Текст книги "Чужой берег (СИ)"

Автор книги: Алексей Аржанов

Соавторы: Игорь Алмазов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Шли мы вшестером, и шли берегом, потому что Литке уверял, что так короче.

Вечерний Портсмут оказался громче дневного.

Днём тут работали, а вечером отдыхали, я слышал это за квартал. Из открытых дверей несло жареным и пивом, где-то пели, где-то стучали кружками. По мостовой шли толпами, и толпы эти были по преимуществу матросские.

Фонари горели через два на третий, и от этого улица шла полосами.

– Фёдор Петрович.

– А?

– По какому всё-таки случаю?

– Узнаете! – весело сказал Литке и прибавил шагу.

Я спросил в третий раз за вечер и вновь получил то же самое.

В первый раз он отговорился тем, что рано. Во второй тем, что за столом объявят и что объявлять на ходу неприлично. А нынче просто прибавил шагу.

Врангель шёл рядом и молчал, и это тоже было подозрительно.

– Ваше благородие, а вы?

– Я человек подневольный, Андрей Ильич, – сказал барон, глядя прямо перед собой. – Мне велено молчать.

– Кем велено?

– Обстоятельствами.

Сзади фыркнули.

Там шли оба Лутковских. Феопемпт шёл вприпрыжку, потому что при своих четырнадцати годах ходить спокойно не умел.

– А я знаю! – не выдержал он.

– Феопемпт.

– Так я ничего…

– Феопемпт, – повторил Ардалион, и младший заткнулся.

Матюшкин, шедший последним, тихо посмеивался.

По дороге я думал вовсе не о поводе, а о том, отчего меня вообще позвали.

За этим столом нынче соберутся мичман, барон, коллежский секретарь из первого лицейского выпуска и два гардемарина, оба братья капитанской невесты. Все дворяне. Всякий из них по рождению стоит выше меня настолько, что в Петербурге мы бы и на одной улице не встретились.

Я – мещанский сын, подлекарь, класса не имею вовсе и по бумагам числюсь нижним медицинским чином.

С коллежским секретарём, однако, выходит любопытно. Матюшкин по бумагам чиновник десятого класса и во флоте не состоит вовсе, а на шлюпе он волонтёр сверх комплекта, и взяли его по чьему-то письму. То есть при всём своём Лицее он тут на том же положении, что и я, не по штату.

Разница только в том, что ему дают стоять вахту, а мне – никогда.

И вот меня зовут на берег и просят одеться получше.

Ответ я нашёл, покуда мы шли, и ответ был простой: через меня прошёл каждый из них.

При Литке я в августе вскрывал палец его товарищу и после менял повязку. Он тогда держал свечу и мешался. Врангеля я лечил от застуженной шеи и учил останавливать кровь, он с тех пор ходит и переспрашивает. Матюшкина я вытащил из беды дважды, и второй раз вчера. Феопемпту резал нарыв под ногтем в кают-компании, при всех, и он не пикнул.

Я им не ровня. По крайней мере, пока что.

Зато я им нужен, и нужен всякому по своей причине, и за эти месяцы они привыкли ко мне, как привыкают к человеку, который всегда на месте.

Это не дружба. Это что-то другое, чему я и названия не подберу.

Да только идти было приятно.

Таверна оказалась не той, куда ходят матросы.

Стояла она в стороне от гавани – на тихой улице, и была из тех заведений, где кормят приезжих господ и корабельных офицеров. Внизу шумели, а наверху был отдельный зал на четыре стола. Наш стоял у окна.

Литке распорядился заранее.

Нам подали жареную баранину, хлеб, зелень, сыр и какое-то тушёное мясо в горшке – всё это было горячее. От одного такого вида я понял, до чего мне надоела солонина.

Ещё принесли вино и пиво. Феопемпту брат молча придвинул кувшин с водой и переставил вино на дальний край. Мальчишка скривился, но спорить не стал.

Я поглядел на кувшины и придвинул к себе воду.

Вопрос этот у меня решён давно – и решён накрепко. Я не пью.

Не пил в прошлой жизни, не пил и в этой: и причина тут простая. За пятьдесят с лишним лет практики я насмотрелся, во что это обращает людей, и насмотрелся не по книгам, а руками. Я зашивал их, откачивал, вынимал у них из горла то, чем они подавились, и разговаривал с их жёнами в коридоре.

И у меня выработалось стойкое отвращение, которое я никому не навязываю.

Тут, впрочем, я и не мог бы навязать при всём желании.

За столом сидели офицеры, а я нижний чин, и советовать им, сколько пить, было бы не только глупо, но и невозможно. У них своё общество, свои обычаи и своё право.

Так что я налил себе воды и молчал. И, надо отдать им должное, ко мне никто не пристал.

Литке было заикнулся, но Врангель сказал ему что-то вполголоса – и мичман махнул рукой.

– Ну-с, – сказал Литке, поднимаясь. – Господа.

Все притихли.

– Во-первых, – объявил он, – тридцатого августа был день святого благоверного князя Александра Невского.

Матюшкин хмыкнул.

– Мы его не отметили, – строго сказал Литке. – И не отметили оттого, что тридцатого числа мы, господа, шли пятые сутки от Кронштадта, и половина из нас была зелёная.

– Я был зелёный, – уточнил Матюшкин.

– Ты был зелёный, потому мы это дело откладывали. А нынче наверстываем. Александр Невский, между прочим, покровитель русского воинства и небесный покровитель государя, и не почтить его нам стыдно.

Он выпил – выпили все, кроме меня и младшего Лутковского.

– Во-вторых, – продолжал мичман, – пятнадцатого числа годовщина коронации Александра Павловича.

– Так это ж через два дня, – сказал Ардалион.

– Через два. И через два дня будет молебен, будет чарка по списку, будет капитан – всё как положено, – Литке развёл руками. – А по-человечески посидеть будет нельзя. Так что мы это дело празднуем заранее.

– Стало быть, одно с опозданием, другое авансом, – заметил Врангель.

– Именно! И оба раза по уважительной причине.

Я сидел и понимал: всё это – присказка.

Настоящий повод они держали, и держали нарочно, а Литке тянул, потому что ему это доставляло удовольствие.

– А в-третьих, – сказал мичман и сел.

И поглядел на Врангеля.

Барон помолчал.

А потом полез за пазуху и вытащил письмо.

– Пришло вчера с почтой, – сказал он. – Из Петербурга.

Он положил его на стол, и мне отчего-то показалось, что он это письмо за сутки уже перечёл раз двадцать.

– Дело моё закрыто.

За столом стало тихо.

– Совсем? – спросил Матюшкин.

– Совсем, – Врангель поглядел на письмо. – Ни суда, ни разбирательства. Отпущено с формулировкой, что виновный уже несёт службу в дальней экспедиции.

Я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Барон Фердинанд Врангель, двадцати лет от роду, сирота, служил себе на Балтике и служил исправно. А после узнал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И самовольно оставил команду.

Говорили, что он взял, что было денег, и поехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Я это помнил. Не на должность и не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

А за самовольную отлучку во флоте отдают под суд; кончиться всё могло разжалованием – а могло и хуже.

Головнин его взял, и дело как-то замяли. Только замять и закрыть суть вещи разные, и всё это время у барона над головой висело.

Каждый день.

– Фердинанд, – сказал Литке. – Ты про это молчал.

– А чего говорить.

– Столько времени молчал!

– Ну а что мне было делать, – Врангель пожал плечами. – Ходить и жаловаться?

Ардалион поднял стакан.

– За то, что кончилось. Выпили. Феопемпт поднял свою воду с самым серьёзным видом.

А потом поднялся Матюшкин.

Встал неловко, задев стол, и вино плеснуло, и он покраснел.

– Господа. Я тоже.

– И ты? – обрадовался Литке.

– И я, – волонтёр перевёл дух. – Меня вчера должны были ссадить.

Все повернулись к нему.

– Капитан мне срок положил до Англии, – сказал Матюшкин. – Ежели морская болезнь не пройдёт – ссадить в Портсмуте и отправить домой с купцом. Он мне вчера про это и говорил на юте.

– И что? – тихо спросил Феопемпт.

– И оставил.

Литке хлопнул ладонью по столу.

– Так что ж ты молчал!

– Да я…

– Фёдор, ты чудовище! Мы тут сидим, а он молчит!

– Я не молчал, к слову ждал, – обиделся Матюшкин.

И повернулся ко мне.

– И вот что я вам скажу, господа. Оставил он меня не сам по себе. Андрей Ильич за меня поручился, – сказал Матюшкин. – При мне. Собой.

Стало тихо.

– Как собой? – спросил Врангель.

– А вот так. Сказал капитану, что ежели я к Рио не выправлюсь, пусть списывают нас обоих – и его в первую голову.

Пять человек глядели на меня. Мне сделалось неловко до того, что я чуть не встал и не ушёл.

В прошлой жизни я никогда такого не любил. Меня и благодарили-то редко, потому что хирурга благодарят родственники, а те обыкновенно благодарят так, что лучше бы молчали. А уж чтобы вот так – при всех и с поднятым стаканом – со мной не бывало вовсе.

– Господин подлекарь, – сказал Ардалион, поднимаясь.

– Не надо, ваше благородие.

– Надо, – гардемарин поглядел на меня. – Вы у нас на шлюпе третий месяц, и вы за это время половину команды через руки пропустили. И, я гляжу, всякий раз без спросу лезете туда, куда вас не звали.

– Виноват.

– Не виноваты, – он поднял стакан. – За вас.

Выпили. За себя я пить не стал и поднял воду. Феопемпт, поглядев на меня, сделал то же самое.

Литке немедленно объявил, что это дурная примета, а Врангель сказал, что примета дурная у того, кто её выдумал. Они заспорили и от меня отстали.

За что я был им благодарен.

Дальше пошёл тот разговор, ради которого, я думаю, и собираются такие столы.

Говорили обо всём разом.

Литке рассказывал мне про хронометры с таким жаром, что баранина у него стыла.

– Вы поймите, Андрей Ильич. Долгота держится на времени. На одном только времени! Хронометр показывает, который час в Гринвиче, я беру высоту солнца и вижу, который час у меня. Разница даёт долготу.

– И это точно?

– Это точнее всего, что было раньше! – он даже привстал. – Раньше как считали? По лунным расстояниям, считали по два часа, и ошибались на градус. А нынче я беру хронометр и знаю, где я, с точностью до мили.

– Ежели он верен, – вставил Врангель.

– Он верен!

– Он у тебя на полторы секунды в сутки уходит.

– И оттого я его и веду! – Литке хлопнул по столу. – Я знаю, на сколько он уходит, стало быть, я могу поправку внести. Беда не в том, что часы врут, а в том, что ты не знаешь, насколько они врут.

Мысль эта показалась мне отличной, и притом совершенно врачебной.

– А хотите, я вам скажу, чего хочу? – сказал мичман, понизив голос.

– Скажите.

– Я хочу описывать берега. – Он сказал это так, как другие говорят про женщин. – Понимаете, Андрей Ильич, есть места, куда никто не заходил. Вот идёшь ты, а на карте у тебя белое пятно, и берег этот никем не положен. И ты его кладёшь. И через сто лет по твоей карте пойдут другие, и не потонут, потому что ты положил верно.

Я сидел и глядел на этого мальчишку, которому семнадцатого числа сравняется двадцать.

Он про это молчал весь вечер, и я понял, отчего. Он объявил два повода, третий держал при себе, а четвёртый оставил себе, потому что праздновать свой день рождения самому неприлично, а намекать он не умеет.

Он опишет Новую Землю – я это знал. Он четырежды туда сходит и опишет её первым, и по его картам действительно пойдут другие. А потом станет президентом Академии наук и проживёт долгую жизнь.

И ничего этого он сейчас не знает.

– Опишете, Фёдор Петрович, – сказал я.

– Вы думаете?

– Уверен.

Врангель о своём говорил меньше, и говорил не сразу.

– А вам чего хочется, ваше благородие?

Барон подумал.

– На Север.

– Отчего на Север?

– Оттого, что там ничего не известно, – он поглядел в стакан. – Вы, Андрей Ильич, представьте себе карту. Вот Сибирь, вот берег, вот Ледовитое море. А дальше, к Северу, – белое. И никто не знает, что там. Земля? Вода? Лёд?

– И вы хотите поглядеть.

– Я хочу знать, – поправил Врангель.

Он помолчал.

– Мне говорили, что там есть земля. Чукчи сказывают, что видели её с берега в ясный день. И вот я думаю: ежели она есть, то её кто-нибудь найдёт. Отчего не я?

Найдёт её, кстати, не он.

Он до неё дойдёт по счислению и по расспросам, укажет, где искать, а своими глазами не увидит. А через полвека, когда до него доберутся другие, остров назовут его именем.

Только это я ему говорить не стал.

– Найдёте, – сказал я.

– Вы это с такой уверенностью говорите, будто у вас там знакомые, – усмехнулся барон.

А Матюшкина понесло на Лицей.

Его понесло после третьего стакана – я это отметил, потому что следил за ним.

– Нас было тридцать человек, – говорил он. – Первый выпуск. Тридцать на всю Россию, представьте.

– И что, все умные? – спросил Феопемпт.

– Разные. – Матюшкин задумался. – Есть такие, что пошли в чиновники. Есть один, который в гвардию. А есть… – Он остановился. – А есть один, – сказал он тише, – который стихи пишет.

Вот тут у меня похолодело в груди, и я поставил кружку.

– И как пишет? – спросил Литке без всякого интереса.

– Хорошо пишет, – сказал Матюшкин. – Он мне на прощание написал.

– Что написал?

– Стихи и написал. Памятные.

Я сидел и держал себя за руки. Спросить хотелось до боли в языке: одно слово – как зовут. И спрашивать было нельзя.

Подлекарь из мещан, слыхом не слыхивавший ни о каком Лицее, вдруг заинтересовался лицейским товарищем волонтёра, который пишет стихи. С чего бы? Откуда?

Я про это уже думал в августе, ночью, когда Матюшкин пришёл ко мне в лазарет и рассказывал про себя. Тогда я себе сказал, что успею, потому что впереди два года.

Ну вот – успею.

– Прочтёте когда-нибудь? – спросил я.

– Так я наизусть не помню, – смутился Матюшкин. – У меня записано.

– Вот и прочтёте.

А потом дошло до Лутковских, и вышло интересно. Началось с ерунды.

Феопемпт разгорячился и стал рассказывать, как он в шторм девятого числа стоял на юте, и как ему было страшно.

– Мне Фёдор Петрович велел стоять – я стоял и держался.

– Ты хорошо держался, – сказал Литке.

– Правда?

– Ещё как.

И тут Ардалион, до того молчавший, обронил в сторону.

– А ему завтра скажут, будто он оттого и стоял, что капитану родня.

За столом стало неловко.

– Ардалион, – сказал Врангель.

– А что Ардалион? – Гардемарин поднял голову. – Я двадцати лет от роду, я на флоте пятый год, и я в жизни ничего не получил по заслугам. Я всё получил оттого, что моя сестра выходит за Василия Михайловича.

– Неправда, – сказал Матюшкин.

– Правда, – Ардалион усмехнулся. – И вы это знаете, и я это знаю. Меня в прошлом году разжаловали, а после восстановили. Как думаете, отчего восстановили?

Тишина вышла тяжёлая. Я слушал и складывал.

Головнин обручён с их сестрой Евдокией Степановной, и свадьба назначена по возвращении. Весь корабль про это знает. А два её брата идут на этом же корабле гардемаринами.

И что бы эти двое ни сделали, за спиной у них непременно скажут, что это по родству.

Ардалион варится в этом пятый год. А Феопемпту четырнадцать, и он ещё не понимает, что его ждёт.

– Ардалион Степанович, – сказал я.

Он повернулся ко мне.

– Дозвольте вопрос по моей части.

– Валяйте.

– В шторм девятого числа, около полуночи, вы стояли на баке при уборке парусов?

Он нахмурился.

– Стоял.

– И вы там были четыре часа, с полуночи до четырёх.

– Ну.

– А в третьем часу вы вытащили матроса, которого концом прижало к фальшборту. Я его после смотрел, у него ребро было сломано. – Ардалион молчал. – Я тогда спросил, кто его вытащил, – сказал я, – и мне назвали вас. И это, ваше благородие, была не родня. Это были ваши руки.

За столом никто не сказал ни слова.

– Вы про это капитану доложили? – спросил я.

– А за что тут докладывать…

– Вот и я о том. – Я поглядел на него. – Человек, который получает по родству, докладывает о всякой мелочи. А вы про это молчали.

Ардалион отвернулся к окну.

– Складно говорите, – проворчал он.

Но по шее у него пошли пятна, и я понял, что попал.

– А правда, – сказал вдруг Феопемпт, – что мы можем быть под наблюдением?

– Это в каком смысле? – не понял Литке.

– Так мы тут сидим, а завтра кто-нибудь Василию Михайловичу скажет, что мы на берегу гуляли, – мальчишка обвёл всех глазами. – А мы с братом ему родня. И выйдет, что это мы всех сманили.

Я поставил кружку и отметил себе эту мысль.

Отметил спокойно. Тревожиться тут было не о чем, а подумать стоило.

Мы на берегу по отпуску, старший офицер знает, до полуночи. Ничего запретного мы не делаем. Ежели капитану доложат, он и бровью не поведёт, потому что офицерам на стоянке положено бывать на берегу.

А вот ежели тут что-нибудь случится, доложат непременно и в первую голову – про Лутковских, потому что они родня.

Стало быть, ничего не должно случиться, и я эту простую мысль отложил.

– Феопемпт, – сказал Ардалион. – Прекрати.

– А что я?

– То, что мы с тобой не под наблюдением, а на службе. И сидим не в кабаке, а в приличном заведении, по отпуску, при офицерах. Ежели у кого достанет глупости про это доложить, пусть докладывает.

В эту минуту он мне понравился по-настоящему.

Литке к тому времени дошёл до той стадии, на которой человеку хочется затеять что-нибудь.

– Господа! – объявил он. – Скучно.

– Ничуть не скучно, – сказал Врангель.

– Скучно. Мы сидим и разговариваем, как старики. – Мичман огляделся. – Андрей Ильич, а покажите нам чего-нибудь.

– Чего показать?

– А вот вы намедни при мне Прошке сказали, что у человека в трюме нога болит, а вы его и не щупали вовсе. Как вы это делаете?

Я пожал плечами.

– Гляжу.

– Как это глядите?

– Просто гляжу. Человек ходит, стоит, берёт вещи, и всё это он делает по-своему, и по этому видно многое.

Литке загорелся.

– Пари!

– Какое пари?

– Вот вам зал, – он повёл рукой. – Тут человек тридцать, и мы никого из них не знаем. Скажите про кого-нибудь, чем он занимается и что у него болит. А после проверим.

– Как вы проверите?

– А Феопемпт спросит! Он по-английски говорит как англичанин.

Мальчишка немедленно выпрямился.

– Господа, это неловко, – сказал Врангель.

– Ничуть! Мы вежливо.

Я, признаться, поколебался.

С одной стороны, балаган, и заниматься этим взрослому человеку неприлично.

А с другой стороны, я за эти месяцы ни разу никому не объяснил, как это делается. Все считают, что я знаю по книгам или что мне везёт, и это меня, честно говоря, задевало.

Так что я согласился.

– Ладно. Только уговор. Я не гадаю. Я показываю, что вижу, и объясняю, откуда вижу.

– Идёт!

Я оглядел зал.

– Вон там, у лестницы. Мужчина в кожаном фартуке.

– Вижу.

– Кузнец или подковщик. Работает у горна не меньше двадцати лет.

– Откуда?

– Гляньте на предплечья. Они у него голые до локтя, и на них рубцы от ожогов. Мелкие, круглые, россыпью. Так брызгает окалина, и так метит только горн. И рубцы старые, побелевшие, стало быть, давно.

Феопемпт вскочил и убежал.

Вернулся он через минуту, сияя.

– Кузнец! Двадцать три года у горна!

Литке заорал.

– Дальше!

– Вон, у окна, – в сером. С бумагами.

– Ну?

– Писарь или счётный человек. Работает лет пятнадцать, не меньше.

– По чему определили?

– По руке, – я показал. – Гляньте, как он держит кружку. У него средний палец правой руки согнут не так, как прочие, и на нём мозоль. Это от пера. А ещё он голову держит наклонённой влево, потому что пятнадцать лет сидит над бумагой при свече и наклоняется.

Феопемпт сбегал и вернулся.

– Клерк! При купеческой конторе!

– А это? – Литке ткнул в сторону. – Вон тот, здоровый, – у стойки.

Я поглядел.

– Моряк. Списан на берег месяца три назад.

– Отчего три?

– По загару, – я показал на себе. – У моряка загар всегда особенный: до середины лба – там, где заканчиваются поля шляпы, и до запястий на руках. Но у этого он уже поблёк и пошёл пятнами. Значит, под солнцем он не был месяца три.

– А что у него болит?

– Спина. Низ. – Я поглядел ещё. – Он трижды за то время, что я гляжу, переступил и упёрся ладонью в поясницу. Причём делает это, сам того не замечая. Так делают те, у кого ноет постоянно.

Феопемпт умчался и вернулся весь красный.

– Спина! Говорит, третий год ломит!

Тут за нашим столом уже смеялись в голос, и Литке колотил ладонью, и Матюшкин требовал ещё, и даже Ардалион улыбался.

Я и сам, признаться, увлёкся.

– Ещё! – потребовал Литке.

Я ещё раз обвёл зал глазами и остановился на соседнем столе.

Их там сидело четверо; сидели они у нас за спиной, ближе к лестнице. Англичане, судя по всему моряки, и один из них выделялся.

Крупный мужчина лет сорока пяти – я его разглядел хорошо. Плечи широкие, шея бычья, лицо красное и обветренное. По виду боцман или отставной унтер.

Я на него смотрел уже минут двадцать, и смотрел не нарочно. Он сидел так, что я его видел через плечо Матюшкина.

– Вон тот, с седыми бакенбардами.

– Ну?

И вот тут я сделал главную глупость этого вечера.

– Он не пьёт третий день, – сказал я.

Литке моргнул.

– Как не пьёт? У него кружка.

– Она стоит полная. Он её берёт и ставит, а за двадцать минут отпил всего один раз, – я говорил вполголоса. – А главное, его руки.

– Что руки?

– Трясутся. Мелко. Он их прячет под стол, а как берёт кружку, придерживает второй.

– И что это значит?

– Это значит, что он пил много лет и бросил дня три назад. – Я поглядел на него ещё раз. – Так бывает. Тело привыкло: когда у него отнимают привычное, оно бунтует. Трясутся руки, не спит, потеет, и всё это дней пять, а после проходит. Ему бы сейчас есть побольше и спать, а он сидит тут.

Ардалион присвистнул.

– И это по одним рукам?

– По рукам, по кружке и по тому, что он два раза вытер лоб, а тут не жарко.

Феопемпт вскочил.

– Я спрошу!

– Не надо, – сказал я.

Но было поздно.

Мальчишку разобрало от общего веселья и оттого, что он весь вечер бегал переводчиком и всякий раз попадал. Он шагнул к соседнему столу.

И заговорил.

Громко и бойко, по-английски – я не понял ни слова. А вот сидящие за тем столом поняли.

Я увидел, как здоровый с бакенбардами медленно поднял голову.

Как он поставил кружку.

Как переменилось у него лицо.

И понял, что Феопемпт сейчас перевёл ему то, что я сказал. И перевёл от восторга, потому что четырнадцать лет и потому что весь вечер выходило складно.

Он перевёл чужому человеку то, что тот прятал от всех.

Англичанин встал.

Не сразу. Сперва отодвинул стул, потом поднялся, и оказался на голову выше Феопемпта.

И сказал что-то.

Мальчишка попятился.

– Что он говорит? – быстро спросил Врангель.

– Он… – Феопемпт сглотнул. – Он спрашивает, кто ему это сказал.

– Не переводи! – сказал я. – Сядь и молчи.

Но англичанин уже глядел на наш стол.

Он оглядел нас всех по очереди, медленно, и остановился на мне.

А после сказал что-то ещё, длиннее.

И вот тут поднялся Литке.

– Что он сказал?

– Фёдор Петрович, сядьте.

– Феопемпт, что он сказал?

Мальчишка стоял между двумя столами, красный и несчастный.

– Он сказал, что у русских, видно, лекарей нет, оттого они по кабакам чужие руки разглядывают.

– Так, – сказал Литке и стал вставать.

Ардалион поднялся следом.

За соседним столом тоже встали, и встали все четверо.

Дальше всё пошло быстро – по той дороге, которую я знал наизусть

Кто-то из англичан сказал про русский флот, и Феопемпт, уже не соображая, перевёл.

Литке ответил.

Тот сказал ещё, и в его словах было слово «Ватерлоо» – это слово я разобрал сам.

И тогда Литке заговорил про двенадцатый год и про Париж, и заговорил громко. Переводить тут было не надо, за соседним столом поняли по одной интонации.

Сначала принялись спорить о том, у кого флот лучше, а затем уже дошли до Наполеона. Решали, кто же на самом деле нанёс ему сокрушительное поражение.

Внизу, в общем зале, стало тише.

Я оглядел своих, и оглядел быстро.

Литке стоял красный и уже никого не слышал. Ардалион молчал и бледнел, и вот это мне не понравилось больше всего, потому что бледнеют не крикуны, а те, кто сейчас ударит. Матюшкин мало что понимал и хлопал глазами. Врангель держал Литке за рукав и говорил ему что-то, но и у самого барона ходили желваки.

Феопемпт стоял посередине, готовый заплакать: наконец он понял, что натворил.

Трезвых за столом было двое: я и четырнадцатилетний мальчишка, который вот-вот заплачет.

Я очень быстро посчитал, что сейчас будет.

Русский офицер ударит англичанина – в британском порту. Прибежит хозяин, следом стража, и кончится это участком.

Дальше пойдёт бумага. Она пойдёт от местных властей к консулу, от консула к капитану, и к утру Головнин будет знать всё. И знать он будет не то, что его офицеры защищали честь флота, а то, что четверо русских подрались в чужом порту, где мы гости, и где мы стоим на их рейде и чинимся на их верфи.

И среди этих четверых будут оба брата его невесты.

За такое списывают на берег. Всех.

Литке не станет описывать Новую Землю. Врангель не пойдёт на Север, и остров назовут чужим именем. Матюшкина отправят домой с первым купцом, и он проживёт жизнь чиновником. А четырнадцатилетний мальчишка, который через тридцать лет будет учить сына государя, вернётся в Кронштадт с записью в бумагах.

Из-за одной драки в таверне.

Из-за того, что подлекарь Вершинин решил показать фокус.

Здоровый англичанин уже отодвигал стол.

Я поднялся.