? – спросил я.

– Оттого что за своё я отвечаю, а за чужое нет, – сказал Симмонс.

* * *

К обходу мы дошли к полудню.

Он завёл меня в палату цинготных, и я в первый раз увидел эту болезнь в её настоящем виде, а не в тех начатках, которые ловил на смотре в Кронштадте.

Зрелище было тяжёлое. Люди лежали с распухшими дёснами, из которых сочилась кровь, и у иных зубы держались так, что их можно было вынуть пальцами. По ногам шли пятна, тёмные, будто человека били, и пятна эти были кровоизлиянием под кожей. У одного, лежавшего у окна, старый шрам на бедре разошёлся заново.

Я остановился над ним.

– Симмонс. Это что?

– Старая рана. Зажила года четыре назад.

– И разошлась?

– Как не бывало шва, – врач кивнул. – При цинге такое бывает. Зажившее расходится.

Вот это я знал и раньше, а видел впервые. При цинге тело перестаёт делать то, что держит его вместе. Рубец, который держался годы, внезапно распускается.

Дальше он подвёл меня к третьей койке от окна.

– А вот тут не пойму.

Матрос лет тридцати, не цинготный, из тех, кого положили с грудью. Дышал часто, лицо серое. Симмонс объяснил, что третью неделю кашель, жар то есть, то нет, и что слушал он ухом и стучал, а разобрать не может, потому что справа глухо, а слева тоже нехорошо.

Я вынул трубку. Достал её из сумки не думая, потому что за две недели привык доставать её ко всякому больному с грудью.

И только вынув, сообразил, что делаю. Симмонс уставился на трубку с изумлением, но спрашивать не спешил.

Слушал я минут пять и слушал внимательно, потому что при чужом враче халтурить нельзя. Справа снизу дыхание не проводилось вовсе, и стук давал глухоту. Слева на середине шли влажные хрипы, крупные, звучные, и на вдохе слышался тот особенный треск, какой бывает, когда мокрота стоит в бронхах. Вверху слева чисто.

Я разогнулся.

– Справа у него вода, – сказал я по-латыни. – Ниже вот этой черты, – я показал где. – Не воспаление, а вода, оттого дыхания там нет вовсе и стук глухой.

– А слева?

– А слева воспаление, и оно ещё живое. Хрипы влажные и звучные, и много. Стало быть, у него две беды разом. Слева лечить, а справа, ежели наберётся больше, выпускать.

Симмонс взял у меня трубку. Повертел, поглядел на свет в отверстие, приложил зачем-то к своему уху, будто ждал, что она заговорит сама.

– Деревяшка, – сказал он.

– Деревяшка, – согласился я.

Он хмыкнул, наклонился к больному и приставил раструб. И замер.

Стоял Симмонс так с полминуты, и я глядел на его спину и знал в точности, что с ним сейчас делается, потому что сам это пережил две недели назад. Потом он передвинул трубку ниже. Ещё ниже. Перешёл на другую сторону койки, и я услышал, как он на ходу задел табурет и не заметил этого.

Потом он выпрямился. И заговорил быстро. Половины я не разобрал, а понял, что он спрашивает.

– Медленнее, ради бога.

Симмонс перешёл на латынь.

– Двадцать лет, – сказал он. – Двадцать лет я кладу на них ухо. Вы это сами сделали?

Вот тут я мог соврать. Сказать, что сам, и сказать это одним словом, и никто на всём свете не проверил бы. Лаэннек про меня не узнает, книга его выйдет через два года, а к тому времени эта трубка успела бы разойтись отсюда с моим именем.

И соблазн был. Не оттого, что мне нужна была слава. А оттого, что человеку, который три месяца доказывает своё право лечить, до смерти хочется хоть раз получить что-нибудь даром.

Только вот беда. Я знаю, как это делается на деле, и знаю имя того, кто это сделал. И присвоить чужое я не могу, и не по благородству. Просто после этого я перестану быть тем, кем себя считаю.

– Нет, – сказал я. – Это не моё.

– Чьё? – спросил Симмонс.

– Французского врача.

– Француза, – сказал он.

Тут я сообразил, во что влез. Война закончилась два года назад. Этот человек всю жизнь, с юности, резал и штопал людей, привезённых сюда с кораблей, которые дрались с французами. У него в палатах и нынче лежат старики без ног, и ноги эти оторвало французским ядром. А я стою и подношу ему французскую выдумку.

Хотя, если по совести, никакой войны тут нет и не было. Как только замирились, английские врачи повалили в Париж толпами, потому что в Париже нынче лучшая школа в свете, там режут, вскрывают и учат так, как нигде. И половина здешних молодых прошла через парижские клиники и вернулась с французскими книгами в сундуке.

Ремесло замирилось раньше держав. Только вслух это признать пока трудно.

– Француза, – подтвердил я. – Его зовут Рене Лаэннек.

Симмонс нахмурился, повторяя фамилию.

– Он работает в Париже, в госпитале Неккер, – сказал я. – Придумал это в прошлом году. Работает с этим уже год.

– Как придумал?

Тут я рассказал ту историю, которую знал, и рассказал коротко. Что ему пришлось осматривать полную молодую женщину и что прикладывать ухо к её груди было неловко. Что он свернул тетрадь в трубку, приложил и услышал яснее, чем слышал когда-либо ухом.

Симмонс слушал и не перебивал.

– И это не главное, – сказал я. – Главное то, что он год работал.

– Как работал?

– Слушал больных, записывал, что слышит, а после, когда больной умирал, глядел, что у него внутри. И сличал, – я поглядел на англичанина. – Он собирает, какой звук чему отвечает. Вот это и есть его труд, а трубку выточит всякий токарь.

Он сел на край чужой койки, чего врачу делать не полагается.

– И что он уже знает?

– Того я вам сказать не могу, потому что не читал его книги. Он её ещё не напечатал.

– А вы откуда знаете, что он делает?

Вопрос был опасный, и я ответил ровно.

– От людей, которые ездили в Париж после войны. Их ведь много ездило.

Симмонс кивнул, приняв это.

– А трубку эту я купил здесь, – прибавил я. – На рынке у гавани, с распродажи после какого-то вашего врача. Он ездил в Париж и привёз её, а после, я думаю, приложил разок и убрал в шкаф, потому что ничего не услышал.

– Отчего не услышал?

– Оттого, что этому надо учиться. Она даёт звук, а разбирать звук надо год. Симмонс, напишите ему.

– Кому?

– Лаэннеку. В Париж, в госпиталь Неккер. У вас тут две тысячи коек и такие больные, каких у него в Париже нет и не будет. У вас цинга, у вас лихорадки со всего света, у вас люди с кораблей. Он год работает один и всё сличает сам. А ежели вы станете слушать своих и писать ему, что слышите, дело пойдёт вдвое скорее.

– Он ответит русскому и англичанину?

– Он ответит всякому, кто напишет по делу, – сказал я. – Такие люди отвечают всегда.

Симмонс поглядел на трубку в своих руках.

– Оставьте мне мерку, – сказал он вдруг. – Длину, толщину, отверстие. Я закажу.

Я сидел у него и записывал мерки на клочке бумаги, и испытывал чувство, которого не испытывал в этом веке ни разу. Три месяца я вожусь с известью, с кружками и с угольной засыпкой, и всякий раз мне надо это протолкнуть, объяснить и уговорить. И всякий раз я жду, что меня спросят, откуда я это взял.

А нынче я не протаскивал ничего своего. Я назвал имя человека, который сделал это сам и сделал год назад. И сказал англичанину, где его найти.

Через два года Лаэннек напечатает книгу, и она разойдётся по свету и будет менять медицину сорок лет. Так оно и вышло бы и без меня.

А нынче, может статься, в Хасларе начнут слушать на год раньше. И это, пожалуй, единственный способ повлиять прямо сейчас на судьбы множеств людей. Назвать автора и позволить его изобретению стать известным хотя бы на год быстрее.

Вроде мелочь, но, я уверен, это спасёт сотни, если не тысячи больных.

И это не может не радовать человека, который обе свои жизни посвятил медицине!

* * *

Уходил я в четвёртом часу и уносил с собой три вещи.

Первое. Мыть при поступлении. Не обтирать, а мыть, с мылом, и менять бельё. Это я введу на «Камчатке» немедленно, и Новицкий согласится, потому что это ничего не стоит.

Второе. Разделять. У меня две койки, но у меня есть парусина и есть переборки. Ежели у меня ляжет горячечный, я его отделю от прочих, хотя бы завесой.

Третье. Учёт. У них на всякого больного заведён лист, и в листе пишут всякий день. У нас пишут в общую ведомость, и оттого не видно, как идёт болезнь.

Симмонс проводил меня до крыльца и на прощание сказал по-латыни фразу, которую я разобрал не сразу.

– Приходите ещё, покуда стоите.

* * *

Дом, который назвал Хэйворд, и вправду не назывался никак и стоял в двух улицах от гавани. Комнату там держали за мной второй день.

Была она узкая, с окном во двор, с кроватью, столом и умывальником, и стоила она шиллинг за ночь. Деньги мне выдал Новицкий, когда я сходил на берег, отсчитал и ничего не спросил.

Я запер дверь, выложил на стол свои вещи и сел думать.

Надо было подготовиться всерьёз, потому что завтра мне идти к комиссионеру, а второго раза не будет.

Первое, что я себе назначил, была легенда. Тут мне повезло, потому что выдумывать её не пришлось вовсе.

Я и вправду человек Компании. Подписка существует и лежит у Евграфа Саввича в конторке трактира «Якорь». Долг в сто двадцать рублей был и был отдан, и на то есть расписка при свидетеле. Тетрадь я вёл и сдал, и сдал ровно одну. Всякое слово тут проверяемо, и в этом вся сила.

Значит, правило такое. Говорить правду везде, где можно, и молчать там, где нельзя.

Лгать нельзя ни в чём. Комиссионер сидит тут не первый год, у него переписка с Петербургом и с Лондоном, и всякую мою выдумку он проверит письмом за три недели.

Второе. Чего я добиваюсь. Мне нужна одна вещь. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Спрашивать про это прямо нельзя ни в коем случае.

Человек, который приходит кланяться от Компании и с порога начинает выспрашивать про грузы, есть либо дурак, либо соглядатай, и меня немедля сочтут вторым. Значит, надо подвести обходом. Пожаловаться на тесноту в трюме. Спросить, дойдут ли посылки в срок. Посетовать, что в колониях нашим людям всего не хватает.

И ждать, что он скажет сам.

Третье. Чего я не делаю. Не поминаю капитана. Ни разу и никак. Ни худого, ни доброго. Не поминаю ящик первым. Ежели скажу про него, он поймёт, что я приходил именно за этим. Не отвечаю на вопросы про то, что делается на шлюпе. Ежели спросят, а это будет непременно, отговариваюсь тем, что я лекарь и в корабельные дела не вникаю. И не поминаю Лобанова.

Вот про это я подумал особо.

То, что Лобанов и есть второй человек Компании на «Камчатке», для меня давно не тайна. Евграф Саввич говорил про него ещё в июле, а нынче я знаю и имя, и должность, и то, что он ходит на берег всякий день с самого прихода.

Комиссионер знает Лобанова, а от него, вероятно, знает и про меня.

Значит, надо держаться так, будто я про Лобанова ничего дурного не думаю. Мы с ним оба люди Компании, служим на одном корабле, и ничего между нами нет.

Я лёг в первом часу и уснул не сразу.

* * *

Контора стояла на улице, идущей от гавани вверх.

Дом в три этажа, тёмного кирпича, с медной табличкой у двери. Я такие видел десятками. На табличке стояло имя и слово, означавшее, я думаю, комиссионера или агента, и я его разобрал не полностью.

Никакой вывески про Компанию не было, и это правильно.

Устроено это, как я понимал, так. Компания в Лондоне держит своего человека, а тот в портах держит комиссионеров, и всякий такой работает разом на нескольких хозяев. Он покупает и продаёт, оформляет бумаги, ведёт переписку и получает свой процент.

Про то, что он служит русским, знает он сам и его хозяева, а на табличке этого не пишут.

Я поднялся на две ступени и постучал. Открыл приказчик, молодой, в нарукавниках. Я назвался, и назвался по-нашему, потому что английского у меня не хватило бы на объяснение.

Приказчик кивнул. Повернулся и повёл меня наверх, не переспрашивая и не докладывая.

Лестница шла узкая и деревянная, и скрипела подо мной на каждой второй ступени. На втором этаже была одна дверь.

Комиссионер заговорил по-русски прежде, чем я успел поклониться, и русский у него был почти чистый, с той едва слышной твёрдостью, какая бывает у людей, выучивших язык взрослыми.

– Господин Вершинин. Прошу.

Он вышел из-за стола и подал руку.

– Гардинг. Александр, ежели по-вашему – Александр Иванович. Меня тут все русские так зовут, и я привык.

Лет ему было под пятьдесят, и был он крупный, гладко выбритый, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо приветливое и непроницаемое.

Кабинет был весь заставлен. Конторские книги на полках, пачки писем, перевязанные тесьмой, счётные доски. У стены я разглядел конторку для стоячей работы. На столе лежали образчики парусины и кусок каната, а рядом с ними медный образец обшивочного гвоздя.

Всё это было хозяйство человека, который двадцать лет покупает и продаёт.

– Садитесь. Чаю?

Дальше мы просидели час, и прошёл он почти приятно. Гардинг оказался прекрасным собеседником. Расспрашивал он про переход толково. Про Зунд и про пошлину, про то, как нас встретил Копенгаген. Он знал про шторм девятого числа, потому что тут его знали все.

Сам рассказывал про здешние дела и жаловался, как жалуются все торговые люди во всяком веке.

Что фрахты упали, что после войны в порту стоит вдвое больше судов, чем есть грузов, что страховщики подняли ставки на дальние рейсы. Что английские таможенные писаря обнаглели совершенно.

Я слушал и поддакивал, и мне это ничего не стоило, потому что жаловался он искренне.

Про Компанию он заговорил сам. Сказал, что дела с русскими идут медленно, что переписка с Петербургом ходит по три месяца, а с Лондоном по неделе, и что оттого он вечно узнаёт всё последним.

– Вы, господин Вершинин, у Евграфа Саввича давно?

Первая проверка.

– С июля, – сказал я.

Чистая правда.

– И как он?

– Здоровье у него неважное, – сказал я. – Одышка, ноги отекают. Я ему говорил беречься.

Гардинг покивал.

– Он мне писал, что вы лекарь.

Писал, стало быть.

Час прошёл, и я стал подводить к основной теме.

Сказал, что мы идём на два года и что у нас всё забито провизией под самые бимсы. Что в лазарете у меня хозяйство стоит на палубе, потому что внизу места нет. Что шкипер всякий день ругается, а грузу всё прибавляется.

Гардинг сочувственно кивал.

– И вот что меня беспокоит, – сказал я. – Мы придём в колонии через год, и наши там будут ждать всякого. А довезём ли, я не знаю.

– Отчего же?

– Оттого, что дорога дальняя, – я развёл руками. – Горн, тропики, сырость. Ежели что-нибудь идёт в Ново-Архангельск с нами, я бы поглядел, как оно уложено. По лекарской части я в трюм хожу часто, и мне нетрудно.

И вот тут Гардинг ответил.

– Так с вами ничего и не идёт.

Он сказал это буднично, между глотками чая, и даже не отставил чашки, и всё так же водил пальцем по столбцу цифр в раскрытой книге.

Я держал лицо.

– То есть как?

– А так, – Гардинг перевернул страницу. – Через Портсмут Компания в колонии ничего не отправляла. Ни нынче, ни в прошлом году.

– Совсем?

– Начисто, – он поставил чашку. – Помилуйте, господин Вершинин, зачем? Всё, что идёт в Русскую Америку, идёт из Петербурга кругом или из Охотска через море. Возить через Англию вдвое дороже и втрое дольше. – Он усмехнулся. – Мы тут покупаем. Инструмент, сукно, ножи для мены. И покупаем не для колоний, а для Петербурга, а уж оттуда они сами.

– Стало быть, с нами ничего?

– Помилуйте, – Гардинг даже развеселился. – Ежели бы Компания отправляла что-нибудь на военном шлюпе, у меня о том лежала бы бумага. Мне из Петербурга шлют роспись на всякую отправку, где бы она ни грузилась, потому что я по ней после свожу счёт. На «Камчатку» росписи нет.

– Совсем?

– Ни щепки. А ежели что-то там у вас стоит и на нём стоит наша печать, – он пожал плечами, – то печать не наша.

Я допил чай и стал прощаться. Внутри у меня было хорошо. Я пришёл сюда за одной вещью и получил её. Взял чисто, не надавив ни разу, из уст человека, который не имел ни малейшей причины врать и который даже не заметил, что сказал что-то важное.

Груз в нашем трюме не компанейский.

А бумага, которую Лобанов показывал мне ночью, с нумером, с печатью и с подписью шкипера, значит вовсе не то, что на ней написано. Стало быть, у меня в руках наконец факт, а не догадка. И с ним я нынче же вернусь к капитану.

– Благодарю вас, Александр Иванович.

– Полноте, – Гардинг поднялся проводить. – Заходите, покуда стоите. У меня тут по-русски говорить не с кем.

Мы дошли до двери. Он взялся за ручку и вдруг остановился.

– Да, – сказал он. – Совсем забыл. А ответ вы привезли?

– Какой ответ? – обернулся я.

Я сказал это прежде, чем успел подумать. И понял, что сказал не то, ровно в ту секунду, когда слова уже вышли.

Гардинг не двинулся. Лицо у него осталось таким же приветливым, и рука на ручке двери не шевельнулась. Только что-то в нём переменилось так, что я это увидел, а назвать не смог.

– Ответ, – повторил он мягко. – Который я жду восьмой день. Который должен был прийти с вашим судном. И за которым я послал ещё в понедельник.

Повисла тишина. Гардинг снял руку с двери.

– Господин Вершинин, – сказал он всё так же вежливо. – Я, признаться, был вам рад. Мне тут и вправду не с кем говорить по-русски. И может статься, что вы отсюда не уплывёте.

Я стоял и очень быстро считал. Второй этаж. Одна лестница, узкая, деревянная, и она скрипит. Окно во двор, а двор с воротами.

В городе меня не знает никто, кроме Хэйворда, а Хэйворд не знает, где я нынче. На «Камчатке» знают, что я на берегу и что вернусь через день или два, и не хватятся до завтрашнего вечера. Капитан велел ночевать на берегу, сколько понадобится. То есть я в чужой конторе, в чужом городе, и никто на свете не знает, что я тут.