Текст книги "Паноптикум (СИ)"
Автор книги: Александра Лимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 13
Дальше все слилось в бешеных ударах сердца и пелене ужаса, накрывшей разум и не позволяющей четко и полноценно осознать происходящее.
Скорая, полиция, множество машин. Мне отказали в том, чтобы села в реанимобиль. Я взвыла, Аслан зашвырнул меня в свою машину. Дорога, мы в крови. Больница, приемный покой, экстренно в операционную. Снова полиция, они что-то хотели, я повернулась к Аслану и сказала, что пусть не трогают меня на хуй.
Итог – я в оперблоке. В небольшом холодном коридоре ведущем к отделению реанимации. Сидела на полу, прижавшись спиной к стене, пока там, за ней оперировали Эмина.
Сидела и сдыхала. Взгляд в плитку пола, сердце беспокойно, в нос ударяет запах хлорки и еще каких-то дезинфектантов. Колени согнуты, на них кисти. Кровь запеклась на дрожащих пальцах. Его кровь. Перед глазами кошмар. Кровь и хрипы. Гул в голове нарастал, его прорезал скрип моих стиснутых зубов. Прикрыла глаза и услышала как хлопнула дверь ведущая в фойе.
Резко вскинула голову и на мгновение полностью растерялась. Так бывает, когда в нарастающем кошмаре происходит что-то… неуместное. Странное. Непонятное. Чего ты вообще не ожидаешь. И за краткий миг удивления разрезавший нарастающий внутри ужас я была благодарна Полине Викторовне. Она присела на корточки у моих разведенных ног и протянула упаковку влажных салфеток, одновременно отставляя рядом с моей стопой почти доверху заполненный прозрачный стаканчик.
Дрожащими пальцами приняла салфетки. Засохшая кровь оттиралась плохо. Она забрала комок салфеток и сунула их в карман полушубка. Вздохнув подняла на меня взгляд и протянула стаканчик.
– Мой фирменный коктейль на случаи пиздеца. Водка и энергетик, пропорция один к одному. Взболтать и смешать.
Я смотрела в ее глаза и мои губы пыталась растянуть улыбка. Потому что там было отдаленное эхо понимания, оттого и жалости не было. Оттого и выпинуть ее отсюда не хотелось. Казакова вздохнула и отвела взгляд, все так же протягивая мне стаканчик.
– Помогает? – взяла неверными пальцами и она посмотрела на мое мрачно усмехнувшееся лицо.
– По первому времени да. – Встала, чтобы вновь сесть на корточки и опереться спиной о стену рядом со мной, откинуть голову на холодный кафель глядя в потолок. И тихо добавила, – потом нет.
– И как быть? Когда перестанет. – Задумчиво взбалтывая чуть мутноватую жидкость в дрожащем из-за пальцев стакане, сиплым голосом спросила я.
– Хуй знает. Я блюю обычно. И успокоительные винцом шлифую. – Она покачала головой все так же глядя перед собой. – Сейчас не знаю как, если… что случится. – Ее рука дернулась к животу. Едва заметно, она почти сразу оборвала это движение. Но все стало ясно без слов. – Не знаю, Ян. Советовать не стану.
Я тихо рассмеялась. Горько. И опрокинула в себя коктейль. Напряженный полумрак давил, он не нарушался звуками из операционной. Их почти не было.
– Сразу что ли к варианту с шлифовкой перейти, а то как будто нет эффекта. – Негромко заключила я сминая пластик и положив его у стопы. И вытерла рукавом ненужную влагу с глаз.
Она улыбнулась и по ее щеке скатилась слеза, когда я тихо и позорно заскулила, не справляясь. Ни с собой ни с тем что опять происходило в мыслях. Ее ледяные пальцы сжали мою кисть.
– Ян…
– Не надо. – Отрицательно мотнула головой, сдерживая неуместный агрессивный порыв, и она тут же понятливо отстранила свою руку. – Нечаева нашли?..
– Я слышала эту фамилию, они ее упоминали… – она чуть нахмурено смотрела в мои напряженные глаза. – Сейчас потрусь там, подслушаю. Нечаев, да?
Я кивнула и она поднялась. И отсутствовала она ровно столько, что я поняла, что она не вернется. Вогнало мысли в пыль и нервы в хаос, в отодвигаемый ужас. В понимание, что вот сейчас на краю пропасти. Одна. Совершенно. Взгляд на часы. Операция идет один час и двенадцать минут. Тринадцать. И ничего еще неизвестно. Это страшно, ожидать – что из операционной выйдет врач, чтобы сказать об итоге. Страшно потому что так долго, значит не все идет нормаль…
Сцепила зубы, зажмурилась, останавливая сранный поток мыслей. Вбивая себе в нутро, что все, что сейчас я ожидаю от врача, когда он выйдет, так это слов, что все нормально. Все нормально. Его не убили. Он жив. Даже если и убили, но умереть он не успел и они ему не дали. Я вывезу. Я вывезу все, любые последствия, пусть только будет жив. Я вытяну абсолютно все, только пожалуйста… живи.
И внутри слом. До боли. До такой боли, что тело физически реагирует. Сжимается, пытается стать меньше, отпрянуть, отдернуться, как рефлекс на то, что причиняет боль, но она внутри и от нее не отшатнешься и не спрячешься. И это самое страшное.
Хлопнула дверь в коридор. Сжала пальцами колени, не отрывая взгляда от пола. Если кто-то посмеет сейчас…
Посмел. Остановился передо мной. Ноги в черных брюках, начищенные до блеска туфли. Он присел на корточки и у меня внутри все задрожало, а глаза с жадностью впились в лицо человека, одним своим присутствием сейчас сдержавшего меня от прыжка в пучину безумия. Я с нарастающей жадностью, алчностью до отчаяния всматривалась в чуть бледное, напряженное лицо, такого знакомое, хотя видела я его впервые.
– Ну, привет что ли, невестка. – Голос такой же глубокий, не настолько низкий как у Эмина, насыщенный эхом горечи и внутреннего слома. – Яна, верно?..
Они очень похожи. Только черты его лица резче. Высокий лоб, узнаваемые скулы, тоже щетина и линия губ очень похожа. Давид моложе, может быть моего возраста. Он еще не вошел в тот период, когда плечи станут шире, тело крепче, еще не заматерел. Молодой поджарый хищник. Отметила мельком, не заострила внимания, потому что… его взгляд. То же Асаевское пламя в карем мраке под сенью густых угольных ресниц, смягчающих прожигающий до глубины сути взгляд. Такое очень знакомое пламя, такое понятное, близкое, отогревающее мою заледеневшую душу… и меня разбивало диссонансом от внутреннего крика безумия. Эмин за спиной, его отражение передо мной.
– Давид?.. – должно было прозвучать с вопросительной интонацией, но голос скомкан смятением, и вышло почти с мольбой.
Он прикусил губу, глядя на меня такими знакомыми глазами в которых эхом шло то же самое, что меня жрало изнутри. И едва слышно, на выдохе, как громом:
– Позволишь?.. – осторожно тронул за локоть, едва ощутимо потянув на себя.
Уткнулась лицом в черный велюр полупальто на его плече и стиснула челюсть до боли. Потому что запах тоже схож. Почувствовала как осторожно приобнимает за плечи, протяжно, очень тихо и сбито выдыхая.
У меня за спиной Эмин. Его родной брат. И мы оба на пределе. Потому что в Эмина выстрелили на моих глазах. Как у Давида застрелили отца. Теперь пытались убить брата. И моего мужа. Мы оба на пределе.
Легче не стало. Но холодные тиски на сердце ослабли. Потому что здесь со мной рядом был человек, сгорающий в том же аду.
– Пойдем. – Едва слышно и тянет вверх подсказывая встать. – Здесь сдохнешь. Я знаю, о чем говорю. Пойдем.
Встала на неверные ноги и отрицательно мотнула головой, Давид тяжело вздохнул глядя мне в глаза.
– Там… эти. – Дрогнувшим голосом пояснила я. – Я не могу сейчас на них смотреть…
– Я тоже. – Давид отвел взгляд, на мгновение прикрыл глаза и посмотрел на меня уже спокойно. – Остались только необходимые. Люди. Твари уехали. Пойдем.
Пошла. В фойе, недалеко от операционной какой-то небольшой кабинет. Внутри люди. Много.
За овальным столом пять человек. Алкоголь и сигареты на столешнице. В углу, на диване Казаковская стая. Взгляд Полины извиняющийся, она едва заметно кивнула на Казакова, негромко переговаривающегося по телефону.
На широком подоконнике сидел Аслан, дымил беспрерывно, рядом с ним Линар, оба на басурманском по телефону.
Давид подошел к столу, кратким жестом велев троим из пяти выйти.
Развернул для меня стул, на который я практически упала. Сел рядом, притянув бутылку виски и кому-то набрав. Взяла ближайшую ко мне пачку сигарет, отрицательно повела головой, когда Давид, бросив на меня краткий взгляд кивнув на бутылку с которой свинчивал пробку.
Дым в потолок, изредка плеск жидкости в бокалы и бесконечные, сливающиеся друг с другом разговоры по телефонам. Давиду звонили почти непрерывно, он поставил телефон на беззвучный режим и лишь неотрывно, не моргая смотрел на экран с входящими вызовами и смс. Ответил лишь на один звонок. Слова не на русском, ровные, негромкие, спокойные. Успокаивающие. Прикрыл глаза, стиснул пальцами переносицу. Очень сильно стиснул, до побелевших ногтей. Когда завершил звонок, сделал несколько больших глотков виски не поморщившись и закурил, невидящим взглядом глядя в холод ночи за окном. На экран больше не смотрел. А мне стало хуево и я просительно потянула пальцы к его бутылке. Потому что я знала этот взгляд. Я такой видела. Почти подавленный внутренний ад, когда Эмин рассказывал о том, что произошло в его тридцать первый день рождения, а слово «мама» на всех языках звучит одинаково, так что я знала, кто звонил Давиду.
В ушах грохот участившегося сердцебиения, в висках долбит иглами боль, взгляд постоянно расфокусировался, и я поняла, что в ответ на перенапряженные нервы, сейчас выдаст реакцию тело. Поэтому поднялась и отправилась на поиски туалета.
Иногда бывает такое, что когда ты блюешь так, что кажется сейчас органы наружу выйдут, а легче не становится. Потому что причина долбится в мозге, а не в желудке, и она пускает ток кошмара под кожей, судорогу в руки и полосует все внутри, вызывая новые рвотные позывы, хотя уже нечем. Просто скручивает болевым спазмом. Раз за разом, и когда до мозга доходит все-таки, что все, больше нечему выходить, он оставляет тело в покое.
Я с трудом умылась, стараясь не смотреть в зеркало.
Это хорошо, что Давид приехал, потому что весь медперсонал был наверняка в курсе серьезности происходящего и мне не пришлось долго упрашивать медсестру выдать мне нормальные успокоительные. Я мрачно усмехнулась, глядя как она выдавливает из блистера знакомые желтоватые колесики. Как там Казакова советовала? Шлифануть бухлом?..
Шлифанула. Внутри все ебаться стало меньше и тянущиеся секунды не били по нервам и молотом и наковальней, но сидеть я не могла. И отсюда уйти не могла. Вообще ничего не могла. Курила и сидела рядом с Давидом. Потому что… легче. Он негромко говорил что-то Аслану и еще двоим лицам славянской внешности, стоящими перед ним. И меня успокаивал его тон. У Эмина сходные интонации, когда он координирует кого-либо. Смрад отчаяния в разуме на контрасте трусливого успокоения души. Понятно. Действенный способ у Казаковой. Еще глоток дерущего горло виски. Должно быть дерущего, но шло как вода.
Казаков со своими удалились минут через пятнадцать. Влад последним покидал кабинет и громко произнес:
– Давид, там врач вышел.
Мы подорвались с ним с мест одновременно. Врач направлялся к кабинету. Я прикрыла рукой глаза, когда доктор стал говорить Давиду, остановившемуся перед ним. Жив. В реанимации. Тяжелое состояние. Повреждены сосуды корня легкого, само легкое, удалены части разможенных ребер, сердце смещено, массивная кровопотеря… обилие медицинских терминов с пояснениями, все шло мимо.
Жив.
Накатила такая слабость, что слегка пошатнуло. Давид сжал мой локоть.
– Сейчас к нему можн… – умоляюще глядя в глаза врача начала я, но он отрицательно мотнул головой. – Хотя бы издали, прошу вас…
Отказал, что-то объяснял по поводу того, что состояние остается крайне тяжелым и в реанимации сейчас идет интенсивная терапия, что пока нельзя.
Крайне тяжелое состояние. Значит, он балансирует на острие ножа.
Но, как и всякий человек, у которого в полном пиздеце появляется хрупкий лучик надежды я уцепилась за него, культивируя в столп света среди отчаянно холодного мрака.
Надежда. Человеческая слабость. И сила. А в таком состоянии мысли и вовсе работают только на один фронт, который так жаждет сжавшаяся от ужаса душа.
К нему пока нельзя. Значит, позже можно будет. Значит, есть такой вариант, когда станет лучше. Самое главное я услышала.
Я хотела остаться в больнице, Давид настоял на том, что нужно уехать. Я сопротивлялась вяло и недолго, состояние было не то, чтобы спорить, да и в голове каша.
Мы вышли из здания и направились к машинам. Впереди меня шагал Давид, за мной Аслан и четверо мужчин. Резко выступившие вперед, когда в десяти метрах от тротуара на дороге остановился автомобиль и оттуда вышел высокий немолодой мужчина, а с ним еще трое.
Краткий приказ на басурманском и люди Асаевых остановились. Давид вложил мне в руку бутылку и мягко толкнул в сторону. Аслан встал передо мной. У меня ускоренно забилось сердце и похолодели руки, пока те, что приехали неторопливо приближались к спокойно ожидающему Давиду.
Мужчина остановился в полушаге от него. Мрачные типы, приехавшие с ним, в метре за его спиной.
– Нормально там? – голос мужчины глух, напряжен.
Давид долго смотрел ему в глаза. Отвел взгляд. Усмехнулся. И молниеносно, одним сильным ударом в лицо опрокинул мужчину на пол.
Типы которые пришли за мужиком резко шагнули вперед, но мужик зажимая разбитый нос с ненавистью посмотрел на Давида и вскинул руку приказывая своим остановиться.
Напряжение в воздухе напитывало тишину смрадом опасности. Я почувствовала, как из ледяных пальцев вот-вот выпадет бутылка и сжала горлышко крепче. А в разуме шепот, что это можно использовать как оружие. И смотрела на сидящего у ног мужика. Он не вставал. Он видел лицо Давида, видел его глаза. И меня пьянило то, что напитывало карий мрак и заставляло еще крепче стиснуть горлышко. Потому что там, у его ног враг.
– Оружия у меня нет, – Давид посмотрел на людей за спиной мужика, медленно поднял руки ладонями к ним и сделал шаг вперед.
Чтобы так же с поднятыми руками присесть на корточки параллельно и очень близко к сидящему на мерзлой тротуарной плитке мужику, зажимающему нос.
И одним молниеносным движением сдавить одной рукой его горло, а второй дернуть за волосы, заставляя его вскинуть голову и посмотреть себе в глаза, одновременно быстро что-то сказав на басурманском стоящему рядом с ним титанически спокойному человеку.
Тут же подавшего Давиду нож.
– Дернитесь – убью. – Бросил Давид не поднимая глаз на сопровождение, стоящие перед ним на расстоянии меньше метра, и качнул головой на нож, который был в руках у его человека в нескольких сантиметров от его уха. А двигается Давид быстро.
Это понимали все. И застыли.
Мужик на земле дернулся, перехватил руку, стискивающую его горло и Давид сжал сильнее, задумчиво глядя в темные глаза наполняемые страхом. И расслабил, когда тот отпустил его кисть.
Давид все так же задумчиво смотрел в лицо мужчины, с подбородка которого срывалась кровь из разбитого носа и капала на руку Давиду. Заговорил он негромко и очень вкрадчиво:
– В библии сказано, что если кто ударит тебя в правую щеку, то обрати к нему другую. – Его тихий голос разрезал ночную тишину, а в спокойных глазах начинал клубиться мрак. – Хорошее высказывание, упреждающее от падений до уровня ударившего, мотивирующее добром на злобу отвечать, призывающее остаться человеком как бы тебя не били, мораль глубокая очень. Когда не затронута твоя кровь. Там эти посылы как-то на сотый план отходят, а приходит другое – за то, что ты отрубишь руку, посмевшую ударить, платить готов в любом аду. Чуешь, к чему веду, Калина? – Давид внимательно смотрел в напряженные глаза мужчины и тихо фактически прошипел, – я тебе вопрос задал.
– Подумай о последствиях. – Сквозь зубы выцедил Калина, предупреждающе глядя в убито закатившего глаза Давида.
– Я же сказал – в любом аду. Объясню по другому, раз не доходит. Вы же хотели видеть меня и Эмина выше? Знаешь, как поднимусь? Освобожу себе место. Если Эмин умрет, я убью тебя, Калина. Потом Шамая. А перед этим вы оба глядя мне в глаза повторите то, что сказали моему брату, когда не разрешили трогать Нечая, и вот это привело к такому итогу. И приведет еще к тому, что в случае фатального исхода для моей семьи я вашу стаю просто вырежу.
Его слова растаяли в тишине морозной ночи. Мужик тяжело и зло смотрел в его глаза. Сквозь зубы тихо и гундосо выдал:
– Вспомни, с кем ты разговариваешь, и за словами следи, мальчик…
Давид улыбнулся. Спокойно и жутко.
– У моего виска нож. Ты следи за тем, чтобы сейчас он у меня в руке не оказался. Не провоцируй меня, Калина, не надо. Потому что я не смогу остановиться.
Долгая, тянущаяся пауза, бьющая по нервам. Мужик отвел взгляд. Давид повернул голову к тому, что подавал ему нож, глядя ему в глаза твердо и четко произнес:
– Потоки заморозить и закрыть. Я перераспределю так, чтобы ни копейки этим тварям не упало, пока мой брат полностью не встанет на ноги. – Снова посмотрел в лицо мужика, зло и в неверии глядящего в его слегка прищуренные глаза. – Что? Ты думал, что мы вам кольцевые делаем без подстраховки для себя? На чистом энтузиазме и доверии работаем, как последние лохи? Вы же тупые агрессивные твари. Для вас ценны только деньги, значит надо подстраховываться. А еще это значит, что вами очень легко управлять. Сраными бумажками, на которые вы все дрочите. Поэтому у нас всегда были запасные аэродромы на такие вот случаи, когда вы посмеете укусить кормящую руку, дворняги вшивые. Деньги любите, Калина? Теперь поголодаете. Ваши деньжата уйдут на наши аэродромы и там осядут. Если Эмин умрет, – Давид сглотнул, медленно подался вперед, к уху Калины и очень тихо, но очень отчетливо отчеканил. – Я. Вам. Глотки. Перережу. Клянусь. – Отстранился и ровнее и без эмоций продолжил глядя в его глаза. – Дернитесь ко мне на опережение – все ваши потоки рухнут и вы их не найдете, а если сдюжите, то поднять никогда не сможете, я даю гарантию. – Давид убрал руку с его горла и встал с корточек, презрительно глядя на тяжело поднимающегося Калину. – Вы ведь рабы зелени, да, Калина? Теперь вы ночи спать не будете, думая о том, чтобы мой брат выжил. Хоть единожды в жизни о человеке подумаете, а не о своих сраных нулях на счетах. Это урок первый. Второй будет посвящен теме казни. Я лишился отца. Если я лишусь еще и брата, свое бабло вы не увидите, а тебе, Шамаю и вашей падали я предсказал будущее. Не хотите такого урока? Тогда не препятствуйте ничему, что я буду делать. Мне терять нечего, а вам есть. Тонны сраных ярдов против одной человеческой жизни. Иди и передай это стаям и старшим. И начинайте все молиться, шваль, это все, что вам осталось делать. Молитесь, чтобы мой брат выжил, потому что его смерть очень дорого вам обойдется. И так, если не дошло: моя тоже.
Это так странно, слышать такой пиздец и успокаиваться. Причины необъяснимы для расцветающего внутри успокоения. Нет причины. Он сказал пиздецовые слова. Он пообещал, поклялся, а у меня сердце забилось спокойнее, и когда я отдавала ему бутылку в машине, у меня были совсем не холодные пальцы.
Болото, никакой ясности, в голове каша, а нутро в животном успокоении. Дым наших сигарет вплетался во мрак салона, пока за окном проносился город. И я улыбнулась, чувствуя, как внутри сгущается мрак.
* * *
Как только переступили порог квартиры Эмина, меня подкосило. Рим не отреагировал. Он лежал на своем месте и не поднимал головы. Я облокотилась плечом о стену, пытаясь подавить скулеж, глядя на пустое место Доминика. На безразличного Рима.
Давид шагнул к нему и присел на корточки.
– Привет, маленький, – глухо сказал он, оглаживая пса по голове. Не поворачивая ко мне головы спокойно произнес, – Доминик на экспертизе. Его нашли в четырехсот пятидесяти метрах. Застрелили. Но судя по… загрызть одну из швали он успел. И еще двоих покусал. Кровь трех разных человек.
– Нечай? – жадно уставилась в затылок Давида, и едва не взвыла, когда он ровно и без эмоций ответил:
– Не было в машине.
По кухне разливался запах алкоголя и сигаретного дыма. Я сидела в кресле, подобрав под себя ноги, и смотрела в проем двери. На Рима. Все так же лежащего на своем месте. Собаки – единственные существа, способные сознательно отдать жизнь за человека. По телу краткая волна дрожи, изнутри все стало натягиваться и я опрокинула в себя бокал. Давид откинулся на спинку, глядя на тлеющую сигарету в правой и плеснул себе виски.
– Врач сказал, что Эмина при удачно… нельзя транспортировать как минимум неделю. Я заберу его отсюда, как только возможно станет. Тебя тоже. Сюда другие приедут, они никогда не посмеют тронуть, но шакалы местные… со мной поедешь, короче. Поэтому надо пару вопросов решить с твоей собственностью. – Он затянулся и не выдыхая отпил из бокала. Выдохнул кратко и перевел на меня серьезный взгляд. – Я не знаю, когда вы сюда вернетесь, поэтому, если не возражаешь, все твое имущество выставлю на продажу. За два дня купят, переоформим и деньги перейдут на твои счета. Они останутся твоими, несмотря на любой исход.
Я поморщилась и исподлобья посмотрела на Давида, глубоко затягивающегося и с непроницаемым лицом глядящего в выключенную плазму.
– Это он купил…
– Он купил тебе. Ян, давай не будем усложнять, окей? – Давид слегка нахмурился, все так же глядя перед собой. – Я не вывезу если мы с тобой тут демагогии разводить станем возьми-не возьму, его деньги-мне не надо. Мне сейчас очень нужна опора, понимаешь? – Перевел на меня усталый взгляд. – Очень нужна и я брату всегда доверял по части людей. Сейчас я хочу просто забрать свою семью отсюда и обезопасить от всего возможного насколько получится. От всего. Ситуация просто пиздецовая во всех смыслах, у меня и так все внутри… но мне сейчас нужно думать, у меня права нет на срыв и истерики. Я не сделаю ничего, что может навредить тебе и прошу о том же. Поэтому давай просто не будем усложнять. Хорошо?
Я смотрела в стол. Кивнула.
Он вздохнул и откинулся на спинку стула, прикрывая глаза.
– Давид… Нечай.
– Ищут.
– Ты знаешь, что я попрошу. – Тихо, но твердо произнесла я, глядя в его ровный профиль.
Он молчал. Приоткрыл глаза, прищурено глядя в потолок. Закурил вторую. Едва заметно отрицательно мотнул головой и едва слышно, почти шепотом сказал:
– Яна, я понимаю, но не могу. Расписывать почему, не стану. Не усложняй, прошу.
Я сцепила зубы, глядя в стол. Изнутри рвался протест. Но он просил. И он прав, сейчас нельзя усложнять… Забытый в куртке телефон разразился трелью входящего. Я подорвалась с места, уже понимая, что мне не понравится информация. В первом часу ночи ждать хороших новостей не стоит. У меня сбилось сердце, когда я прочитала Линкино имя на экране. Взяла сигареты и вышла из квартиры, поднимая трубку.
Курила на балконе и охуевала. Слушала Линкину подавляемую истерику, сквозь которую она выдавила, что Степаныч впал в кому.
Я услышала чей-то смех перешедший в скулеж и я не сразу поняла, что это срывается с моих уст. Что я сижу на корточках, сжавшись и отстранив телефон. Я не знаю, почему мой голос был ровным, когда я говорила Линке, почему я не могу прилететь сейчас. Хотя нет, знаю. Потому что мой голос был не ровным. Мертвым. Линка всхлипнула, попыталась сдержаться, честно попыталась, но стон сорвался. Ударил по мне, почти разверз под ногами преисподнюю, но права сходить с ума я сейчас тоже не имела. Она начала спрашивать о состоянии Эмина, я с трудом выдавила, что он жив, мысленно умоляя ее ничего не уточнять и она понятливо не стала. Все было ясно по моему голосу.
Когда я закончила звонок, то тупо смотрела в плитку пола. Пыталась собраться, выходило херово. Затушила сигарету и не сразу сообразила, почему смотрю на свою ладонь. У основания большого пальца осталась белая точка шрама. От гвоздя, впившегося в руку, когда я палкой била тварей у подъезда. Тварь, ударившую мою Линку. Кожа начала немного зудеть и покалывать и в мыслях пронеслись совсем другие ассоциации. Жаккардовые полотенца. Сжала руку в кулак и, опустив голову, прикрыла глаза, протяжно выдыхая, но в разуме уже клубился мрак.
Маринку убили.
Убили твари. Маринка просто не вынесла, они ее убили тем… насколько они твари.
Убили Доминика.
Твари убила пса, защищавшего своего хозяина. Вышвырнули на дорогу, хотя самим им там валяться. Простреленными на обочине…
Степаныч в коме.
Твари проломили ему голову, когда он пришел отомстить за обиженную дочь. Не родную, но дочь, которую ударили твари. А они проломили ему голову.
Эмин.
Твари.
Блоки сняты.
Я чувствовала прохладу, тянущуюся по венам. Прохладу, что окутала разум и уже сжирала душу. Нет, блоки не сняты.
Сорваны.
«За то, что ты отрубишь руку посмевшую ударить, платить готов в любом аду».
Я знала, о чем он говорил. Я ощущала это прекрасно. Когда действительно готов платить, за то что отрубишь. А если не позволяют этого сделать, то хотя бы дать палачам оружие. Твое. Хоть как-то принять участие. За это я готова заплатить. В любом аду. Готова заплатить любую цену, только бы принять участие, хотя бы косвенно. Кровь за кровь.
Я зашла домой. Давид все так же сидел в кухне, быстро отвечатая на почти беспрерывно входящие сообщения. Я выдвинула ящик со столовыми приборами. И долго смотрела на лезвие ножа. Взяла, чтобы положить на столешницу у руки Давида. Он отложил телефон и посмотрел на нож. Я ровно произнесла:
– Оригинальное японское производство, кованая сталь, не затупляется, не скалывается, не ржавеет. Мясо режет как масло. Такие используют на профессиональной кухне, очень ценятся. Купила с первой зарплаты, использовала редко, все жалко было.
Он смотрел на широкое лезвие с непроницаемым лицом, а потом перевел долгий взгляд мне в глаза. Затягивающаяся пауза и он все-таки едва заметно кивнул. Понял. Принял. Негромко произнес:
– Я его не верну.
Прикрыла глаза, подавляя досаду и порыв попросить изменить его решение вопреки здравому смыслу и логике.
– Я поняла. – Тихо прошептала я, решительно глядя в его глаза. Решительно и спокойно. Это не эмоции и не мольба, это мой выбор. Осознанный. – Мне достаточно того, что им воспользуются.
– Воспользуешься. – Негромко поправил он и потянулся к пачке сигарет. – Я воспользуюсь. Попытайся уснуть, подниму рано.
Закинула пару снотворных и на слабых ногах пошла в спальню. Остановилась в коридоре и подозвала Рима. Ротвейлер шел за мной в комнату не поднимая головы, тоже на слабых лапах. Его тоже жрало внутри. Как и нас всех. Позвала на постель, обняла и вжалась лицом в теплую холку. Телам теплее, в душах холоднее. Мы остались одни.
* * *
Давид разбудил ранним утром. Сознание обрушилось в ужас реальности и я резко села на постели, вглядываясь в его осунувшееся лицо.
– Без изменений. – Он выдохнул и отвел взгляд, присаживаясь на край и подаваясь вперед, свешивая кисти с разведенных колен. Прикрыл глаза и негромко продолжил. – Вообще. В себя не приходил и пока не дадут, держат в медикаментозном сне. Перевели в отдельный бокс, там индивидуальный пост, охрана… К нему не пустят, у него состояние… не дай бог рядом чихнешь, пиздец… – Перевел взгляд на меня, прикусившую губы до боли. – Там есть окно с коридора, но Эмин… Ян, истерики вообще ни к чему, ты меня поняла? Яна, ты поняла меня? – Я судорожно кивнула, Давид сглотнул и продолжил. – Никаких истерик. Через час врачи прилетят из Москвы, вечером пара светил из Берлина. Ночью оборудование прилетит… Вытянем. Главное перейти рубеж, там вытянем.
Я закрыла лицо ладонями. Давид попросил налить кофе и ушел выгуливать Рима. Пила молча, а ему безостановочно звонили. Разговаривал на русском, осетинском и неожиданно, но немецком. На выходе из квартиры сказал, что к Эмину поедем не сразу. Нужно решать с собственностью и решать срочно. Я безразлично кивнула.
Но сначала предстояло самое сложное – забрать Доминика. И похоронить.
Давид, забрав его из бюро судмедэкспертизы нес к машине на руках. Я не могла отпустить взглядом тело, завернутое в какую-то старую простыню. Не разрешил смотреть, после экспертизы… его вскрывали, чтобы взять содержимое желудка, зашивали криво.
Подлесок за городом. Промерзлую землю копали долго. Давид положил Доминика и долго сидел на корточках на краю ямы. Меня начала мелко бить дрожь, начиналась истерика, потому что он положил его все так же в простыне.
– Давид, пожалуйста… – сквозь зубы выдавила я, стоя рядом с ним и не в силах отвести взгляда от тела.
Он потянулся и откинул с морды ткань. Я присела рядом, дрожащими пальцами оглаживая мордочку с закрытыми глазами. Он казался таким маленьким, таким… хотелось вжаться в него, ценой собственной жизни спасшего хозяина.
Мы долго курили в машине, потом Давид дал разрешение трогать и понеслось.
Несколько пунктов остановки. Я, он, его люди, подписи на документах. Эмин молодец. На меня не только квартиры и ресторан были оформлены. У меня еще, оказывается, несколько автомобилей есть и пара ИП с услугами по ремонту техники и отделке помещений, и даже магазины. Ну, как магазины. В составе учредителей организации имеющей торговую сеть. Вроде и смешно и переебать кому-то хочется. Нет, не потому, что на меня столько оформлено, а потому, что я знала дла чего.
«…у тебя три месяца… мне нужно качество».
«… я у тебя не вижу. И видеть. Никогда. Не желаю».
Ресторан на набережной. После того, как я вывела бы до идеала, за этим бы последовала прочая моя собственность с лозунгом «сделай качество» ибо «моя жена, соответствуй».
«Саморазвитие наше все. В этом мы с вами схожи».
Все его фразы имеют смысл, а когда приходит время, то понимаешь всю глубину, заложенную, на первый взгляд, в однозначные слова.
Я знала, что жизнь с ним будет не легка, но чтобы настолько увлекательна… Болезненный укол в сердце, что этого может никогда не случиться.
Подпись в последнем договоре и никотин в венах и выдохе в окно. Уготованный путь к пьедесталу, но без знающих рук королевский расклад не получить, ибо вероятность менее одного процента. Эмин потрясающе составляет комбинации, но только в его пальцах это имеет смысл и силу. Только в его.
Время близилось к десяти. Я сидела на заднем сидении рядом с Давидом, изредка притрагивающегося к черному рому и полностью погруженного в бесчисленные документы, планшет, телефонные разговоры. Курил он часто, я нет. Мне хватало того, как он дымил. Я с ним так брошу, наверное.
– Да пошли все на хуй, заебали. – Резюмировал он, закончив очередной звонок, поставил телефон на беззвучный, сложил документы в аккуратную стопку и положил на сидении между нами. Пригубил ром и положил телефон на колено, наблюдая за входящими и дымя в окно.
Незнакомый мужик за рулем у него был типа Аслана у Эмина. То бишь и водитель и секретарша и охрана и еще непонятно кто. Неожиданно, но славянской внешности. Улучив момент, когда Давид взял перерыв, негромко и ровно произнес:
